Слишком живой

Казалось, жизнь Кейна наладилась, жители цирка его больше не ругали, не пытались как-то обидеть или оскорбить, начали хвалить его приключения. Всё время он проводил за идеями для новых приключений, он хотел угодить всем, чтобы его хвалили, чтобы слышать, что он всё это делает не зря, что всем нравится, все счастливы. И сам конферансье был счастлив от возможности радовать других и от признания. Признания, которого он всегда так желал, которого не получал ни разу за всё время своего существования. Каждая его попытка была неудачной, его не замечали, не хвалили, не говорили о том, что всё не зря, всё получается. Но что-то его напрягало. Он бесконечно придумывал идеи, не вылезая из кабинета, перестал общаться с Пузырьком, больше не пытался получить внимание от жителей цирка. Он лишь работал над приключениями не отдыхая, не давай себе перерывов. Любой человек выгорел бы от такого, особенно учитывая, что всё же Кейн был на половину человеком. Но он не выгорал, он не уставал, однако в какой-то момент больше не смог создавать приключения. Идеи в голове оставались, он запоминал их, но творить всё равно не мог. Через силу пытался, но как только начинал, не мог сделать ничего. Лишь сидел и смотрел в одну точку. В голове была куча мыслей и большинство из них весьма удручающие. Мысли о том, что раз он больше не может творить, значит бесполезен, о том, что его больше никто не похвалит, что его вновь перестанут замечать. Он всегда старался взвалить всё на себя, сделать всё самостоятельно и не привык просить о помощи, ведь чувствовал, что это его долг, его обязанность и если это сделает кто-то другой, значит сам Кейн бесполезен. Даже когда эмоции били через край, он просто закрывался в кабинете и выгонял всех, даже Пузырька, с которым они, казалось бы, отдельно существовать не могут. Мысли давили на голову, хоть головой огромную челюсть с глазами и можно было назвать с натяжкой, но всё же давление ощущалось примерно так же. Пальцы судорожно дёргались, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, что будет похоже на нормальное приключение, но всё было не то и каждый кусочек приключения появлялся с интервалом в несколько минут, в которые конферансье просто замирал, прокручивая огромный поток мыслей, среди которых были как идеи, так и новые причины загнать себя в угол. И он загнал. Кейн перестал выходить из кабинета совсем, приключений больше не было, ведь он не мог заставить себя их придумать и тем более создать, хотелось хоть на секунду сбежать от этого давящего чувства приближающегося ужаса. Он не мог понять в чём была проблема, но всё его тело кричало о том, что скоро что-то случится. Живот крутило до тошноты, цифровое сердце билось как бешенное, периодически начиная показывать. По началу это было еле заметное ощущение, но после боль стала практически невыносимой. Казалось, кто-то изнутри пытается разрезать плоть ножом, чтобы выбраться наружу. Мысли с каждым днём были всё страшнее. Они кричали о том, что Кейн никому не нужен, что все его любят только счастливым и никаким больше, что никто никогда не согласится ему помочь, что он должен просто пропасть, не появляться, не нагружать других своими проблемами, своим состоянием, ведь он лишь сделает хуже для жителей цирка, о счастье которых переживал и эта мысль сводила с ума. Нельзя показываться, нельзя выдавать себя, нужно быть весёлым, продуктивным, идеальным, никто не примет меня другим, никто, ведь нельзя быть грустным, нельзя показывать, что есть проблемы, иначе он либо сделает хуже остальным тем, что они будут за него волноваться, либо получится так, что его вскроют именно в том месте, где больно и тогда станет совсем невыносимо. В эти моменты конферансье жалел, что не может рассеяться. Да, это, по сути смерть, но это намного лучше, чем сутками напролёт находиться в подобном состоянии. Он уже не знал сколько времени прошло, сколько времени он здесь один, сколько времени просто сидит в тёмном углу, не давая никому узнать о своём истинном состоянии. И на смену мыслям о вреде другим пришло то, что никто ведь даже не пытается узнать в порядке ли он. Никто не пытается узнать где Кейн, что с ним, почему он не появляется, никто даже не пытается искать способы связаться. Никто даже банально не попытался позвать его. Это било ещё больнее, ведь теперь в голове были мысли о том, что он никому не нужен, что никто не волнуется, никому нет дела до того, что с ним, всем нужен лишь весёлый, изобретательный конферансье, который в любой ситуации остаётся позитивным, не смотря ни на что, у которого нет своих эмоций, нет своих переживаний, нет ничего, что могло бы негативно влиять на него. У него нет права на ошибку, нет права на эмоции, нет права страдать или плакать, нет права просто быть живым. Больше всего било то, что даже его создатель, который в любой ситуации был не против с ним поговорить, посмеяться над его шуткой или даже банально улыбнуться Кейну, находясь в любом состоянии, не пытался никак связаться со своим творением. А разве он когда-то пытался? Точно, нет. Конферансье всегда первый ко всем подходил, первый просил внимания, всегда интересовался об интересах, увлечениях, жизни, здоровье и эмоциях других, но никто не спрашивал о том, как он сам себя чувствует. Могли ради приличия задать такой вопрос в ответ, но он никогда не звучал искренне, никогда не звучал как забота, он звучал лишь как попытка отделаться от навязчивого существа. Всем плевать, никто не вспомнит, никто не захочет вспоминать, никто никогда не придёт первый.