Там, где кончается память

Солнце только начинало подниматься над Мардином, когда Джихан открыл глаза. Первые лучи, ещё робкие, золотисто-розовые, пробивались сквозь неплотно задвинутые шторы, ложась на пол длинными полосами света, в которых танцевали мельчайшие пылинки. Где-то в саду запела птица — сначала тихо, неуверенно, потом всё громче, словно приветствуя новый день. Но Джихан не слышал её. Он лежал в своей комнате — один, как и все последние недели, — и смотрел в потолок, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. Алья спала в соседней комнате. Всего в нескольких метрах от него. За одной стеной. Но между ними была пропасть — не из бетона и арматуры, а из потерянных лет, стёртых воспоминаний, забытых прикосновений. Он не помнил, как это было раньше — просыпаться рядом с ней, чувствовать тепло её тела, слышать её дыхание, ощущать, как её рука лежит у него на груди, а её волосы щекочут его подбородок. Эта интимность, такая простая и естественная для любой пары, была потеряна вместе с памятью. И он не знал, имеет ли право её вернуть. Имеет ли право войти в её комнату, лечь рядом, обнять — или это будет вторжением в чужую жизнь, жизнью самозванца в теле человека, которого она любила? Он не знал. И это незнание было хуже любой физической боли. Но сегодня что-то было иначе. Он проснулся с ощущением, что видел сон — яркий, живой, почти осязаемый, полный образов, которые таяли, как утренний туман, стоило ему открыть глаза. Он пытался удержать их, схватить, зафиксировать — но они ускользали сквозь пальцы, оставляя после себя только смутное, сладкое томление в груди. Он помнил только одно: её лицо. Близко-близко, почти касаясь губами его губ. Её глаза — тёмные, глубокие, с длинными ресницами — смотрели на него с такой любовью, с такой нежностью, что у него перехватывало дыхание даже сейчас, наяву. И запах — тот самый, который преследовал его последние дни, пробивался сквозь пустоту сознания, как луч света сквозь трещину в стене. Жасмин и дождь. Что-то сладкое, цветочное и одновременно свежее, как первая весенняя гроза. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, по короткой щетине, покрывающей щёки. Простыня сползла, открывая голый торс — бледную кожу, ещё хранящую следы аварии: синяки, которые почти прошли, и тонкий шрам на боку, где хирурги останавливали внутреннее кровотечение. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали мелкой, нервной дрожью. Он не понимал, что с ним происходит. Это были воспоминания? Те самые, которых он ждал с таким отчаянием, которые врачи обещали, но в которые он почти перестал верить? Или его больной мозг, уставший от пустоты, создавал иллюзии, чтобы заполнить зияющую чёрную дыру там, где раньше была жизнь? Он закрыл глаза, пытаясь вернуть образ. И на мгновение — всего на одно бесконечное мгновение — ему это удалось. Её лицо. Её улыбка. Её губы, приоткрытые в лёгкой, чуть насмешливой улыбке. Он снова почувствовал тепло её дыхания на своей коже. Он снова ощутил, как его сердце пропускает удар. — Алья, — прошептал он в пустоту комнаты, и это имя прозвучало в его устах не как вопрос, не как сомнение, а как утверждение. Как молитва. Как обещание. Он не знал, откуда взялась эта уверенность. Но она была. И она грела его изнутри, как маленький огонёк в бесконечной темноте. --- День тянулся медленно — так медленно, что, казалось, время застыло, превратившись в густую, вязкую патоку, в которой увязали мысли, чувства, надежды. Джихан работал в особняке, разбирая документы по делу Эджмеля. Прокуратура наконец заинтересовалась деятельностью старого врага, и теперь нужно было действовать быстро, собранно, не давая ему ни единого шанса замести следы. Кадир приносил бумаги, звонил адвокатам, организовывал встречи, согласовывал показания. Всё шло по плану — чётко, слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Но мысли Джихана были далеко. Он сидел за столом, глядя в окно, и перед его внутренним взором снова и снова возникало её лицо. То самое, из сна. Близкое, тёплое, любимое — хотя он не мог бы объяснить, откуда знает, что оно любимое. Он просто чувствовал это каждой клеткой своего тела. Образ не отпускал его, пульсировал где-то в затылке, в груди, в кончиках пальцев. Он вгрызался в сознание, требуя внимания, требуя признания, требуя: «Вспомни!» — Джихан-бей, — голос Кадира, мягкий, но настойчивый, вернул его в реальность. — Вы меня слышите? Я уже третий раз повторяю. Джихан моргнул, прогоняя видение. Кадир стоял перед столом с папкой в руках, и на его лице было то выражение — смесь беспокойства и сдержанной тревоги, которое Джихан научился читать за эти недели. — Да, — ответил Джихан, проводя рукой по лицу. — Продолжай. Кадир помолчал секунду, словно решая, стоит ли настаивать, но потом, вздохнув, продолжил: — Эджмель пытается вывести остатки капитала через подставные фирмы в Стамбуле. Наши люди перехватили информацию. Если мы действуем сегодня, мы можем заморозить последние счета. Полностью. Окончательно. Ему не оставим ничего. — Действуй, — сказал Джихан, и голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя. — Я хочу, чтобы к концу недели у него не осталось ничего. Ни лиры. Ни единого актива. Ни одной лазейки. Чтобы он проснулся в пустой комнате и понял — он проиграл. Кадир кивнул и вышел, бесшумно притворив за собой дверь. Джихан остался один. Тишина в кабинете была плотной, почти осязаемой — только часы на стене тикали, отсчитывая секунды, да где-то вдалеке лаяла собака. Он откинулся в кресле, закрыл глаза. И снова увидел её лицо. На этот раз не во сне, а в реальности. Она стояла перед ним — такая живая, такая настоящая — в белом платье, которое он, кажется, помнил. Смотрела на него, улыбалась той самой улыбкой, от которой у него подкашивались колени. Он чувствовал её запах — жасмин и дождь, свежесть и сладость, что-то неуловимо родное. Он чувствовал тепло её тела, исходящее от неё, как от маленького солнца. И он чувствовал, как его губы касаются её губ. Это было так реально, так живо, так осязаемо, что он открыл глаза, ожидая увидеть её перед собой. Но комната была пуста. Только солнечный свет падал на пол, и пылинки танцевали в его лучах, равнодушные к его боли, к его надежде, к его отчаянной попытке вернуть то, что было потеряно. — Это не сон, — прошептал он, и голос его дрожал. — Это воспоминание. Я знаю. Я чувствую. Это было. Он не знал, откуда взялась эта уверенность — может быть, из глубины, где ещё теплилась жизнь, или из отчаянной надежды, которая отказывалась умирать. Но она была. То, что он видел, было не игрой больного воображения, не фантазией уставшего мозга, не галлюцинацией. Это было то, что случилось на самом деле. Он целовал её. Он помнил это. Не картинку. Не слова. Не факт. А ощущение. Ощущение её губ на своих — мягких, тёплых, чуть влажных. Ощущение её дыхания, смешивающегося с его дыханием. Ощущение её рук, обнимающих его шею, пальцев, перебирающих волосы на затылке. Ощущение того, что в тот момент мир был правильным. Целым. Его. Он встал, чувствуя, как затекли ноги, подошел к окну и вспомнил как с утра уезжал из особняка и видел их. Внизу, в саду, гуляла Алья с Денизом. Она была в светлом платье — не в белом, как в видении, а в нежно-голубом, — её длинные тёмные волосы развевал лёгкий ветер, и она смеялась чему-то, что сказал сын. Дениз бегал вокруг неё, размахивая игрушечным самолётиком, и его детский смех звенел, как колокольчик. Она была прекрасна. Не той холодной, статуарной красотой, которую показывают фотографии, а живой, настоящей, с присущими ей жестами, мимикой, движениями. Она поправила волосы, упавшие на лицо, наклонилась к Денизу, что-то сказала ему на ухо — и мальчик рассмеялся ещё громче. И Джихан вдруг понял, что хочет поцеловать её. Не потому, что кто-то сказал, что он должен. Не потому, что это правильно или ожидаемо. А потому, что внутри него, там, где ещё недавно была только пустота — холодная, бесконечная, безжалостная, — теперь зарождалось что-то новое. Что-то, что тянулось к ней, как росток тянется к солнцу, как вода течёт вниз, как сердце бьётся. Естественно. Непреодолимо. Жизненно. Но он не пошёл в сад. Он остался на террасе, и смотрел на неё, и думал о том, что не имеет права. Она ждала мужа, который помнит её. Который знает, как она пьёт кофе по утрам, как она злится, когда Дениз не убирает игрушки, как она улыбается, когда он входит в комнату. Она ждала того Джихана — с его памятью, с его историей, с его любовью. А он был чужаком. Самозванцем. Пустой оболочкой, которая только начинала догадываться, что когда-то внутри неё горел огонь. --- К вечеру Джихан стал сам не свой. Кадир, который знал его много лет, заметил это сразу — по тому, как он расхаживает по комнате из угла в угол, как смотрит в одну точку остановившимся взглядом, как нервно сжимает и разжимает кулаки, словно пытается удержать что-то невидимое. — Джихан-бей, — осторожно спросил Кадир, когда они остались вдвоём в кабинете. — Вы себя хорошо чувствуете? Может быть, позвать врача? Или Алью-ханым? — Нет, — честно ответил Джихан, и в его голосе прозвучала такая мука, что Кадир вздрогнул. — Я не знаю, что со мной. Я вижу вещи. Я чувствую вещи. Я не понимаю, реальны они или нет. Моя голова… она как будто раскалывается. Но не от боли. От чего-то другого. — Какие вещи? — спросил Кадир, подходя ближе. — Её, — сказал Джихан, и это слово прозвучало как признание. — Я вижу её. Не здесь, не сейчас — в другом месте, в другое время. Я чувствую её. Я помню, как целовал её. Я не помню, где, когда, почему, при каких обстоятельствах. Но я помню ощущение. Я помню, что это было самое правильное, самое естественное, самое нужное, что я делал в своей жизни. Я помню, что в тот момент я был целым. Не пустым. Не разбитым. А целым. Джихан повернулся к нему, и в его глазах была такая мольба, что Кадир опустил взгляд. — Кадир, — сказал Джихан. — Ты знал меня. До аварии. Ты видел нас с ней. Скажи мне… я любил её? По-настоящему? Или это просто… привычка? Обязанность? То, что должно быть? Кадир поднял голову. В его глазах стояли слёзы — он не плакал, но они были там, на грани, готовые сорваться. — Джихан-бей, — сказал он. — Я видел вас. Я видел, как вы смотрели на неё. Как вы говорили её имя. Как вы касались её. Я видел мужчину, который был готов умереть за свою жену. И который жил ради неё. Это была не привычка. Не обязанность. Это была любовь. Самая настоящая, самая чистая, самая сильная, которую я когда-либо видел. Джихан закрыл глаза. Его ресницы дрожали. — Почему же я не помню? — прошептал он. — Почему моё сердце помнит, а голова — нет? — Время, — ответил Кадир. — Нужно время. И терпение. И вера. В этот момент в дверь постучали. Три тихих, робких удара, которые заставили сердце Джихана пропустить удар. — Можно? — спросила Алья, заглядывая в комнату. Кадир поклонился и вышел, оставив их вдвоём. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, и тишина стала ещё плотнее, ещё интимнее. — Я не помешала? — спросила Алья, входя. На ней было простое платье — хлопковое, тёплого персикового оттенка, — волосы распущены, лицо без макияжа, только лёгкий блеск увлажняющего крема. Она была прекрасна в своей естественности, и Джихан смотрел на неё и чувствовал, как сердце бьётся быстрее, как дыхание сбивается, как ладони становятся влажными. — Нет, — ответил он, чувствуя, как голос его сел. — Я как раз закончил. Входи. Она подошла ближе, и он почувствовал её запах — тот самый. Жасмин и дождь. Он наполнил его ноздри, ударил в голову, заставил мысли спутаться. — Ты сегодня какой-то странный, — сказала она, вглядываясь в его лицо. — Кадир сказал, что ты не выходил из кабинета весь день. Даже не обедал. Всё в порядке? Что-то случилось с делами? Эджмель? — Нет, — ответил он. — Да. Я не знаю. Всё в порядке с делами. А со мной… не в порядке. Но я не знаю, как это объяснить. Она посмотрела на него с беспокойством, и в её глазах была такая тревога, такая нежность, что у него сжалось сердце. — Что случилось? — спросила она. — Расскажи мне. Пожалуйста. Он молчал долго. Так долго, что она уже решила, что он не ответит. Потом он встал, подошёл к ней. Расстояние между ними было всего в шаг, но он чувствовал, что этот шаг — как пропасть. — Я помню кое-что, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Не картинку. Не слова. Ощущение. — Какое? — спросила она, и в её голосе была надежда — такая хрупкая, такая сильная одновременно. — Я помню, как целовал тебя, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я не помню, где это было. Не помню, когда. Но я помню, что это было самое правильное, что я делал в жизни. Я помню твои губы — мягкие, тёплые, чуть солёные. Я помню твоё дыхание — оно было прерывистым, как у меня. Я помню твои руки, обнимающие меня за шею. Я помню, что в тот момент я был счастлив. По-настоящему. Не так, как бывают счастливы от удачи или успеха. А так, как бывают счастливы, когда находят то, что искали всю жизнь. Алья смотрела на него, и слёзы стояли в её глазах — прозрачные, блестящие, как капли утренней росы. — Это было в нашей комнате, — сказала она, и голос её дрожал. — В первый раз. Ты пришёл ко мне вечером. Я сидела на кровати, читала книгу — какой-то старый роман, который взяла в библиотеке. Ты вошёл, сел рядом. Мы говорили о чём-то… я не помню о чём. Что-то неважное, бытовое. А потом ты вдруг замолчал. Я подняла голову, чтобы посмотреть, что случилось, и увидела твой взгляд. Ты смотрел на меня так, будто видел впервые. И будто это было самое прекрасное зрелище в мире. Она замолчала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — А потом ты наклонился и поцеловал меня. Я не ожидала. Сердце упало куда-то в пятки, в голове зашумело, в груди стало горячо. Но это было самое прекрасное, что случалось со мной. Ты поцеловал меня — робко, осторожно, словно боялся, что я исчезну. А потом, когда я ответила, ты прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала, как бьётся твоё сердце. Оно колотилось, как бешеное. И я поняла: ты боялся. Ты боялся, что я откажу. Что ты делаешь что-то не так. Что я не хочу. — Я сказал что-то? — спросил Джихан, и его голос был хриплым. — Да, — кивнула она. — Ты сказал: «Я хотел сделать это с того самого момента, как увидел тебя». А я сказала: «Почему же ты ждал так долго?» А ты ответил: «Я боялся, что если начну, то не смогу остановиться». Джихан слушал, и в его голове складывалась картинка. Нечёткая, размытая, как старая фотография, на которую попала вода, но она была. Комната. Кровать с бежевым покрывалом. Она в халате — мягком, махровом, — с книгой в руках. Он рядом, на краю кровати, напряжённый, как струна. И этот момент — когда он наклоняется, когда его губы касаются её губ, когда мир перестаёт существовать, сжимаясь до одной точки — до неё, до её дыхания, до её рук, обнимающих его. — Я помню, — прошептал он, и слёзы выступили на его глазах — он не плакал, но они были там, на грани. — Я помню твои глаза. Они были испуганными. И счастливыми одновременно. Ты не ожидала, но ты хотела этого. Ты хотела этого так же сильно, как я. — Я хотела, — кивнула она, и её голос сорвался на шёпот. — Я хотела этого с того самого момента, как влюбилась в тебя. А влюбилась я в тебя в первый же день, когда увидела. Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в шаг. Но Джихан чувствовал, что это расстояние огромно — как пропасть между прошлым и настоящим, между тем, кем он был, и тем, кем стал. Он не имел права подойти ближе. Не имел права взять её за руку. Не имел права поцеловать. Потому что он не был тем Джиханом, который сделал это в первый раз. Он был чужим человеком в чужом теле, которое когда-то принадлежало другому. — Спасибо, — сказал он, отступая на шаг. — За то, что рассказала. — Зачем ты благодаришь? — спросила она, и в её голосе была боль. — За то, что ждёшь, — ответил он. — За то, что не сдаёшься. За то, что смотришь на меня так, будто я тот, кем был. За то, что не требуешь невозможного. За то, что просто… есть. — Ты тот, кем был, — сказала она, и в её голосе была такая убеждённость, что он почти поверил. — Ты просто не помнишь. Но ты — тот же человек. Те же руки, которые меня обнимали. Те же губы, которые меня целовали. То же сердце, которое билось ради меня. Ты не изменился. Ты просто потерял дорогу. Но ты найдёшь её. Я помогу. Он хотел ответить, но не нашёл слов. Они застряли в горле, превратившись в комок слёз, которые он не мог проглотить. Он смотрел на неё, и в его груди росло что-то — не воспоминание, но его предвестник. Что-то, что тянулось к ней, что хотело сократить расстояние, что хотело коснуться её губ, её лица, её волос. Что-то, что было сильнее его воли, его страха, его неуверенности. — Нам пора, — сказал он, отступая ещё на шаг. — Дениз, наверное, ждёт ужин. Я обещал почитать ему перед сном. Они вышли из офиса, не оглядываясь. Но всю дорогу до особняка — он чувствовал её взгляд на своей спине. Тяжёлый, полный любви и боли, надежды и отчаяния. И этот взгляд жёг его сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь плоть, добираясь до самого сердца. --- Ночью Джихан не мог уснуть. Он лежал в темноте, уставившись в потолок, и перед его глазами снова и снова возникало её лицо. Он думал о том, что она рассказала — о первом поцелуе в их комнате, о его страхе, о её счастье. Он пытался вспомнить больше — детали, краски, звуки, — но память давала только ощущения: тепло её губ, мягкость её волос, её дыхание на своей щеке, её пальцы, перебирающие его волосы на затылке. Он закрыл глаза, надеясь, что сон придёт и принесёт с собой забытьё — хотя бы на несколько часов. И провалился в темноту. И снова были образы. Но на этот раз не нечёткие, размытые, а яркие, живые, почти осязаемые — такие реальные, что он мог протянуть руку и коснуться их. Он стоял в душе. Вода лилась сверху — горячая, почти обжигающая, пар клубился вокруг, запотевая стеклянные стенки кабинки. Но он не чувствовал воды. Не чувствовал жара. Он чувствовал только её. Она была перед ним. Совсем близко — так близко, что он видел каждую капельку воды на её коже, каждый завиток мокрых волос, прилипших к спине и плечам. Вода стекала по её шее, по ключицам, по груди, по животу, по бёдрам, собираясь в маленькие лужицы на кафельном полу. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, от чего у него перехватывало дыхание — не только желание, не только страсть, а что-то более глубокое. Доверие. Открытость. Любовь. — Я люблю тебя, — сказал он, и голос его был хриплым, почти чужим. — Я тоже, — ответила она, и её голос дрожал — от воды, от тепла, от близости, от того, что между ними не было ничего, кроме пара и желания. Он шагнул к ней — один шаг, сокративший расстояние до нуля. Прижал её к прохладной кафельной стене, и она ахнула — от контраста температур, от неожиданности, от того, как его тело прижалось к её. Он целовал её — жадно, страстно, не в силах насытиться, словно пытался восполнить все дни, недели, месяцы ожидания, когда они были далеко друг от друга. Его губы скользили по её губам, по щекам, по шее, по плечам, по ключицам, вбирая в себя воду, её вкус, её запах, её стоны. Она отвечала — её руки скользили по его спине, по груди, по лицу, пальцы путались в мокрых волосах, притягивая его ближе, ещё ближе, настолько близко, чтобы между ними не осталось ни миллиметра. Её губы раскрывались под его, встречая его язык, играя с ним, дразня, обещая. Её бёдра прижимались к его, и он чувствовал, как её тело отвечает на каждое его движение, как она дрожит в его руках, как её дыхание становится прерывистым, как из её груди вырываются тихие, сладкие стоны. Они были единым целым — два тела, два дыхания, два сердцебиения, слившиеся в одно. Вода лилась на них, пар окутывал их, и мир за пределами этой душевой кабины не существовал. Был только он. Только она. Только этот момент — бесконечный, прекрасный, такой живой, что у него перехватывало дыхание. Джихан проснулся с криком. Сердце колотилось где-то в горле — так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Дыхание было прерывистым, рваным, словно он только что пробежал марафон. Тело горело — не от болезни, не от температуры, а от желания, такого сильного, такого всепоглощающего, что он не мог пошевелиться. Он сидел на диване, вцепившись в простыни побелевшими пальцами, и не понимал, где он, кто он, что с ним происходит. Это было воспоминание. Он знал это. Чувствовал каждой клеткой своего тела. Это было не сном, не фантазией, не игрой больного воображения. Это было то, что случилось на самом деле. Они были в душе. В отеле. Это было в первый раз, когда они… Он не мог додумать мысль, потому что она была слишком интимной, слишком личной, чтобы вспоминать её одному, в пустой комнате, посреди ночи. Слишком острой. Слишком живой. Слишком настоящей. Он встал, чувствуя, как дрожат ноги, и прошёл в ванную. Его руки тряслись, когда он включил воду — горячую, почти обжигающую, — и встал под душ, не снимая одежды. Вода лилась на него, заливая глаза, рот, уши, и он закрыл глаза, пытаясь вернуть образ. Удержать его. Зафиксировать. Она была здесь. Он чувствовал её запах — жасмин и дождь, смешанный с паром и мылом. Он чувствовал её кожу под своими пальцами — мокрую, горячую, шелковистую. Он чувствовал её губы на своих — мягкие, требовательные, сладкие. — Алья, — прошептал он в пустоту, и это имя прозвучало как молитва. Вода стекала по его лицу, смешиваясь со слезами, которых он не замечал. --- Последние несколько дней Джихан был сам не свой. Алья наблюдала за ним украдкой — за тем, как он расхаживает по особняку из угла в угол, как смотрит в одну точку остановившимся взглядом, как нервно сжимает и разжимает кулаки, словно пытается удержать что-то невидимое. Он почти не ел, почти не спал — она знала это, потому что слышала его шаги по комнате глубокой ночью, когда он не мог найти покоя. Она видела, как он страдает. Как эти осколки воспоминаний — обрывки смеха, запахи, мимолётные видения — терзают его, не давая ни минуты покоя. Как он пытается ухватиться за них, но они ускользают, оставляя после себя только боль и пустоту. На третий день после разговора о поцелуе она решила действовать. Она вошла в его комнату без стука — что было на неё не похоже, но она не могла больше ждать. Джихан сидел за столом, уставившись в какие-то бумаги, но она видела, что он не читает их. Его взгляд был расфокусирован, устремлён куда-то внутрь себя, туда, где бушевала невидимая ей буря. — Джихан, — сказала она, подходя к столу. Он поднял голову. В его глазах была такая усталость, такая глубокая, въевшаяся в кожу, что у неё сжалось сердце. — Алья, — ответил он. — Что-то случилось? — Да, — сказала она. — Ты. Ты случился. Ты уже три дня почти не ешь, не спишь, не выходишь из кабинета. Ты смотришь на меня так, будто я призрак. Я не могу на это смотреть. Он хотел возразить, но она не дала. — Я знаю, что тебе тяжело, — продолжала она, и голос её стал мягче. — Я знаю, что эти воспоминания мучают тебя. Но ты не должен сидеть в четырёх стенах и сходить с ума. Тебе нужно отвлечься. Нужно выйти из дома. — Куда? — спросил он, и в его голосе не было сопротивления — только усталость. — В ресторан, — сказала она. — В тот, где мы были… до аварии. Там красиво. Там можно сидеть на террасе, смотреть на звёзды, разговаривать. Мы не говорили по-настоящему уже… я не помню сколько. Она замолчала, боясь, что он откажется. Но он смотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах постепенно таяло напряжение. — Хорошо, — сказал он. — Сегодня вечером. Если ты хочешь. — Я хочу, — ответила она, и её сердце забилось быстрее. — Я очень хочу. --- Ресторан находился на крыше старого особняка в центре Мардина. Оттуда открывался вид на весь город — на жёлтые камни старинных домов, на узкие извилистые улочки, на горы, темнеющие на горизонте. Звёзды были яркими, почти осязаемыми, и ветер приносил запах цветущего сада — жасмина и миндаля, тот самый запах, который преследовал Джихана последние дни. Они сидели за маленьким столиком в углу террасы, подальше от других посетителей. Свечи мерцали в стеклянных подсвечниках, отбрасывая танцующие тени на их лица. Алья смотрела на Джихана — на его острые скулы, на тени под глазами, на напряжённые губы — и чувствовала, как её сердце сжимается от любви и боли. — Расскажи мне про отель, — попросил он, когда они сделали заказ. — Тот, где мы были… в первый раз. Расскажи подробно. Я хочу знать всё. Алья опустила глаза. Ей стало грустно — не от того, что он спросил, а от того, что он не помнил. Что ей приходилось рассказывать ему их самые интимные моменты, как чужую историю. — Это было зимой, — начала она тихо. — Ты сказал, что не можешь больше ждать. Что хочешь быть со мной. Не рядом — а со мной. По-настоящему.Но из-за проблем в лице Борана мы никак не решались на это. Она замолчала, собираясь с мыслями. — По счастливой случайности мы оказались в отели на окраине города. Ты выбрал его сам — сказал, что там красивые номера с видом на звёзды. Но когда мы приехали, пошёл дождь. Звёзд не было видно. Только дождь за окном. — Но мы пошли в душ, — продолжил он, и в его голосе появилось что-то новое — не вопрос, а утверждение. — Да, — кивнула она. — Ты сказал: «Раз мы не увидим звёзд, пусть хотя бы вода напомнит нам о небе». Я не поняла тогда, что ты имел в виду. Но потом, когда мы стояли под душем, я поняла. Она замолчала. Ей стало тяжело говорить. Слёзы подступили к горлу, и она встала. — Прости, — сказала она. — Мне нужно выйти. На воздух. Она вышла на террасу, оставив Джихана одного за столиком. --- Он нашёл её у перил. Она стояла, облокотившись на каменные перила, и смотрела в темноту. Её плечи дрожали — она плакала. Тихие, беззвучные слёзы, которые она не хотела показывать. — Алья, — позвал он, подходя ближе. Она не обернулась. — Прости, — сказала она, и голос её дрожал. — Я не хотела… я не хотела плакать. Просто… это тяжело. Рассказывать тебе о нас, как будто ты чужой. Как будто это не твоя жизнь. Я знаю, что это не твоя вина. Но мне больно. Он подошёл ещё ближе. Остановился в шаге от неё. — Это моя вина, — сказал он. — Не в том, что я потерял память. А в том, что я заставляю тебя страдать. Каждый день. Каждый раз, когда смотрю на тебя и не узнаю. Каждый раз, когда ты рассказываешь мне о нас, а я не помню. Она повернулась. Её глаза были красными, на щеках блестели слёзы. Она была прекрасна — даже сейчас, заплаканная, уставшая, с дрожащими губами. — Не говори так, — сказала она. — Ты не виноват. Ни в чём. Ты — жертва. Ты потерял память, потому что кто-то хотел тебя убить. Это не твоя вина. — Но это моя боль, — сказал он. — И твоя. И я не знаю, как сделать так, чтобы тебе стало легче. Он замолчал. Смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах горел огонь — тот самый, который она не видела с момента аварии. — Алья, — сказал он, и голос его стал хриплым. — Я хочу поцеловать тебя. Прямо сейчас. Здесь. Я не могу больше смотреть на твои слёзы и не делать ничего. Я не могу больше стоять в шаге от тебя и не касаться. Я хочу поцеловать тебя. Позволишь? Она не успела ответить. Не успела сказать ни слова, ни сделать ни движения. Он шагнул к ней — и поцеловал. Это было не похоже ни на один их предыдущий поцелуй. В том, первом — в их комнате — была робость и осторожность, страх сделать что-то не так, боязнь отказа. В поцелуе в душе — страсть и жадность, желание, которое невозможно было сдержать. Этот был другим. Это был поцелуй человека, который блуждал в темноте и наконец увидел свет. Который был пустым и снова стал наполняться. Который потерял всё и нашёл дорогу домой. Его губы коснулись её губ — и мир перестал существовать. Джихан чувствовал её губы — мягкие, тёплые, чуть солёные от слёз, которые она только что вытирала. Они были такими, как в его воспоминаниях — и совсем другими. Более живыми, более настоящими, более его. Его губы помнили их — помнили этот вкус, эту мягкость, эту податливость. Они помнили, как она отвечает на поцелуй — сначала робко, потом всё смелее, всё отчаяннее. Они помнили, как она выдыхает в его губы, когда он прижимает её ближе. Они помнили. А разум — нет. Это было странное, почти пугающее ощущение — знать что-то телом, но не знать умом. Чувствовать, как губы узнают её вкус — тот самый, единственный, неповторимый, — и при этом не помнить, где и когда они его впервые попробовали. Чувствовать, как его язык сам находит её язык, как они встречаются, танцуют, играют — и не помнить, сколько раз это было раньше. Сколько? — пронеслось у него в голове. Сколько раз я целовал её? Сотни? Тысячи? Его тело знало ответ. Его губы помнили каждый поцелуй — утренние, когда она только просыпалась, сонная, с растрёпанными волосами, пахнущая сном и чем-то сладким. Вечерние, когда они ложились спать, уставшие после долгого дня, и он целовал её в лоб, в щёки, в губы — нежно, почти по-детски. Страстные, когда он прижимал её к стене, и мир переставал существовать, оставались только она, её дыхание, её руки, её губы. Его губы помнили всё. А он — нет. Это было больно. И сладко. И страшно. И прекрасно — одновременно. Алья замерла в его объятиях. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Она чувствовала его губы — те самые, по которым она сходила с ума все эти долгие недели. Боже, — подумала она, — как же я скучала по ним. Она скучала по его губам. Не просто по поцелуям — по ним. По их форме — чёткой, красивой, с чуть приподнятым верхним уголком, когда он улыбался. По их теплу — всегда такому правильному, такому успокаивающему. По их вкусу — чуть горьковатому от кофе, который он пил по утрам, и сладкому от её помады, которую он всегда с неё стирал. Она скучала по тому, как он целует её — сначала нежно, почти робко, а потом всё глубже, всё отчаяннее, словно боится, что она исчезнет. По тому, как его рука ложится ей на затылок, притягивая ближе, и его пальцы путаются в её волосах. По тому, как он вздыхает в её губы, и этот вздох — самый интимный звук в мире. Она скучала по этому вкусу — его вкусу. Такому знакомому, такому родному, что, когда он коснулся её губ, ей показалось, что она вернулась домой. После долгой, холодной, бесконечной зимы она наконец вошла в тёплый дом, где её ждали. Где горел свет. Где было тепло. Слёзы потекли по её щекам — не от боли, не от грусти, а от счастья. От облегчения. От того, что он здесь. Что он целует её. Что его губы — те самые. Он чувствовал эти слёзы — солёные, тёплые, — когда его губы скользили по её щекам, по вискам, по закрытым векам. Он целовал их, вбирая в себя эту влагу, эту боль, это счастье. — Не плачь, — прошептал он между поцелуями. — Пожалуйста, не плачь. Я не выношу твоих слёз. Даже не помню, почему. Но знаю, что не выношу. — Это от счастья, — ответила она, и её голос дрожал. — Я так долго ждала этого. Я так боялась, что этого никогда не случится. Что твои губы навсегда останутся чужими. Но они… они те же. Те самые. Я узнала их. Он снова поцеловал её — на этот раз глубже, увереннее. Его рука легла ей на затылок, притягивая ближе, пальцы запутались в её волосах. Она ответила — её руки обвили его шею, прижали к себе, не давая отстраниться. Их губы встречались, расставались, встречались снова — и каждый раз Джихан чувствовал, как что-то внутри него оживает. Не память — чувство. Ощущение дома. Ощущение правильности. Ощущение того, что эта женщина — его. Всегда была. Всегда будет. Он не помнил её. Но его тело помнило. Его губы помнили. Его сердце помнило. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба дышали тяжело, прерывисто. Звёзды над ними казались ярче, чем раньше, и ветер приносил запах жасмина. — Я помню, — прошептал он, и его голос был хриплым. — Я помню твой вкус. Он не изменился. Такой же сладкий. Такой же мой. — Я помню твой, — ответила она, касаясь пальцами его губ. — Горьковатый от кофе. И тёплый. Всегда тёплый. Он улыбнулся — впервые за вечер легко, без боли. — Поехали домой, — сказал он. — Да, — кивнула она. — Поехали. --- Дорога до особняка заняла полчаса. Они почти не говорили — слова были не нужны. Джихан вёл машину, но его правая рука лежала на её левой, лежавшей на подлокотнике. Пальцы были переплетены, и это простое прикосновение говорило больше, чем любые слова. Когда они вошли в особняк, в доме было тихо. Дениз давно спал, слуги разошлись по своим комнатам, только где-то вдалеке тикали часы, отсчитывая секунды вечности. Они остановились в коридоре, перед дверью, которая вела в их комнату. Не в его комнату и не в её — в их. Ту, где они спали вместе до аварии. Ту, где сейчас была спальня Альи, отгороженная дверью от кабинета, где жил Джихан. — Спокойной ночи, — сказала она, не глядя на него. — Спокойной ночи, — ответил он. Они стояли молча, не двигаясь. Никто не хотел уходить первым. — Алья, — позвал он. Она подняла голову. — Я не хочу идти в свою комнату, — сказал он. — Я не хочу быть один. Я не хочу лежать в темноте и вспоминать твои губы. Я хочу быть с тобой. Она смотрела на него, и её сердце колотилось где-то в горле. — Ты знаешь, что это значит? — спросила она. — Да, — ответил он. — Я знаю. Я не боюсь. Я хочу этого. Я хочу проснуться рядом с тобой. Я хочу чувствовать твоё тепло. Я хочу знать, что ты — моя. Даже если я не помню всего. Она молчала долго. Потом протянула руку и взяла его за руку. — Идём, — сказала она. Они вошли в комнату. Здесь пахло ею — жасмином и дождём, тем самым запахом, который преследовал его последние дни. Джихан остановился у двери, чувствуя себя неловко. Он не знал, что делать. Не знал, как себя вести. Не знал, имеет ли право. — Я не знаю, — сказал он. — Я не знаю, как это делается. Я не помню, как мы спали вместе. Я не помню, как ты ложишься, как дышишь, как двигаешься во сне. Я не хочу сделать что-то не так. Алья подошла к нему, взяла его лицо в ладони. — Ты не можешь сделать что-то не так, — сказала она. — Ты просто ложись рядом. Как тебе удобно. Всё остальное придёт само. Он кивнул. Они разулись, разделись — он остался в футболке и лёгких штанах, она — в своей пижаме. Алья легла на свою сторону кровати, Джихан — на ту, которая была пуста последние недели. Они лежали в темноте, глядя в потолок, и между ними было расстояние. Не физическое — всего несколько сантиметров, — а то, что он не знал, как его преодолеть. — Алья, — позвал он. — Мм? — Можно я обниму тебя? Она повернулась к нему. В темноте он видел только блеск её глаз. — Ты всегда можешь меня обнять, — сказала она. — Всегда. Даже если ты не помнишь. Даже если ты боишься. Ты всегда можешь. Он повернулся на бок, протянул руку и осторожно, словно боясь спугнуть, обнял её за талию. Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, прижалась щекой к его груди. — Так хорошо? — спросил он. — Лучше, чем хорошо, — ответила она. — Так правильно. Он чувствовал её дыхание — тёплое, ровное, успокаивающее. Чувствовал, как её рука лежит у него на груди, как её пальцы перебирают ткань футболки. Чувствовал, как её ноги переплелись с его. Он закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, без осколков, без боли. Только тепло её тела. Только её дыхание. Только она. --- Солнце только начинало подниматься над Мардином, когда Джихан проснулся в спальни. Это было странное, непривычное чувство — открыть глаза и увидеть не пустую стену напротив, а её лицо. Она спала, положив голову ему на плечо, её дыхание было ровным и спокойным, а рука лежала у него на груди, прямо над сердцем. Он не шевелился. Боялся разбудить её. Боялся, что это сон. Боялся, что если пошевелится, то видение исчезнет, и он снова окажется один в своей холодной комнате. Он смотрел на неё — на её длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на её чуть приоткрытые губы, на лёгкий румянец, разлитый по скулам. Она была прекрасна. И она была его. Даже если он не помнил всего. Даже если его память всё ещё была пуста. Он не заметил, как уснул снова. А когда открыл глаза в следующий раз, её уже не было рядом. На подушке осталась только вмятина от её головы и лёгкий запах жасмина. — Алья? — позвал он, садясь на кровати. Ответа не было. Он встал, накинул рубашку и вышел в коридор. В доме было тихо — только где-то внизу слышались приглушённые голоса. Он спустился в гостиную. Кадир уже ждал его — бледный, напряжённый, с папкой в руках. Его плечи были напряжены. — Что случилось? — спросил Джихан, чувствуя, как в груди поднимается холодная тревога. Кадир подошёл ближе, заговорил тихо. — Эджмель активизировался, — сказал Кадир. — Он связался с людьми, которые могут помочь ему бежать из страны. Он готовит перевод последних активов в офшоры. Если он уйдёт, мы не сможем его достать. Он будет жить в роскоши, пока его счета заморожены, а мы будем знать, что он на свободе. Джихан сжал челюсти. Холодная ярость поднялась в нём — не та, горячая и безрассудная, которая была у него когда-то, а другая. Ледяная. Сосредоточенная. Опасная. — Он не уйдёт, — сказал Джихан, и в его голосе не было сомнений. — Где он сейчас? — В своём особняке на окраине города, — ответил Кадир. — Он готовится к отъезду. Билеты на завтрашний утренний рейс. У него там люди — охрана, водители, помощники. Но их немного. Он почти один. Джихан встал. Его движения были резкими, но контролируемыми. — Мы едем к нему. — Джихан-бей, это опасно, — возразил Кадир, и в его голосе была тревога. — У него могут быть люди. Он отчаянный. Отчаянные люди непредсказуемы. Он может сделать что угодно. — У нас тоже есть люди, — ответил Джихан, надевая пиджак. — Я хочу посмотреть ему в глаза. Я хочу, чтобы он знал, кто его победил. Я хочу, чтобы его последним воспоминанием перед тюрьмой было моё лицо. Он вышел из гостиной, но в коридоре столкнулся с Альей. Она ждала его — бледная, с дрожащими губами, с руками, сжатыми в кулаки. — Ты куда? — спросила она, и в её голосе был страх, который она пыталась скрыть. — К Эджмелю, — ответил он, не останавливаясь. — Он пытается бежать. Я должен остановить его. Сегодня. Сейчас. Она подошла, взяла его за руку — крепко, почти больно. — Будь осторожен, — сказала она, и её голос дрожал. — Пожалуйста. Не рискуй. Не геройствуй. Просто вернись. Он посмотрел на неё. В её глазах были слёзы — не те, которые она показывала всем, а те, которые берегла только для него. Слёзы страха. Слёзы любви. Слёзы женщины, которая уже однажды почти потеряла его. — Я вернусь, — ответил он, и в его голосе была такая уверенность, что она почти поверила. — Я обещаю. Он хотел уйти, но она не отпускала его руку. Её пальцы впились в его ладонь, словно она могла удержать его силой. — Джихан, — сказала она, и её голос стал твёрже, хотя в глазах всё ещё стояли слёзы. — Я хочу, чтобы ты знал. Что бы ни случилось. Что бы он ни сделал. Что бы ни сказал. Я люблю тебя. Я любила тебя, когда ты меня помнил. Я люблю тебя, когда ты не помнишь. Я буду любить тебя всегда. Даже если ты никогда не вспомнишь. Даже если ты останешься чужим. Я буду любить тебя. Он смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше — не благодарность, не нежность, а что-то более глубокое. Признание. Принятие. Любовь. Он наклонился и поцеловал её — коротко, крепко, как целуют перед долгой разлукой. В этом поцелуе не было страсти — только обещание. Обещание вернуться. Обещание жить. Обещание помнить. — Я вернусь, — повторил он, отрываясь от её губ. — И когда я вернусь, я скажу тебе то же самое. И я буду знать, что это правда. Я не буду сомневаться. Я не буду бояться. Я просто буду знать. Он вышел, и Алья осталась стоять в коридоре, прижимая руки к животу, где шевелился их будущий ребёнок. Маленькая девочка, которая ещё не родилась, но уже знала своего отца. Которая затихала, когда он говорил. Которая толкалась, когда он уходил. — Возвращайся, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста, возвращайся. Мы ждём тебя. Я жду. Твоя дочь ждёт. Мы не можем без тебя. За окном хлопнула дверь машины. Мотор завёлся. И через несколько секунд тишина вернулась — тяжёлая, давящая, полная неизвестности. --- Особняк Эджмеля стоял на окраине Мардина, окружённый высоким забором из серого камня и колючей проволокой, которая ржавела от времени. Когда-то это была роскошная резиденция — с мраморными полами, хрустальными люстрами, фонтанами во дворе. Но годы борьбы, предательства и ненависти сделали своё дело. Теперь она выглядела запущенной, обветшалой, как и её хозяин. Джихан вышел из машины. Ветер ударил в лицо — холодный, резкий, пахнущий пылью и увяданием. Кадир и трое охранников следовали за ним, держа руки наготове. Ворота были открыты — Эджмель, видимо, уже не ждал гостей. Или ждал именно его. Внутри особняк был пуст. Мебель вынесена, картины сняты со стен, оставив после себя тёмные прямоугольники на обоях. Ковры свернуты и прислонены к стенам. Только в кабинете на первом этаже горел свет — жёлтый, нервный, дрожащий. Джихан открыл дверь. Эджмель сидел за столом, окружённый чемоданами. Их было много — дорогих, кожаных, с золотыми застёжками. Он выглядел старым, сломленным — морщины глубоко врезались в его лицо, плечи поникли, руки дрожали. Но в его глазах ещё горел огонь. Не тот, который согревает. Тот, который сжигает. — Джихан, — сказал он, не поднимаясь. В его голосе не было удивления. — Я знал, что ты придёшь. Знал, что ты не позволишь мне уйти спокойно. Ты всегда был таким — упрямым, как твой отец. — Ты пытался убить меня, — сказал Джихан, входя. Каждый его шаг гулко отдавался в пустой комнате. — Ты пытался уничтожить мою семью. Ты отнял у меня память. Десять лет моей жизни. Десять лет, которые я не могу вернуть. — Я пытался защитить то, что принадлежит мне, — ответил Эджмель, и его голос стал громче. — Твой отец забрал у меня всё. Особняк, бизнес, женщину, которую я любил. Всю мою жизнь. Я только возвращал своё. По праву. По справедливости. — Моя мать не была твоей, — холодно сказал Джихан, и в его голосе была такая сталь, что Кадир, стоявший за спиной, невольно вздрогнул. — Она выбрала моего отца. Она любила его. И она не жалела об этом. Ни дня. Ни часа. Ни минуты. — Она родила мне сына, — сказал Эджмель, и в его голосе появилась горечь — старая, въевшаяся, как яд. — Боран — мой сын. Твой брат. Плоть от плоти. Кровь от крови. А ты хочешь уничтожить его. Ты хочешь уничтожить свою собственную кровь. — Боран — чудовище, — сказал Джихан, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Он пытался похитить моего сына. Он угрожал моей жене. Он запугивал её, шантажировал, довёл до того, что она боялась выходить из дома. Он — не брат мне. Он — враг. И он ответит за всё. — Ты похож на своего отца, — сказал Эджмель, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Такой же упрямый. Такой же безжалостный. Такой же непреклонный. — Мой отец был честным человеком, — сказал Джихан, подходя к столу. — Он никогда не предавал. Никогда не лгал. Никогда не поднимал руку на тех, кто слабее. В отличие от тебя. Он остановился напротив Эджмеля, глядя на него сверху вниз. — Твои счета заморожены. Твои партнёры отвернулись от тебя. Твои люди разбежались, как крысы с тонущего корабля. Полиция ищет тебя по обвинению в организации покушения на убийство. Ты проиграл, Эджмель. Окончательно. Бесповоротно. — Ещё нет, — сказал Эджмель, и его рука метнулась к ящику стола. Кадир среагировал быстрее. Он выхватил пистолет — чёрный, блестящий, с глушителем — и направил прямо в голову Эджмеля. Его рука не дрожала. — Не надо, — сказал Кадир, и в его голосе не было угрозы — только факт. Эджмель замер. Его рука застыла над ящиком, пальцы дрожали в нескольких сантиметрах от цели. — Убей меня, — сказал Эджмель, и в его голосе появилась мольба. — Это будет легче, чем то, что меня ждёт. Тюрьма, позор, одиночество. Я не хочу этого. Я не заслужил этого. — Ты заслужил, — сказал Джихан. — И больше. Но я не убийца. Я не такой, как ты. Я не поднимаю руку на безоружных. Я не прячусь за спинами других. Ты предстанешь перед судом. Ты ответишь за всё, что сделал. Перед законом. Перед семьёй. Перед Богом. Он повернулся к выходу. — Кадир, вызови полицию. Пусть забирают его. Живого. — Джихан, — окликнул его Эджмель, и голос его был тихим, почти умоляющим. Джихан остановился. Не обернулся. — Твоя память, — сказал Эджмель. — Она вернулась? Джихан молчал долго. Так долго, что Эджмель уже решил, что он не ответит. — Нет, — сказал Джихан наконец. — Не полностью. Только осколки. Обрывки. Тени. — Я рад, — сказал Эджмель, и в его голосе было странное удовлетворение — горькое, злое, почти детское. — Хоть что-то я у тебя отнял. Хоть что-то останется со мной. Твоя память. Твоя жизнь. Твоё прошлое. Ты никогда не вспомнишь всё. Никогда. Джихан медленно повернулся. Его глаза горели холодным огнём — тем самым, который Эджмель видел у его отца много лет назад. — Ты отнял у меня память, — сказал Джихан, и каждое слово было как удар. — Но ты не отнял у меня семью. Ты не отнял у меня любовь. Ты не отнял у меня будущее. Моя жена ждёт меня дома. Мой сын рисует для меня картинки. Моя дочь скоро родится. И я буду рядом с ними. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Он шагнул ближе к столу. — И я вспомню. Всё. Каждую минуту, каждый момент, каждое слово, каждое прикосновение. Я вспомню, потому что это моё. Моя жизнь. Моя любовь. Моя семья. И ты не сможешь этого отнять. Никогда. Ты будешь сидеть в тюрьме и знать, что я живу. Что я счастлив. Что я помню. Он вышел, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, и где-то за спиной Эджмель закричал — что-то бессвязное, злое, отчаянное. Но Джихан не слушал. Он шёл к выходу, к свету, к дому, где ждала Алья. --- В особняке его ждали. Алья сидела в комнате, прижимая к себе подушку — ту самую, на которой он спал прошлой ночью, которая ещё хранила его запах. Она не молилась — она просто сидела и смотрела в одну точку, считая секунды, минуты, часы. Дениз уже спал — она уложила его раньше, сказав, что папа скоро вернётся, что папа обещал, что папа никогда не нарушает обещаний. Мальчик поверил. Он всегда верил. В доме было тихо. Только часы на стене тикали, отсчитывая вечность. Когда дверь открылась и Джихан вошёл — уставший, бледный, с красными глазами, но живой, — она вскочила. Подушка упала на пол, но она не заметила. — Ты вернулся, — сказала она, и в её голосе было столько облегчения, столько радости, столько любви, что у него сжалось сердце. — Я обещал, — ответил он, и его голос был хриплым — от усталости, от напряжения, от всего, что он пережил за эти часы. Она подошла, обняла его, прижалась лицом к его груди. Её руки обвили его талию, прижали к себе так крепко, словно она боялась, что он исчезнет. Он чувствовал, как дрожит её тело — от страха, от облегчения, от любви. — Я так боялась, — прошептала она, и её голос ломался от рыданий. — Я думала, он может… я думала, ты не вернёшься… я думала, я снова потеряю тебя… я не переживу этого… я не смогу… — Тише, тише, — сказал он, обнимая её в ответ. Его руки легли ей на спину, прижимая ближе, чувствуя, как её сердце бьётся в такт с его. — Всё кончено. Я здесь. Я не ушёл. И не уйду. — Всё кончено? — подняла она голову, глядя на него заплаканными глазами. — Эджмель? — Арестован, — ответил Джихан. — Кадир вызвал полицию. Его забрали. Больше он никому не угрожает. Ни тебе. Ни Денизу. Ни нашему будущему ребёнку. Она снова прижалась к нему, пряча лицо у него на груди. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий — слёз облегчения, слёз радости, слёз надежды. — Что ты будешь с Бораном? — спросила она, когда смогла говорить. — Он предстанет перед судом, — ответил Джихан, гладя её по волосам. — Как и Эджмель. У нас есть доказательства. Показания. Свидетели. Они ответят за всё. За аварию. За угрозы. За попытку похищения. За всё. Она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах была такая любовь, такая благодарность, что у него перехватило дыхание. — А ты? — спросила она. — Ты в порядке? — Я в порядке, — ответил он. — Лучше, чем был. Лучше, чем вчера. Лучше, чем неделю назад. Я возвращаюсь, Алья. Медленно, но я возвращаюсь. --- Солнце медленно опускалась над Мардином, окрашивая жёлтые камни особняков в оттенки серебряного лунного света. Где-то в саду запели птицы — сначала робко, потом всё громче, словно провожая день ко сну. Джихан и Алья сидели на террасе, держась за руки. Она положила голову ему на плечо, и он чувствовал тепло её тела, её дыхание, её пульс. — Что теперь? — спросила она тихо. — Теперь мы будем жить, — ответил он. — По-настоящему. Не оглядываясь. Не боясь. Не прячась. — А твоя память? — спросила она, поднимая голову. — Ты будешь пытаться вспомнить? — Буду, — сказал он. — Но не потому, что я должен. А потому, что я хочу. Я хочу помнить, как мы встретились. Как ты впервые улыбнулась мне. Как ты сказала «да». Как ты сказала, что ждёшь ребёнка. Я хочу помнить всё. Но если не вспомню… если память не вернётся… я не буду жалеть. Потому что у меня есть ты. У меня есть Дениз. У меня есть наша дочь, которая скоро родится. И это важнее любых воспоминаний. Она смотрела на него, и в её глазах была такая любовь, что у него перехватывало дыхание. — Ты стал другим, — сказала она. — Не таким, как был. Но это не плохо. Ты стал мягче. Ты стал больше слушать. Ты стал меньше бояться. — Я боялся, — признался он. — Я боялся, что никогда не вспомню. Я боялся, что ты устанешь ждать. Я боялся, что однажды проснусь и пойму, что ты ушла. Но теперь я не боюсь. Потому что ты здесь. Ты держишь меня за руку. Ты смотришь на меня так, будто я — всё, что тебе нужно. — Ты и есть всё, что мне нужно, — сказала она. — Всегда был. Всегда будешь. Он наклонился и поцеловал её — нежно, долго, смакуя каждое мгновение. В этом поцелуе не было страсти — только обещание. Обещание любви. Обещание верности. Обещание навсегда. Они сидели на диване, обнявшись, и смотрели, как солнце поднимается над Мардином, освещая новый день. Война с Бораном ещё не была окончена. Угрозы не исчезли. Будущее было туманным. Но в этом утре, здесь и сейчас, Алья и Джихан были вместе. Осколки прошлого оставались осколками — обрывками смеха, запахами, мимолётными видениями, которые исчезали прежде, чем он успевал их удержать. Но из этих осколков, из надежды, из терпения, из любви, которая не требует памяти, чтобы быть настоящей, они строили новое. И это новое было не хуже старого. Может быть, даже лучше. Потому что теперь они знали: их любовь сильнее забвения. Их любовь сильнее страха. Их любовь сильнее всего.