После утраты

Иллуги проснулся от солнца, бьющего в глаза. Кто-то — Герта, должно быть — открыл ставни, и теперь золотые лучи заливали комнату, согревая одеяло. Он лежал с закрытыми глазами, и первое, что ощутил, — запах. Озон и сосна. Гроза и лес. Он пропитал подушки, одеяло, его волосы, его кожу. Запах Флинса. Иллуги открыл глаза. Флинс сидел на стуле у окна, откинувшись на спинку, и смотрел на него. Руки сложены на коленях, лицо спокойно, но в глазах — напряженное ожидание. Словно он ждал приговора. Блокатор на месте — запах приглушен, но все равно узнаваем. Сюртук застегнут на все пуговицы, волосы собраны в низкий хвост. Идеальный дворецкий. Словно он не выламывал дверь три дня назад. Словно не рычал, вжимая Иллуги в матрас. Словно не шептал «я люблю тебя» в темноту. — Доброе утро, господин. Как вы себя чувствуете? Иллуги молчал. В груди смешалось столько всего — злость, обида, смущение, и еще что-то теплое, пугающее, чему он не хотел давать имя. — Течка прошла, — сказал он наконец, голос глухой и безжизненный. — Можете идти. Флинс кивнул. Не дернулся, не приблизился, не сказал ни слова в оправдание. Встал, поклонился — низко, как слуга господину — и направился к двери. Иллуги смотрел ему в спину. Прямую, напряженную. Руки сжаты в кулаки. Волосы собраны так туго, что наверняка болит кожа. Смотрел и чувствовал, как что-то рвется внутри, кричит: останови, не дай уйти. — Флинс. Он замер у двери. Не обернулся. Плечи напряжены, пальцы разжимаются и сжимаются. — Я… Слова застряли в горле. Слишком много всего — невысказанного, непрощенного, того, что он не умел называть. — Я знаю, — тихо сказал Флинс. И вышел. Дверь закрылась. Иллуги остался один. С запахом Флинса в подушках. С его следом на коже. С его словами, которые все еще звучали в ушах. Он закрыл глаза и почувствовал, как слезы текут по щекам. Не от злости. Не от обиды. От того, что не знал, что делать с этим чувством, разрывающим его изнутри. От того, что хотел простить — и не мог. Флинс не появлялся в его комнате следующие два дня. Иллуги знал, что он в доме — чувствовал запах, приглушенный, но различимый, — но Флинс не входил. Не стучал. Не стоял за дверью, как в прошлый раз. Он давал пространство. Ждал. Иллуги ненавидел его за это. За терпение. За то, что он не давил. За то, что был идеальным — и за то, что это было частью контракта или нет, Иллуги не мог понять. На третий день он решил спуститься в библиотеку. Не ради Флинса. Ради книг. Ради того, чтобы перестать лежать в кровати, которая пахла им, и думать о том, что было и что могло быть. Оделся медленно, избегая зеркала. Знал, что выглядит плохо — бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Течка вымотала, а дни после — еще больше. Коридоры пустовали. Слуги разошлись по делам, и Иллуги был благодарен за это. Не хотел разговоров. Не хотел вопросов. Не хотел чужих взглядов. Он свернул в коридор, ведущий к библиотеке, и остановился. В конце, у окна, стояли двое. Флинс — в черном сюртуке, с идеальным хвостом — и Мира. Молодая служанка-омега, которую Герта взяла месяц назад. Иллуги почти не замечал ее — тихая, незаметная, всегда с опущенными глазами. Но сейчас она не была незаметной. Она стояла ближе, чем позволяли приличия, лицо оживленное, улыбчивое. Что-то говорила ему тихим, воркующим голосом. Флинс слушал, руки за спиной, не отстраняясь. Иллуги замер. В груди кольнуло — остро, неприятно. Ревность? Нет. Не может быть. Он сам прогнал Флинса. Сказал, что не хочет его видеть. Флинс волен говорить с кем угодно. Но он не мог двинуться дальше. Не мог отвести взгляд. Мира коснулась его плеча — легко, почти невесомо. Флинс склонил голову в вежливом жесте. Она рассмеялась. Иллуги сжал кулаки. Она заметила его. Он видел, как ее взгляд скользнул по коридору, задержался на нем, и она поняла, что он смотрит. Но не подала виду. Не отступила. Не опустила глаза, как положено служанке. Вместо этого она сделала то, от чего кровь застыла в жилах. Ее пальцы обхватили галстук Флинса. Медленно, уверенно. Натянули. Флинс, не ожидая, наклонился вперед. Она приподнялась на носки, и их губы встретились. Не в щеку. В губы. Иллуги видел, как она прижалась к нему всем телом, как ее ресницы опустились, как рука скользнула с галстука к затылку, запуталась в волосах у основания хвоста. Видел, как Флинс замер — окаменел, не отстраняясь, не отвечая, но и не отталкивая. Как секунда сменялась другой, и еще одной, и еще. Слишком много. Он стоял, не в силах двинуться, не в силах дышать. Свет из окна падал на их сплетенные фигуры, делая этот миг почти красивым — и от этого еще более невыносимым. Когда Мира отстранилась, ее пальцы все еще лежали на его затылке. Она смотрела на него, будто ждала чего-то. Флинс стоял неподвижно, руки за спиной сжимались и разжимались, плечи напряжены, челюсть сжата. Она что-то прошептала — так тихо, что Иллуги не услышал, — и только тогда отпустила. Отступила на шаг. Улыбнулась — светлой, невинной улыбкой, которая не имела ничего общего с невинностью. И только тогда посмотрела на Иллуги. Прямо. Спокойно. В ее темных глазах не было ни страха, ни вины. Только легкое удовлетворение — как у кошки, которую видели, но которой все равно. Она поклонилась — неглубоко, почти небрежно — и ушла, исчезнув за поворотом. Флинс повернулся. Иллуги стоял, смотря на это. Дворецкий увидел его. Тот стоял в двадцати шагах, бледный, с кулаками, сжатыми так, что ногти впивались в ладони. Смотрел так, как не смотрел даже в тот день, когда узнал о контракте. — Господин, — Флинс шагнул вперед, его непроницаемое лицо вдруг стало открытым, встревоженным. — Иллуги, это не… — Не надо. — Голос Иллуги был ровным. Слишком ровным. Внутри все кипело, лед, сковавший грудь в библиотеке, трескался, и под ним — не вода, а огонь. — Я все видел. — Ты видел, как она… — Флинс шагнул ближе, руки поднялись, словно для прикосновения, но замерли в воздухе. — Она подошла ко мне. Я не приглашал. Я не… — Ты не отстранился. — Голос дрогнул, и Иллуги ненавидел себя за эту слабость. — Она поцеловала тебя. В губы. Ты стоял. Позволил ей. — Он замолчал, не в силах продолжать. Не хотел произносить это вслух. Не хотел признавать, что это причиняет боль. Такую, какой не было даже тогда. — Я не знал, что она собирается это сделать, — Флинс сделал еще шаг. — Я думал, она говорит о работе. Я был в шоке. — В шоке? — В голосе Иллуги появилась горечь. — В шоке так долго, что она успела… — Он не договорил. Перед глазами стояла картина: ее пальцы в волосах Флинса, их губы, сомкнувшиеся в поцелуе. — Сколько это длилось? Две секунды? Пять? Десять? Я потерял счет. Флинс молчал. Лицо бледное, в глазах — боль. Но он не оправдывался. Не говорил, что это ничего не значило. Просто стоял, и его молчание было страшнее любых слов. — Я замер, — сказал он наконец, голос глухой. — Ты прогнал меня. Сказал, что не хочешь меня видеть. Я пытался дать тебе пространство. И когда она… когда она поцеловала меня, я не знал, имею ли право отстраняться. Имею ли право вести себя как твой альфа, когда ты сама не знаешь, хочешь ли быть моей омегой. Каждое слово было как нож. — Ты думал, что не имеешь права не целоваться с другими? — голос Иллуги стал ледяным. — Думал, что мое «уйди» означает «иди и целуйся со служанками у меня за спиной»? — Нет. — Флинс шагнул вперед, кулаки сжаты. — Нет, Иллуги. Я не хотел этого. Я не хочу никого, кроме тебя. Я был растерян. Не знал, как поступить. И пока я думал, она… — Она успела это сделать. — Иллуги смотрел на него, и в груди разрывалось что-то — нежность и боль, любовь и обида, все смешалось в тугой комок. — И ты не отстранился. Не оттолкнул. Не сказал ни слова. Ты просто стоял. — Это длилось не больше трех секунд, — голос Флинса дрогнул. — Трех секунд. — Иллуги усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я стоял и смотрел, как другая омега целует моего альфу. И ты хочешь, чтобы меня утешило, что это длилось всего три секунды? Тишина. Только их дыхание — его прерывистое, частое, и дыхание Флинса, тяжелое, сбивчивое. — Зачем она это сделала? — спросил Иллуги, голос почти безжизненный. — Ты знаешь? Флинс провел рукой по лицу — в этом жесте было столько усталости, что у Иллуги сжалось сердце. — Я не знал, — сказал Флинс. — Я думал, она говорит о работе. Спросила о расписании, о сменах… я слушал вполуха. Я думал о тебе. Всегда о тебе. А потом она схватила меня за галстук, и… я не успел среагировать. — Не успел? — Иллуги покачал головой. — Ты — бывший капитан. Прошел через засады, бои, смерть. И не успел среагировать на поцелуй служанки? Флинс молчал. Челюсть сжата, желваки ходят под кожей. — Я не на поле боя, — сказал он наконец, голос низкий, сдержанный. — Не ожидал нападения от девушки-омеги, которая принесла мне чай. Я был не готов. И да, растерялся. Потому что все, о чем я мог думать в последние дни, — это ты. И когда она поцеловала меня, единственное, что я почувствовал, — что это не ты. Не твои губы. Не твой запах. Я замер. Потому что хотел, чтобы это была ты. И понял, что это не ты. Слезы подступили к глазам. Иллуги не позволял им пролиться. — Ты должен был оттолкнуть ее. Сказать, что это неуместно. Подумать о том, что я увижу. Что почувствую. — Я знаю. — Флинс шагнул вперед, руки поднялись, но замерли, не решаясь коснуться. — Я знаю, Иллуги. И не могу оправдать себя. Не могу сказать, что поступил правильно. Не могу сказать, что не сделал тебе больно. Сделал. И мне жаль. Так жаль, что нет слов. Он опустился на колени. Прямо в коридоре, на холодном каменном полу. Смотрел снизу вверх, и в его глазах не было ничего, кроме боли и любви. — Я не хочу никого, кроме тебя. Не хотел ее. Не хочу никого. Хочу только тебя. Просыпаться рядом с тобой. Чувствовать твой запах. Слышать твой голос. — Голос сорвался. Иллуги смотрел на него сверху вниз — на огромного, сильного человека на коленях перед ним, как перед алтарем. Сердце колотилось так, что казалось, выскочит. — Встань. Не надо на коленях. — Останусь на коленях, — сказал Флинс. — Потому что провинился. Потому что сделал тебе больно. Потому что заслужил. — Я сказал, встань. — В голосе появилась резкость. — Не хочу, чтобы ты стоял на коленях. Хочу, чтобы ты сказал, что будешь делать, чтобы это не повторилось. Флинс медленно поднялся. Бледный, руки дрожат, но стоит прямо, глядя в глаза. — Поговорю с ней. Скажу, что это неуместно. Что я не свободен. Что мое сердце принадлежит другому. Если не поймет — попрошу Герту перевести ее в другое крыло. Или уволю. — Уволить? За один поцелуй? — За неуважение к господину дома. — Голос Флинса был твердым. — Она знала, что ты смотришь. Сделала это нарочно, чтобы сделать тебе больно. Это не просто поцелуй. Это намеренное причинение вреда. Иллуги молчал. Напряжение в груди ослабевало, но не полностью. Что-то еще держало, не давало расслабиться. — Ты не отстранился, — сказал он, и в голосе не было обвинения — только боль. — Она поцеловала тебя в губы. Ты стоял. Позволил ей. Это было больнее, чем контракт. Флинс закрыл глаза. Лицо исказилось, словно от физической боли. — Прости, — прошептал он. — Не хотел сделать тебе больно. Я люблю тебя. С того самого дня, как ты посмотрел на меня в дверях. И буду любить всегда. Даже если ты никогда не простишь. Даже если прогонишь сейчас. Слезы, которые Иллуги сдерживал так долго, наконец полились. Он не пытался их остановить. — Не хочу тебя прогонять. Хочу, чтобы ты был рядом. Но не могу забыть, как она целовала тебя. Не могу перестать видеть это. Флинс шагнул к нему. Осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся щеки, стирая слезу. — Тогда смотри на меня. — Голос низкий, серьезный. — Смотри на меня, а не на нее. Я здесь. С тобой. И эти губы, — он коснулся своих губ пальцами, — они целовали только тебя. И будут целовать только тебя. Если ты позволишь. Иллуги смотрел на его губы — сухие, с трещинкой посередине, такие знакомые, такие желанные. Дыхание стало прерывистым. — А если не позволю? Флинс улыбнулся — грустно, но с теплом. — Тогда буду ждать. День, месяц, год. Буду рядом. Буду смотреть на тебя. Дышать твоим запахом. И ждать. Потому что ты стоишь того, чтобы ждать. Иллуги протянул руку. Пальцы дрожали, когда коснулись лица Флинса — щеки, колючей от щетины, скулы, твердой, как камень, уголка губ. — Поцелуй меня. — Голос был едва слышен. — Сотри ее поцелуй. Сделай так, чтобы я забыл. Флинс наклонился. Их губы встретились — нежно, медленно, так, как целуют то, что дороже жизни. В этом поцелуе не было грубости, спешки. Было обещание. Искупление. Любовь. Иллуги закрыл глаза. Образ Миры, целующей Флинса, блекнул, стирался, исчезал. Остался только Флинс, целующий его. Флинс, смотрящий только на него. Флинс, принадлежащий только ему. Когда они оторвались друг от друга, Иллуги дрожал. — Этого достаточно? — голос Флинса был хриплым. — Пока да. — Иллуги почти улыбнулся. — Но, может быть, позже… попрошу повторить. Флинс улыбнулся — широко, открыто, как умел только с ним, — и прижался лбом к его лбу. — Всегда. Когда захочешь. Всегда. Флинс нашел Миру в прачечной. Она разбирала белье, движения ленивые, неторопливые. Когда он вошел, подняла голову и улыбнулась — той же светлой, невинной улыбкой. — Господин Флинс. Пришли помочь? — Что это было? — Голос жесткий, без обычной вежливости. — Там, в коридоре. Зачем? Мира моргнула. Улыбка не изменилась, но в глазах появилась настороженность. — Не понимаю, о чем вы, господин Флинс. Я просто… — Знаешь, о чем. — Флинс шагнул ближе. — Ты видела, что господин Иллуги смотрит. И поцеловала меня. В губы. Зачем? Мира молчала. Пальцы перебирали белье, раскладывая по стопкам. Когда заговорила, голос был тихим, но в нем появилась сталь. — Думаете, я не вижу, что происходит? Не чувствую, как вы смотрите на него? Как он смотрит на вас? Все в доме знают. Герта, кухарка, конюхи. Все, кроме вас двоих, знают, что вы принадлежите друг другу. — Это не ответ. — Это ответ. — Она подняла голову, в темных глазах — холодная, расчетливая злость. — Он омега. Вы альфа. Могли бы быть парой, быть счастливы. Но вместо этого ходите друг вокруг друга, как слепые котята. Он прогнал вас? Из-за контракта? Из-за того, что ваши чувства были куплены? Флинс напрягся. — Откуда… — Слышала. — В ее голосе появилась горечь. — Вы говорили в библиотеке. Я была в соседней комнате, дверь была открыта. Слышала все. Как он кричал на вас. Как вы умоляли. Как сказали, что любите его. Она шагнула к нему. В глазах — что-то опасное. — Я подумала, что вы идиот. — Голос стал жестче. — Вы — альфа. Бывший капитан. Видели смерть, командовали людьми, прошли через ад. А теперь стоите на коленях перед избалованным омегой, который не знает, чего хочет, и молите о прощении. Это жалко, господин Флинс. — Ты переходишь границы. — А вы? — Она не отступала. — Вы перешли все границы, когда согласились на этот контракт. Продали себя. Продали свои чувства. А теперь удивляетесь, что он не доверяет вам? Не знает, правда это или ложь? Она остановилась в шаге. Лицо бледное, в глазах слезы, которые она не позволяла пролиться. — Я омега. Знаю, что значит ждать альфу, который никогда не придет. Смотреть, как он выбирает кого-то другого. Я видела, как вы смотрели на него в первый день. Как ваше лицо изменилось. И знала, что никогда вы не посмотрите на меня так. Ни на кого. Только на него. — Мира… — Я хотела, чтобы он увидел. — Голос дрогнул. — Чтобы понял, что вы не только его. Что можете быть с кем-то другим. Что он не единственный. Думала, если увидит, что вы целуетесь со мной… что вы позволяете мне… — Она замолчала, лицо исказилось. — Но вы не целовали меня в ответ. Просто стояли. Как истукан. Это было унизительно. Потому что даже когда я держала вас за галстук, даже когда целовала, вы не смотрели на меня. Смотрели сквозь. Как будто меня не существовало. Флинс молчал. В его глазах не было злости — только понимание и грусть. — Я не могу быть тем, кого ты хочешь. — Голос мягкий, но твердый. — Я уже отдал свое сердце. И даже если бы Иллуги прогнал меня навсегда, даже если бы никогда не захотел видеть, я не смог бы быть с другим. Не потому, что я альфа, и не потому, что он омега. А потому, что он — это он. И никто не сможет заменить. Мира стояла, опустив голову. Плечи дрожали. — Я знаю. — Голос едва слышен. — Знала с самого начала. Просто… нужно было услышать это от вас. Чтобы поверить. Чтобы перестать надеяться. Она вытерла глаза рукавом, подняла голову. Лицо спокойное, но в глазах все еще слезы. — Вы скажете ему? О том, что я сделала? Зачем? — Должен. Он имеет право знать. Мира кивнула. — Тогда скажите. И скажите ему… скажите, что я сожалею. Не хотела сделать ему больно. Просто… дура, которая не умеет проигрывать. Она улыбнулась — грустно, кривовато, но искренне — и вернулась к белью. Флинс постоял еще немного, глядя на ее склоненную голову, и вышел. Иллуги сидел в библиотеке, уткнувшись в книгу, которую не читал. Когда в дверь постучали, сердце ушло в пятки. — Войдите. Вошел Флинс. Один. Без подноса, без доклада. Закрыл за собой дверь, остановился у порога. — Я поговорил с ней. Иллуги отложил книгу. Руки дрожали — он спрятал их под стол. — И? — Она сделала это нарочно. — Голос спокойный, но слышится усталость. — Знала, что ты смотришь. Хотела, чтобы ты приревновал. Чтобы понял, что хочешь меня. Или чтобы я понял, что могу быть с кем-то другим. Она сама не знала, чего хотела. Просто… она была влюблена в меня. Или думала, что влюблена. — Влюблена? — Голос Иллуги был глухим. — Была. — Флинс встретил его взгляд. — Я сказал ей, что мое сердце принадлежит другому. Что даже если этот другой никогда не захочет меня, я не смогу быть ни с кем. Она поняла. Сожалеет. О том, что сделала. О том, что сделала тебе больно. Иллуги молчал. Напряжение в груди ослабевало, но не до конца. — Ты не отстранился. — В голосе не было обвинения — только боль. — Она поцеловала тебя в губы. Ты стоял. Позволил ей. Флинс опустился на колени. На ковер перед креслом. Лицо бледное, глаза — серые, глубокие, полные боли. — Не знаю, почему не отстранился. — Голос тихий. — Может, потому что был растерян. Может, потому что не знал, имею ли право. Может, потому что хотел, чтобы это была ты. Не знаю. Знаю только одно: не хотел ее. Не хочу. Хочу только тебя. И сделаю все, чтобы ты поверил. — Встань. Не надо на коленях. — Останусь на коленях. — Голос твердый. — Пока ты не скажешь, что веришь мне. Или пока не скажешь, чтобы я ушел. Буду ждать. Сколько нужно. Иллуги смотрел на него — на огромного, сильного человека на коленях перед ним, как перед алтарем. Лед в груди таял. Не сразу. Не полностью. Но таял. — Верю. — Голос едва слышен. — Верю, что не хотел ее. Верю, что хочешь меня. Просто… не могу забыть, как это выглядело. Ее губы на твоих губах. Ее пальцы в твоих волосах. Флинс поднялся с колен. Медленно, осторожно. Опустился на корточки перед креслом, так что их лица оказались на одном уровне. Руки легли на подлокотники, заключая Иллуги в кольцо, не касаясь. — Смотри на меня. — Голос низкий, серьезный. — Я здесь. С тобой. И эти губы целовали только тебя. И будут целовать только тебя. Если ты позволишь. Иллуги смотрел в его глаза. Протянул руку. Пальцы коснулись губ Флинса — сухих, с трещинкой посередине. — Поцелуй меня. Сотри ее поцелуй. Чтобы я забыл. Флинс наклонился. Поцелуй был медленным, глубоким, таким, от которого мир перестает существовать. Иллуги закрыл глаза и отдался этому ощущению — теплу, вкусу, запаху. И чувствовал, как образ Миры блекнет, стирается, исчезает. Остается только Флинс. Когда они оторвались друг от друга, в комнате было тихо. — Достаточно? — спросил Флинс, голос хриплый. — Пока да. — Иллуги коснулся его щеки. — Но, может быть, позже я попрошу повторить. Флинс улыбнулся — широко, открыто, как умел только с ним. Прижался лбом к его лбу. — Всегда. Когда захочешь. Всегда. Они сидели так долго — Флинс на корточках перед креслом, Иллуги, склонившийся к нему. Между ними было всего несколько дюймов, которые больше не нужно было преодолевать. Потому что они выбрали друг друга. Потому что ни контракт, ни обида, ни чужие губы не могли разрушить то, что было между ними. Осталась только правда. И это стоило того, чтобы ждать.