Там, где кончается память

Ночь опустилась на Мардин, как чёрный бархат, усыпанный бриллиантами звёзд. В особняке Альбора было тихо. Слишком тихо. Словно сам город затаил дыхание в ожидании чего-то неизбежного. Даже ветер, который обычно гулял по узким улочкам, играя с листьями и шторами, сегодня затих. Природа словно замерла в тревожном ожидании. Алья не могла уснуть. Она лежала в своей комнате, положив руку на живот, и чувствовала, как внутри неё шевелится будущая жизнь. Ребёнок был активен сегодня — толкался, переворачивался, словно чувствовал тревогу матери. Она гладила живот, шептала успокаивающие слова, но тревога не проходила. Она была липкой, холодной, она сжимала сердце и не отпускала. Что-то было не так. Она чувствовала это каждой клеткой тела. Она встала, накинула халат, подошла к окну. Двор особняка был пуст. Только охранники, которых расставил Кадир, ходили по периметру — их тени мелькали в свете фонарей, создавая иллюзию безопасности. Всё было спокойно. Но почему тогда сердце колотилось так сильно? Почему дыхание перехватывало? Почему холод пробегал по спине, хотя ночь была тёплой? Она подумала о Джихане. Его не было в особняке. Он уехал вечером — Кадир позвонил, сказал, что появилась срочная информация по делу Эджмеля, нужно встретиться с адвокатами, проверить документы, подготовить показания. Джихан колебался — Алья видела это по его глазам, — но она сама сказала: «Езжай. Я буду ждать. Всё будет хорошо». Она солгала. Не потому, что хотела обмануть, а потому, что не хотела, чтобы он оставался из чувства долга. Он и так слишком много для неё сделал. Он вернулся. Он сказал, что любит. Этого было достаточно, чтобы отпустить его на несколько часов. Но теперь, в темноте, когда часы на стене тикали, отсчитывая вечность, она жалела об этом. Она закрыла окно, вернулась в кровать, попыталась уснуть. Но сон не шёл. Она ворочалась, переворачивалась с боку на бок, считала до ста, до тысячи — ничего не помогало. Тревога была сильнее. Она не знала, что это последняя ночь, когда она чувствует себя в безопасности. Не знала, что через несколько часов её мир снова рухнет. Не знала, что Боран уже готовится нанести удар. --- Боран сидел в полумраке своего кабинета, сжимая в руке телефон. Новость об аресте Эджмеля пришла час назад. Он знал, что это случится рано или поздно — Джихан был слишком силён, слишком упорен, слишком хорошо подготовлен. Но он не думал, что это случится так быстро. Эджмель был его защитой, его щитом, его деньгами. Без него Боран был никем. И он знал это. — Что будем делать? — спросил человек, стоявший в тени. Его звали Явуз, он был правой рукой Борана, исполнителем самых грязных дел. Его лицо скрывала маска равнодушия, но в глазах горел холодный огонь преданности. — Мы сделаем то, что должны были сделать давно, — сказал Боран, и в его голосе зазвучала сталь. — Мы ударим по самому дорогому. По тому, что Джихан никогда не сможет заменить. — Алья, — понял Явуз. — Алья, — кивнул Боран, и его пальцы сжали подлокотник кресла так, что побелели костяшки. — Она носит его ребёнка. Она — его слабость. Если мы возьмём её, он сделает всё, что мы скажем. — Особняк хорошо охраняется, — заметил Явуз, подходя к карте, разложенной на столе. — Кадир расставил людей по периметру. Четыре охранника снаружи, двое внутри. Просто так не войти. — У нас есть люди внутри, — сказал Боран, и на его губах появилась кривая, хищная усмешка. — Тот, кто работает в особняке уже месяц. Он знает все ходы и выходы. Он знает, когда охранники меняются. Он знает, где их комната. Он знает, где сейчас Джихан. — Когда? — спросил Явуз. — Сегодня ночью, — сказал Боран, вставая и подходя к окну. Вдали, за холмами, виднелись огни Мардина. Где-то там, в старом особняке, спала Алья. Женщина, которую он когда-то называл своей. Женщина, которая выбрала другого. Женщина, которая носила ребёнка его врага. — Пока они празднуют победу над Эджмелем. Пока они спят спокойно, думая, что война окончена. Мы покажем им, что война только начинается. Он повернулся к Явузу, и в его глазах горел огонь безумия. — Ты пожалеешь, что не выбрала меня, — прошептал он в темноту. — Ты пожалеешь, что не ушла, когда у тебя был шанс. --- 2:47, особняк Албора Алья проснулась от того, что кто-то зажимал ей рот рукой. Рука была грубой, с жёсткой кожей, пахла табаком и потом. Она открыла глаза, пытаясь закричать, но голос не слушался — из горла вырвался только приглушённый, жалкий всхлип. Над ней склонился человек в чёрном — она не видела его лица, только глаза, холодные, безжалостные, пустые. Глаза человека, который давно перестал видеть в других людях что-то живое. — Тише, — прошептал он. — Не кричи. Или я сделаю больно тебе и твоему ребёнку. Она замерла. Рука незнакомца лежала на её животе, и она чувствовала, как её ребёнок затих, словно понимая опасность. Алья перестала дышать, перестала моргать, перестала думать. Она смотрела в глаза этого человека и видела в них смерть. — Ты пойдёшь со мной, — сказал он. — Тихо. Если сделаешь хоть звук, я убью охранника, который стоит у входа. Потом убью тебя. Потом твоего сына, который спит в соседней комнате. Поняла? Она кивнула. Слёзы текли по её щекам — горячие, солёные, беспомощные. Но она не могла их вытереть, не могла позвать на помощь, не могла ничего сделать. Только кивать и плакать. Человек убрал руку. Она встала, накинула халат — руки дрожали так сильно, что она едва могла завязать пояс. Он взял её за руку — сильно, почти ломая пальцы, — и вывел в коридор. В доме было тихо. Слишком тихо. Алья хотела закричать, хотела позвать Джихана, но его не было в особняке. Он вернётся только под утро. Она знала это. И это знание было хуже любого страха. Они прошли по коридору, спустились по чёрной лестнице, которую использовала прислуга. Шаги человека были бесшумными, но её босые ноги ступали по холодному мрамору, и каждый шаг отдавался в сердце ударом. У заднего выхода стояла машина с затемнёнными стёклами — чёрная, без опознавательных знаков, с работающим двигателем. Дверца открылась, и Алья увидела его. Боран. Он сидел на заднем сиденье, спокойный, уверенный, с лёгкой улыбкой на губах — улыбкой кота, который наконец поймал мышь. В его глазах не было ни капли сомнения или страха. Только торжество. — Здравствуй, Алья, — сказал он. — Садись. Она не двинулась. Человек сзади толкнул её, и она упала на сиденье, больно ударившись плечом о дверцу. Дверца захлопнулась. Машина тронулась, и особняк Альбора исчез в темноте. Алья сидела, прижавшись к дверце, глядя на Борана. Она не говорила, не плакала, не молила о пощаде. Она смотрела на него с такой ненавистью, что он, казалось, чувствовал её кожей. В её взгляде была сталь — та самая, которую она приобрела за годы борьбы за свою семью. — Не смотри на меня так, — сказал он, отворачиваясь к окну. — Ты сама виновата. Я дал тебе шанс. Я сказал: уйди от Джихана, и ты сохранишь сына. Ты не послушала. Ты выбрала его. И теперь ты заплатишь за это. — Что ты сделаешь со мной? — спросила она, и голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало, хотя сердце колотилось где-то в горле, хотя в груди разрасталась холодная пустота. — Пока ничего, — ответил он, и его голос был спокойным, почти дружелюбным. — Ты — мой козырь. Мой билет на свободу. Джихан сделает всё, чтобы вернуть тебя. Он освободит Эджмеля. Он отдаст мне всё, что у меня отнял. А потом… потом я решу, что с тобой делать. Она молчала. Машина ехала по тёмным улицам, увозя её всё дальше от дома, от Джихана, от Дениза. Она думала о сыне, который спит в своей кроватке, не зная, что мать похитили. Она думала о Джихане, который вернётся под утро и не найдёт её. Она думала о ребёнке внутри себя, который затих, словно чувствуя её страх. — Не бойся, — сказал Боран, словно прочитав её мысли. — Я не трону тебя. Пока. Ты слишком ценна, чтобы рисковать. Но если Джихан сделает что-то не так… если он попытается обмануть меня… тогда я покажу ему, что значит терять самое дорогое. Алья закрыла глаза. Она не молилась о спасении. Она молилась о том, чтобы Дениз не проснулся, не увидел, что её нет. Чтобы Джихан понял, что случилось, и не сделал ничего глупого. Чтобы Кадир нашёл её раньше, чем Боран приведёт угрозы в исполнение. Но в глубине души она знала: эта ночь только начало. И никто не знает, чем закончится эта история. --- 6:23, особняк Альбора Джихан вернулся в особняк за час до рассвета. Он был уставшим — встреча с адвокатами затянулась далеко за полночь, документы требовали подписей, показания — уточнений. Он несколько раз порывался уехать, но Кадир убеждал его, что всё почти готово, что осталось немного, что лучше закончить сейчас, чем возвращаться снова. И он остался. И теперь жалел об этом. Войдя в дом, он сразу почувствовал, что что-то не так. Тишина была другой — не той, мирной, убаюкивающей, а тяжёлой, давящей, зловещей. Она висела в воздухе, как туман перед бурей. — Алья? — позвал он, снимая пальто. — Я вернулся. Тишина. Ни шагов, ни голоса, ни скрипа двери. — Алья! — позвал он громче. Ничего. Сердце ёкнуло. Он бросил пальто на пол и побежал к лестнице — перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя ног, не слыша собственного дыхания. — Алья! Дениз! — кричал он, вбегая в коридор. Дверь в спальню была открыта. Он влетел внутрь — пусто. Кровать была смята — кто-то спал на ней, но встал, видимо, давно. Покрывало сбито, подушка лежала на полу. Халат — на полу. Следы борьбы. — Нет, — прошептал он, и в его голосе был ужас. — Нет, нет, нет. Он побежал в комнату Дениза. Мальчик спал — сладко, безмятежно, обнимая игрушечного медведя. Он не проснулся, не слышал криков, не знал, что его мать исчезла. Джихан выбежал в коридор, схватил телефон, набрал номер Кадира. — Она исчезла, — сказал он, и голос его дрожал. — Альи нет в особняке. Дверь открыта. Следы борьбы. Боран. Это Боран. — Джихан-бей, — начал Кадир, но Джихан уже не слушал. — Собирай всех, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — Кайю, Шахина, всех, кто может быть полезен. Мы найдём её. Мы обязаны найти её. Он бросил телефон и выбежал из дома. В лицо ударил холодный ветер, но он не чувствовал его. Он чувствовал только страх — ледяной, липкий, сжимающий горло. Я не должен был уезжать, — думал он. — Я не должен был оставлять её одну. Я знал, что Боран опасен. Я знал, что он не остановится. Я знал, знал, знал — и всё равно уехал. --- Кайя прилетел из Стамбула через несколько часов. Он был в самолёте, когда узнал новость. Его помощник позвонил в шесть утра и сказал: «Алью похитили. Боран. Джихан собирает всех». Кайя не стал ждать рейса — взял частный самолёт, отключил телефон, чтобы никто не отвлекал, и всю дорогу смотрел в иллюминатор на облака, пытаясь не думать о том, что могло случиться. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Когда он вошёл в особняк, Джихан уже был там — бледный, с красными глазами, с картами, разложенными на столе. Шахин сидел рядом, изучая какие-то бумаги. Кадир говорил по телефону, отдавая распоряжения. — Что известно? — спросил Кайя, не здороваясь. — Боран взял её прошлой ночью, — ответил Джихан, и голос его был хриплым. — Увезли в неизвестном направлении. Машина найдена на окраине города — пустая. Следы ведут к старой промышленной зоне, но там пусто. Они сменили машину. — У них есть сообщники, — сказал Шахин. — Мы отследили несколько номеров, но все они — подставные. Боран подготовился. Он не собирается сдаваться. — Тогда мы будем искать, — сказал Кайя. — Сколько у нас людей? — Двадцать, — ответил Кадир. — Ещё десять подъедут к вечеру. — Маловато, — сказал Кайя. — Я подключу своих. У меня есть связи в Стамбуле. Мы найдём её. Даже если придётся обыскать каждый дом в Мардине. Джихан посмотрел на него. В его глазах была благодарность — и боль. — Спасибо, — сказал он. — Что приехал. — Она моя невестка, — ответил Кайя. — Я не мог не приехать. И я не уеду, пока мы не найдём её. Они сели за стол, склонились над картами. Шахин показывал возможные маршруты, Кадир — известные убежища Борана, Джихан — места, где тот мог прятаться раньше. — Нужно разделиться, — сказал Кайя. — Я возьму западный сектор. Шахин — восточный. Джихан, ты остаёшься в центре и координируешь. — Нет, — сказал Джихан. — Я еду с тобой. — Джихан… — начал Кайя, но Джихан перебил. — Я не могу сидеть здесь и ждать, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что Кайя замолчал. — Я сойду с ума, если буду просто смотреть на карты и слушать звонки. Я должен быть там. Я должен искать. Я должен найти её. Кайя посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул. — Хорошо. Едем вместе. Шахин, ты с нами? — Конечно, — ответил Шахин. — Я не могу сидеть сложа руки, пока Наре там, в безопасности, а Алья — в руках чудовища. Они вышли из особняка, сели в машину. Кадир остался координировать поиски по телефону. --- Садыкат приехала в особняк через час после того, как Кадир позвонил. Так как Наре была на последнем месяце беременности, она хотела чтобы ее мать была рядом. Она не спала — последние недели сон был тревожным, коротким, полным кошмаров. Она вставала по ночам, молилась, пила успокоительный чай, смотрела в окно на тёмный сад. Но в этот раз её разбудил не кошмар, а телефон. — Садыкат-ханым, — голос Кадира был напряжённым, почти чужим. — Алья-ханым похищена. Боран. Джихан-бей просил вас приехать в особняк. Нужно забрать Дениза. Садыкат села на кровати. Сердце ухнуло вниз, в груди стало холодно и пусто. — Я сейчас буду, — сказала она и положила трубку. Она сидела на краю кровати, глядя на свои руки — старые, морщинистые, с узловатыми пальцами, — и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Алья, — подумала она. — Та, которую я не приняла сначала. Та, которую я отвергала, унижала, не считала достойной моего сына. А теперь она носит моего внучку. И её похитили. И я ничего не могу сделать. Она закрыла лицо руками и заплакала — тихо, беззвучно, как плачут, когда боль слишком велика для крика. — Прости меня, Аллах, — прошептала она, поднимая глаза к потолку. — Прости меня за мою гордыню. За мою слепоту. Я отвергала её, а она терпела. Я унижала её, а она прощала. Я молилась о внуке, и она подарила мне Дениза. Я молилась о счастье для сына, а она сделала его счастливым. Она замолчала, вытирая слёзы дрожащими руками. — Я знаю, что недостойна просить. Но прошу Тебя: защити её. Верни её домой. Не дай этому чудовищу причинить ей боль. Не дай мне потерять ту, которую я должна была любить с самого начала. Она встала, оделась, вышла из комнаты. Наре уже ждала внизу — бледная, заплаканная, с трясущимися руками. Она была измотонна, и каждый шаг давался ей с трудом, но она не могла оставаться дома, зная, что случилось. — Мама, — сказала Наре, и голос её дрожал. — Я боюсь. Я так боюсь за неё. — Я тоже, — ответила Садыкат, беря её за руку. — Но мы должны быть сильными. Ради неё. Ради Дениза. Ради Джихана. Мы будем ждать и молиться. А они будут искать. Они сели в машину и поехали в особняк. Всю дорогу Садыкат молчала, но в её голове звучали слова молитвы, которые она не произносила вслух. Верни её, Аллах. Верни мою дочь. Потому что теперь я знаю — она моя дочь. Она всегда ею была. А я была слишком глупа, чтобы это увидеть. --- Они объездили полгорода. Сначала — старые склады на южной окраине. Пусто. Только запах сырости и крысиный помёт. Потом — заброшенные дома в старом районе. Пусто. Только бомжи, которые ничего не видели и не слышали. Потом — гаражный кооператив, где когда-то прятались люди Борана. Пусто. Только ржавые машины и битое стекло. Джихан не сдавался. Он выходил из машины, осматривал каждое здание, заглядывал в каждый угол. Его глаза горели лихорадочным блеском, руки дрожали, но он не останавливался. — Джихан, — сказал Кайя, когда они выехали на очередную пустую улицу. — Тебе нужно отдохнуть. Ты уже двенадцать часов на ногах. — Я отдохну, когда найду её, — ответил Джихан, не глядя на него. — Если ты упадёшь, ты не найдёшь её, — сказал Кайя. — Ты должен беречь силы. Мы все должны. — Я не могу, — сказал Джихан, и его голос дрогнул. — Я не могу сидеть сложа руки. Каждая минута, которую она проводит с ним, — пытка. Каждая секунда — вечность. Я не знаю, что он делает с ней. Не знаю, больно ли ей. Не знаю, плачет ли она. И это убивает меня. Кайя положил руку ему на плечо. — Мы найдём её, — сказал он. — Я обещаю. — Ты не можешь обещать, — ответил Джихан. — Ты не знаешь. — Знаю, — сказал Кайя. — Потому что я не успокоюсь, пока не найду. И ты — тоже. И Шахин — тоже. И все наши люди. Мы будем искать столько, сколько понадобится. День, два, неделю, месяц. Но мы найдём её. — Она носит моего ребёнка, — сказал Джихан, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Я не могу потерять их. Я не переживу этого. — Не потеряешь, — сказал Шахин. — Мы не позволим. Они снова сели в машину и поехали дальше. --- Неизвестное место. Комната. Алья сидела на грязном матрасе в маленькой комнате без окон. Единственным источником света была лампа под потолком — тусклая, желтоватая, она горела с перерывами, то загораясь ярче, то почти угасая, словно тоже уставала от этого бесконечного заточения. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — кислым, едким, от чего першило в горле. Она не знала, где находится. Когда её привезли сюда ночью, ей завязали глаза — грубая ткань впилась в кожу, оставив красные полосы на висках, — и она не видела дороги. Она слышала только, как машина петляет по ухабам, как где-то далеко лают собаки, как ветер завывает за окнами. Она знала только, что это подвал или полуподвал — по сырости, по запаху земли, по тому, как холод поднимался от пола и проникал сквозь тонкий халат. Она обхватила живот руками, пытаясь успокоить ребёнка, который снова начал шевелиться. Малыш чувствовал её страх и беспокойство — каждый её удар сердца отдавался в нём, каждая её слеза была и его слезой. Он толкался резче, чем обычно, словно протестовал против этой темноты, против этого холода, против этой несправедливости. — Не бойся, — прошептала она, поглаживая округлившийся живот круговыми движениями. — Мама здесь. Мама с тобой. Мы справимся. Папа нас найдёт. Ребёнок затих на мгновение, словно прислушиваясь к её голосу, а потом снова толкнулся — но уже мягче, спокойнее. Алья закрыла глаза и представила Джихана. Его лицо. Его руки. Его голос. Она цеплялась за это воспоминания, как утопающий цепляется за спасательный круг. Дверь открылась с противным скрипом — несмазанные петли завыли, как раненое животное. Вошёл Боран. Он был спокоен, даже расслаблен, словно пришёл на светскую беседу. На нём был дорогой костюм — чёрный, безупречный, — и этот контраст между его роскошной одеждой и грязной, убогой комнатой был почти издевательским. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, садясь на стул напротив. Стул тоже скрипнул под его весом, и этот звук разнёсся по комнате, как выстрел. — Что ты хочешь? — спросила она, не отвечая на вопрос. Её голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. Она не могла показать ему свой страх — это было бы поражением. — Я уже сказал. Освобождение Эджмеля. Твой муж арестовал моего отца, и я хочу его вернуть. Это так просто. — Джихан не освободит его, — сказала Алья, глядя Борану прямо в глаза. — Он знает, что Эджмель — преступник. Он знает, что Эджмель пытался убить его. Он знает, что Эджмель разрушил столько жизней. Он не освободит его. — Он освободит, — уверенно сказал Боран, и в его голосе появились металлические нотки. — Ради тебя. Ради ребёнка, которого ты носишь. Он сделает всё, что я скажу. Или я покажу ему, что значит терять самое дорогое. Он наклонился ближе, и Алья почувствовала запах его одеколона — резкий, химический, приторный. Когда-то этот запах был ей знаком, даже приятен. Теперь он вызывал тошноту. — Знаешь, Алья, — сказал он, и его голос стал тише, почти задушевным, — я дал тебе шанс. Я сказал: уйди от Джихана, и ты сохранишь сына. Я предлагал тебе безопасность, деньги, крышу над головой. Ты не послушала. Ты выбрала его. И теперь ты здесь. — Я выбрала свою семью, — сказала она, и в её голосе появилась сталь. — Я выбрала любовь. Ты не предлагал мне ничего, кроме клетки. Джихан дал мне свободу. Джихан дал мне счастье. Джихан дал мне жизнь. Ты не способен на это. — Любовь? — усмехнулся Боран, и его усмешка была кривой, злой, полной горечи. — Ты думаешь, он любит тебя? Он не помнит тебя. Он не помнит, как вы встретились, как вы поженились. Для него ты — чужая. Он просто играет роль хорошего мужа, потому что все ждут этого от него. Потому что его мать, его брат, его друзья — все смотрят на него и ждут, чтобы он вспомнил. Он не любит тебя. Он просто не хочет их разочаровывать. — Ты ошибаешься, — сказала Алья, и в её голосе была такая уверенность, что Боран на мгновение замер. — Он вспоминает. Он помнит наш первый поцелуй. Он помнит нашу первую ночь. Он помнит, как я выгляжу, когда смеюсь. Он помнит, как пахнут мои волосы. Он любит меня. Не потому, что кто-то ждёт этого. А потому, что это правда. Я чувствую это каждым вздохом, каждым ударом сердца, каждым прикосновением его рук. Боран побледнел. Его лицо исказилось от ярости — желваки заходили под кожей, глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. — Он не любит тебя, — прошипел он, и голос его стал низким, вибрирующим. — Ты просто женщина, которая родит ему ребенка. Ты — инструмент. Как только ты перестанешь быть полезной, он выбросит тебя, как старую вещь. — Ты говоришь о себе, — сказала Алья, и её голос был спокойным, почти ласковым — как у матери, которая объясняет ребёнку прописные истины. — Ты так говоришь, потому что ты — инструмент. Ты всегда был инструментом в руках Эджмеля. Он использовал тебя, манипулировал тобой, натравливал на Джихана. И когда ты перестал быть полезным, он чуть не бросил тебя. Джихан не такой. Джихан — человек. В отличие от тебя. Боран вскочил. Стул опрокинулся с грохотом, и этот звук разнёсся по комнате, как удар грома. Его рука взметнулась, и Алья зажмурилась, ожидая удара. Она вжалась в стену, прикрывая живот руками, защищая ребёнка. Но он остановился. Его рука замерла в сантиметре от её лица — пальцы дрожали, ногти побелели от напряжения. — Ты не стоишь того, чтобы я пачкал руки, — сказал он, и голос его был низким, вибрирующим от ярости, сдерживаемой с трудом. — Но если Джихан не сделает то, что я скажу, я убью тебя. И твоего ребёнка. И тогда посмотрим, будет ли он помнить тебя. Посмотрим, останется ли от тебя хоть что-то, кроме пустоты. Он вышел, и дверь захлопнулась с металлическим лязгом. Щёлкнул замок. Шаги затихли в коридоре. Алья осталась одна в темноте, прижимая руки к животу, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Она не вытирала их — не было сил. Она смотрела на дверь, за которой только что стоял Боран, и её сердце колотилось где-то в горле. — Пожалуйста, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста, найди меня. Джихан, я знаю, ты ищешь. Я чувствую. Но, пожалуйста, быстрее. Я не знаю, сколько ещё смогу держаться. Ребёнок шевельнулся внутри неё — слабо, устало, словно тоже молил о спасении. Алья погладила живот, пытаясь передать ему свою любовь, свою надежду, свою веру. — Мы справимся, маленькая, — прошептала она. — Мы обязательно справимся. Папа придёт. Она закрыла глаза и попыталась представить Джихана — его лицо, его руки, его голос. Но перед глазами была только темнота. Глубокая, холодная, беспросветная. --- Садыкат сидела в гостиной, прижимая к себе Дениза. Мальчик не понимал, что происходит — он знал только, что мамы нет, что папа уехал, что бабушка плачет. — Бабушка, почему ты грустишь? — спросил он, глядя на неё своими большими глазами. — Я не грущу, маленький, — ответила Садыкат, стараясь улыбнуться. — Я просто молюсь. — За кого? — За твою маму. Чтобы она вернулась домой. — А разве она уходила? — удивился Дениз. — Да, — сказала Садыкат. — Но она вернётся. Скоро. Твой папа и твои дяди ищут её. Они самые лучшие искатели в мире. Дениз подумал, потом кивнул. — Тогда я тоже буду молиться, — сказал он и закрыл глаза, сложив руки. Садыкат смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. — Какой же ты у нас хороший, — прошептала она. — Как твоя мама. Наре сидела рядом, вытирая глаза. Она не говорила ничего — не могла. Каждое слово застревало в горле, превращаясь в комок слёз. — Она сильная, — сказала наконец Наре. — Она выдержит. Она ждёт. Она знает, что мы её найдём. — Я знаю, — ответила Садыкат. — Я верю. Она взяла телефон, набрала номер Джихана. — Джихан, — сказала она, когда он ответил. — Как вы? — Пока ничего, — ответил он, и его голос был уставшим, почти безжизненным. — Но мы не сдаёмся. — Дениз молится за вас, — сказала Садыкат. — И я. Мы все молимся. Аллах услышит нас. — Я надеюсь, — сказал Джихан. — Я очень надеюсь. Она положила трубку и снова прижала к себе Дениза. — Мы будем ждать, — сказала она. — Сколько понадобится. --- Ночь они провели в машинах. Джихан не хотел возвращаться в особняк — не мог. Каждый раз, когда он думал о пустой спальне, о нетронутой кровати, о халате на полу, у него останавливалось сердце. Они ехали по тёмным улицам, освещая фарами заброшенные здания, пустыри, гаражи. Шахин изучал карты, Кадир звонил информаторам, Кайя вёл машину. — Есть одна идея, — сказал Шахин, когда они остановились перекурить. — У Борана была дача на севере. Далеко от города, в горах. Мы проверяли её раньше, но, может быть, он вернулся туда. — Поехали, — сказал Джихан. — Туды 5 часов езды, — возразил Шахин. — Мы можем приехать под утро. — Мне всё равно, — сказал Джихан. — Поехали. Они сели в машину и поехали на север. Дорога была тёмной, извилистой, опасной. Джихан смотрел в окно на мелькающие деревья и думал об Алье. Где ты? — думал он. — Что ты сейчас чувствуешь? Боишься? Плачешь? Зовёшь меня? Я здесь. Я ищу. Я не остановлюсь. Он закрыл глаза, и перед ним возникло её лицо — улыбающееся, счастливое, каким он запомнил его в последний раз. Я найду тебя, — пообещал он мысленно. — Я обещаю. Даже если придётся обыскать весь мир. --- Приехали они только под рассвет. Дача была пуста. Они обошли её вокруг, заглянули в каждую комнату, проверили подвал, чердак, сарай. Никого. Только пыль и паутина. — Ничего, — сказал Кайя, выходя на крыльцо. — Он не был здесь месяцами. Джихан стоял посреди двора, глядя на восходящее солнце. Его плечи поникли, лицо было бледным, глаза — пустыми. — Мы найдём, — сказал Шахин, подходя к нему. — Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. — Я боюсь, — сказал Джихан, и его голос был тихим, почти детским. — Я боюсь, что мы не успеем. Что он сделает что-то… прежде чем мы найдём её. — Не успеет, — сказал Кайя. — Мы не дадим. Они сели в машину и поехали обратно. --- На второй день заточения Алья поняла, что не может больше ждать. Она сидела на матрасе, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и слушала тишину. Где-то за дверью — наверху, в основном доме — раздавались шаги. Тяжёлые, размеренные. Явуз. Он охранял её снаружи, сидел на стуле у двери, иногда переговариваясь с кем-то по телефону. Другой охранник — она не знала его имени — стоял у выхода из дома. Она встала. Ноги затекли от долгого сидения, и она пошатнулась, ухватившись за стену. Голова закружилась — от голода, от страха, от бессонницы. Она не ела почти двое суток — только хлеб и воду, которые приносил Явуз, но есть не могла. Тошнота подступала к горлу при каждом запахе. Она подошла к двери, прижалась ухом к холодному металлу. Шаги. Явуз расхаживал взад-вперёд, и каждый его шаг отдавался в её голове ударом молота. — Выпусти меня, — сказала она, и голос её был тихим, почти беззвучным. Шаги прекратились. — Что? — спросил Явуз с той стороны. — Выпусти меня, — повторила она громче. — Мне нужно в туалет. — В углу ведро, — равнодушно ответил он. — Я не могу. Я беременна. Мне нужна нормальная ванная. Молчание. Она слышала, как он размышляет, колеблется. Потом — звук отпираемого замка. Щелчок. Ещё один. Тяжёлая дверь открылась, и Явуз шагнул в проём, загораживая выход. — Идём, — сказал он. — Но быстро. И без глупостей. Она кивнула, опустив глаза. Вышла в коридор. Впервые за двое суток она увидела не тусклую лампу и бетонные стены, а нормальный свет — дневной, проникающий через окно в конце коридора. Солнечные лучи падали на пол золотистыми полосами, и в них танцевали пылинки. Она почти забыла, как выглядит дневной свет. Она сделала несколько шагов, оглядываясь. Коридор был длинным, с несколькими дверями по обеим сторонам. В конце — лестница наверх. Выход. Свобода. Явуз шёл сзади, держась на расстоянии вытянутой руки. Он был напряжён — она чувствовала это по его дыханию, по тому, как он переступал с ноги на ногу. Она дошла до двери ванной, открыла её. Зашла внутрь. Закрыла за собой. В ванной было чисто — кафель, зеркало, мыло. Она посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с запёкшимися губами, с растрёпанными волосами. Она выглядела как призрак. Она включила воду, чтобы создать шум, и быстро огляделась. Окно. Небольшое, прямоугольное, под самым потолком. Достаточно широкое, чтобы пролезть, если встать на подоконник. Сердце забилось быстрее. Она подставила руки под струю воды, плеснула в лицо — холодная вода обожгла кожу, но привела в чувство. Она ждала. Считала секунды. Ей нужно было, чтобы Явуз расслабился. Чтобы он перестал ждать от неё подвоха. Она выключила воду. Вышла из ванной, опустив голову, изображая смирение. — Идём, — сказал Явуз, кивнув в сторону её комнаты. Она пошла. Медленно, устало, волоча ноги. Явуз шёл сзади, и она чувствовала его дыхание на своей шее. Она остановилась у двери в свою комнату. Явуз открыл замок. Дверь со скрипом отворилась. И в этот момент она рванула. Она побежала к лестнице — из последних сил, не чувствуя ног, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме животного желания вырваться на свободу. Её босые ступни шлёпали по холодному полу, дыхание срывалось, сердце колотилось где-то в горле. — Стой! — закричал Явуз, бросаясь за ней. Она не останавливалась. Она бежала к свету, к солнцу, к жизни. Лестница была близко. Ещё несколько шагов — и она будет наверху. Ещё несколько шагов — и она сможет позвать на помощь. Ещё несколько шагов — и она будет свободна. Но Явуз был быстрее. Он настиг её у подножия лестницы. Схватил за плечо — грубо, больно, выворачивая руку. Она вскрикнула, попыталась вырваться, но его хватка была железной. Он прижал её к стене, зажал рот рукой. — Тихо, — прошипел он, и в его голосе была ярость. — Тихо, или я сломаю тебе руку. Она перестала дышать. Слёзы текли по её щекам — слёзы отчаяния, слёзы бессилия, слёзы страха. Она была так близко. Так близко к свободе. Явуз потащил её обратно — вниз по лестнице, в коридор, к её комнате. Она не сопротивлялась — не было сил. Она просто шла, спотыкаясь, и смотрела на удаляющийся свет. Он втолкнул её в комнату. Она упала на колени, больно ударившись о бетонный пол. Руки инстинктивно обхватили живот — защищая, оберегая, спасая. — Ты пожалеешь об этом, — сказал Явуз, и в его голосе была холодная угроза. Он вышел. Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. Алья осталась одна в темноте, на коленях, на холодном полу, с животом, прижатым к груди, и с сердцем, готовым выпрыгнуть из грудной клетки. --- Через полчаса пришёл Боран. Алья слышала его шаги ещё до того, как дверь открылась — тяжёлые, уверенные, неторопливые. Шаги человека, который знает, что никто не посмеет ему перечить. Дверь распахнулась. Боран стоял на пороге, и в его глазах горел холодный огонь. Рядом с ним — Явуз, с каменным лицом. — Ты пыталась сбежать, — сказал Боран, и это был не вопрос. — Ты, дура, пыталась сбежать. — Я хочу домой, — сказала Алья, и её голос дрожал. — Отпусти меня. Пожалуйста. Я не скажу никому. Я просто уйду. Ты никогда меня не увидишь. — Не скажешь никому? — усмехнулся Боран. — Ты думаешь, я поверю? Ты побежишь к Джихану и расскажешь всё. Где я, что я делал, кто мне помогал. Ты — его оружие. Ты — его глаза и уши. Я не могу отпустить тебя. — Тогда что ты со мной сделаешь? — спросила она, и в её голосе был страх, который она не могла скрыть. — Ты была в комнате, — сказал Боран, оглядываясь. — Теперь ты будешь в подвале. Там темнее. Там холоднее. Там нет матраса. Там только бетон и крысы. Алья побледнела. — Ты не можешь, — прошептала она. — Я беременна. Мой ребёнок… — Твой ребёнок умрёт, если ты не будешь слушаться, — перебил Боран. — Ты поняла? Ты будешь сидеть в подвале и ждать, пока Джихан сделает то, что я скажу. И если ты ещё раз попытаешься сбежать, я не буду ждать обмена. Я убью тебя прямо здесь. И твоего ребёнка. И отправлю Джихану видео. Пусть смотрит и плачет. Он кивнул Явузу. Тот подошёл, схватил Алью за руку, поднял на ноги. Она не сопротивлялась — не было сил. Она просто шла, спотыкаясь, чувствуя, как ребёнок внутри неё сжимается от страха. Они вывели её из комнаты, повели по коридору в противоположную сторону — к двери, которую она раньше не замечала. За ней была лестница. Вниз. В темноту. Ступеньки были деревянными, старыми, скрипучими. Они прогибались под её весом, и каждый шаг был как удар по сердцу. Внизу было темно — так темно, что она не видела собственных рук. Пахло сыростью, плесенью, чем-то гниющим. Явуз толкнул её вперёд. Она споткнулась, упала на колени. Руки ушли в какую-то липкую, холодную жижу. — Здесь ты будешь ждать, — сказал Боран сверху. — Я буду приходить раз в день. Приносить хлеб и воду. Если будешь хорошо себя вести — может быть, выпущу. Если нет — сгниёшь здесь. Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. Шаги удалились. Алья осталась одна в полной, абсолютной темноте. --- Садыкат не спала всю ночь. Она сидела в кресле в гостиной, глядя на дверь, и ждала. Ждала звонка, ждала новостей, ждала чуда. Наре принесла чай, который никто не пил. Дениз спал на диване, укрытый пледом. В доме было тихо — только часы тикали на стене. Когда дверь открылась и вошли Джихан, Кайя и Шахин — уставшие, грязные, с красными глазами, — Садыкат вскочила. — Нашли? — спросила она, и в её голосе была надежда. Джихан покачал головой. — Нет, — сказал он, и его голос был безжизненным. — Пусто. Везде пусто. Садыкат подошла, обняла его, прижала к себе. — Ты устал, — сказала она. — Ты должен отдохнуть. — Я не могу, — ответил он. — Я не могу спать, пока она там. — Ты должен, — сказала Садыкат твёрдо. — Ради неё. Если ты упадёшь, кто будет искать её? Джихан посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул. — Час, — сказал он. — Один час. И потом я снова еду. — Хорошо, — сказала Садыкат. — Один час. Он поднялся наверх, в свою комнату. Лёг на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. И перед ним снова возникло её лицо. Я найду тебя, — подумал он. — Я обещаю. --- Она не знала, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Дни? Темнота была плотной, осязаемой. Она давила на глаза, на лицо, на грудь. Алья сидела на холодном бетонном полу, прижавшись спиной к стене, и слушала тишину. Где-то в углу скреблись крысы. Капала вода. И больше ничего. Она обхватила живот руками, пытаясь согреть ребёнка. В подвале было холодно — холод пробирал до костей, заставлял зубы стучать. Халат, в котором её похитили, был слишком тонким для этого места. — Держись, — прошептала она, и её голос прозвучал глухо, чужеродно в этой темноте. — Держись, маленькая. Мама здесь. Мама с тобой. Ребёнок не шевелился. Он затих — то ли испугался, то ли заснул, то ли сдался. Алья гладила живот, пытаясь почувствовать хоть какое-то движение. Ничего. — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, дай мне знак. И вдруг — слабый толчок. Едва заметный, почти невесомый. Ребёнок ответил. Он был здесь. Он был с ней. Алья заплакала — тихо, беззвучно, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с грязью и кровью из ссадины на виске. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты со мной. Она начала молиться. Не Аллаху — она не знала, верит ли в него. Она молилась Джихану. Она звала его мысленно, повторяя его имя снова и снова. — Джихан, — шептала она. — Джихан, я здесь. Я жду тебя. Я знаю, что ты идёшь. Я знаю, что ты найдёшь меня. Только не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. Она не знала, слышит ли он её. Не знала, чувствует ли. Но она верила. Она должна была верить. Это было единственное, что у неё осталось. --- Особняк Альбора. Та же ночь Джихан сидел в комнате Альи, сжимая в руке её подушку. Её запах — жасмин и дождь — уже выветривался, и это было хуже всего. Он чувствовал, как она ускользает от него, как исчезает последняя связь с ней. — Где ты? — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста, дай мне знак. Он закрыл глаза, и в темноте перед ним возникло её лицо. Но не улыбающееся, не счастливое — испуганное, заплаканное, искажённое болью. — Я чувствую тебя, — сказал он. — Я знаю, что ты боишься. Я знаю, что тебе больно. Но я иду. Я найду тебя. Я обещаю. Он не знал, сможет ли сдержать обещание. Но он знал, что будет искать. Пока не найдёт. Или пока не умрёт. Внизу, в гостиной, Садыкат сидела у телефона, ожидая звонка. Наре не спала, держась за живот. Кайя смотрел в окно на тёмный город. Они ждали. Ждали и надеялись. А где-то в темноте, в сыром, холодном подвале, Алья сидела на бетонном полу и тоже ждала. Ждала, когда Джихан придёт за ней. Ждала, когда этот кошмар закончится. Но ночь была длинной. И никто не знал, принесёт ли рассвет спасение или новую боль.