Там, где кончается память

Особняк Альбора, 5:47 утра Рассвет над Мардином был тяжёлым, неспокойным, как предчувствие. Небо на востоке полыхало алым, словно сам город истекал кровью, а тёмные силуэты минаретов на фоне этого зарева казались пальцами, указующими на небо в безмолвной мольбе. Город ещё спал — тяжёлым, тревожным сном, из которого не хочется просыпатьс. Воздух был плотным, влажным, напоённым запахом нагретой за ночь земли и далёких гор. Алья спала, свернувшись клубочком на своей половине кровати, и Джихан смотрел на неё уже целую вечность. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и не мог отвести взгляд. Лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, рисовал серебристые узоры на её лице — подсвечивал высокие скулы, ложился тенями под глазами, золотил пряди волос, рассыпавшиеся по подушке. Одна её рука была под щекой, другая — на животе, там, где спала Диджле, и это зрелище — её рука, защищающая их нерождённую дочь даже во сне — разрывало ему сердце. Он вдыхал её запах. Что-то сладкое, похожее на мёд и сандал. Что-то тёплое, что было только её. И этот запах, знакомый до боли, до дрожи, до крика, разрывал его на части, потому что он не знал, вдохнёт ли его снова. Не знал, вернётся ли. Не знал, увидит ли её глаза — те самые, которые смотрели на него с такой мучительной, всепрощающей любовью. Он осторожно протянул руку и кончиками пальцев коснулся её волос — мягких, шёлковых, пахнущих ночью и сном. Она не проснулась, только чуть нахмурилась во сне, словно почувствовала его тревогу, и Джихан отдёрнул руку, боясь разрушить это хрупкое спокойствие. Он не спал всю ночь. Глаза слипались, веки тяжелели, но стоило закрыть их — перед внутренним взором вставало её лицо. Испуганное, когда он нёс её из того проклятого подвала. Смеющееся, когда она смотрела на Дениза, запускающего воздушного змея. Злое, когда он в очередной раз отмалчивался на её вопросы. Нежное, когда она шептала «я люблю тебя» в темноту их спальни, думая, что он спит. Всё, что он помнил о ней — а помнил он так мало, так мучительно мало, обрывками, вспышками, осколками, которые резали его изнутри. Десять лет жизни стёрты. Остались только тени, сны, в которых он не был уверен. Он помнил, что она его жена. Помнил, что у них есть сын — смешной мальчишка с его глазами и её улыбкой. Помнил, что она нужна ему больше воздуха, больше крови, больше жизни. Но почему — этого он не помнил. Не помнил момента, когда впервые увидел её — где это было, как она выглядела, что сказала. Не помнил, как понял, что любит. Не помнил их свадьбу, их первую ночь, их ссоры и примирения, их долгие разговоры в темноте, когда мир вокруг не имел значения. Всё это плавало где-то в тумане, недосягаемое, как звёзды в мутной воде. Он смотрел на неё, и внутри него всё сжималось от безмолвного, животного отчаяния. «Я не помню тебя. Но я знаю, что без тебя умру. Как это возможно? Как можно любить кого-то, кого не помнишь?» Ответа не было. Только тишина, только её дыхание, только мерный стук часов на стене, отсчитывающий секунды до того момента, когда он должен будет уйти. Он ждал звонка. Ждал новости. Ждал чуда. И в семь утра чудо позвонило. Только это было не чудо. Это был Эрол, и его голос в трубке был сухим и официальным, как приговор. — Джихан, Эджмель просит тебя приехать. Говорит, что знает, кто это сделал. Джихан закрыл глаза. В груди что-то оборвалось и одновременно загорелось. Боран. Этот человек, который посмел поднять руку на его семью, исчез, оставив за собой два трупа. А теперь Эджмель, последняя ниточка, истекает кровью в больничной палате. Кто-то методично, хладнокровно уничтожал всех, кто мог что-то знать. «Болгары, — пронеслось в голове. — Эджмель говорил о болгарах». Он сел на кровати, осторожно, чтобы не разбудить Алью. Матрас скрипнул под его весом, и она пошевелилась, но не проснулась — только перевернулась на другой бок, подтянула колени к животу, принимая позу, в которой всегда спала теперь, когда Диджле стала тяжелее. Её рука соскользнула с подушки, и Джихан поймал её, прежде чем она упала. Подержал в своей — тёплую, беззащитную, с тонкими пальцами, на одном из которых блеснуло простое золотое кольцо. Их обручальное кольцо. Он не помнил, как надевал его ей. Но он знал, что оно значит. «Я вернусь, — подумал он, глядя на её лицо, освещённое первыми лучами утреннего солнца, которые пробились сквозь шторы — золотые, тёплые, почти нереальные. — Клянусь, я вернусь». Он наклонился и поцеловал её в лоб — едва касаясь губами, чтобы не разбудить. Почувствовал под губами тепло её кожи, солоноватый привкус, лёгкую пульсацию крови под тонкой кожей. Она вздохнула во сне — глубоко, ровно — и он замер на мгновение, боясь, что она откроет глаза, увидит его, и тогда он не сможет уйти. Но она спала. Он бесшумно оделся — темные брюки, чёрная рубашка, лёгкая куртка, которую он накинул поверх. Каждое движение было точным, беззвучным, отточенным годами привычки двигаться в темноте, не нарушая тишины. Пальцы сами застегнули пуговицы, сами нащупали ключи от машины на тумбочке. Тело помнило то, чего не помнил разум. Он вышел из спальни, притворив дверь за собой, и только тогда позволил себе выдохнуть. Внизу его ждал Кадир. Он стоял у окна гостиной, глядя на розовеющее небо, и в его глазах была та особая тихая печаль, которая появляется, когда провожаешь кого-то в опасную дорогу. Он повернулся к Джихану, и на его лице не было удивления — только понимание. И тяжёлая, как камень, верность. — Готов, Джихан-бей? — спросил Кадир, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Поехали, — коротко ответил Джихан, не глядя на лестницу, за которой в их спальне спала Алья. Он не сказал ей, куда едет. Не написал сообщения. Не оставил записки. Даже мысль об этом была невыносимой — представить её глаза, когда она прочитает. Представить её голос, который сорвётся на шёпот: «Ты уезжаешь? Опять? Не попрощавшись?» Он знал, что если увидит её — если увидит эти глаза, полные тревоги и любви, — то не сможет уйти. А он должен был. Потому что Эджмель — единственный, кто знает про болгар. Потому что Боран — жив и может снова угрожать его семье. Потому что он, Джихан Альбора, поклялся защищать своих любой ценой, даже если эта цена — разбитое сердце женщины, которую он любит. Он вышел на улицу, и утренний воздух ударил в лицо — свежий, почти холодный, несмотря на приближающееся лето. Небо на востоке уже наливалось золотом, и первые лучи солнца коснулись вершин гор, окрашивая их в розовый цвет. Птицы запели — сначала робко, неуверенно, потом громче, заполняя тишину своими трелями. Мир просыпался. А Джихан уезжал. Они сели в машину — чёрный внедорожник с тонированными стёклами, который ждал их у ворот. Кадир за рулём, Джихан на пассажирском сиденье. Машина бесшумно выехала со стоянки, и особняк Альбора остался позади — белые стены, красная черепичная крыша, тенистый сад, где Дениз играл в футбол всего несколько дней назад. Джихан смотрел в зеркало заднего вида, пока особняк не превратился в крошечную точку на горизонте. А потом отвернулся. «Я вернусь. Я должен вернуться». --- Особняк Альбора, два часа спустя Алья проснулась от пустоты. Сначала она не поняла, что именно её разбудило. Не звук — в доме было тихо. Не свет — шторы всё так же были задернуты, и в комнате царил полумрак. Не боль — Диджле спала, и живот не тянуло. Что-то другое. Отсутствие чего-то. Тепла. Дыхания. Присутствия. Она протянула руку на ту сторону кровати, где обычно спал Джихан. Простыня была холодной. Совсем холодной — не просто остывшей, а как будто на ней давно никто не лежал. Она провела ладонью по ткани, чувствуя под пальцами пустоту, и внутри неё что-то сжалось — остро, как кинжал. — Джихан? — позвала она тихо, почти шёпотом, надеясь, что он просто в ванной или в кабинете. Тишина. Она села на кровати, прижимая одеяло к груди. Волосы рассыпались по плечам спутанными прядями, рубашка сбилась, открывая живот, на котором Диджле уже начинала просыпаться и лениво толкалась — лёгкими, сонными движениями. Алия обвела взглядом комнату. Его вещи на месте — куртка висела на спинке стула, домашние тапочки стояли у кровати, телефонное зарядное устройство было воткнуто в розетку. Всё на месте. Кроме него. Она встала — прошла в ванную. Пусто. Полотенца висели на своих местах, его зубная щётка стояла в стаканчике, мокрая, значит, он чистил зубы сегодня утром. Значит, он был здесь. Но ушёл. Она спустилась в гостиную. Уммю уже возилась на кухне — оттуда доносился запах свежезаваренного чая и горячих лепёшек, аппетитный, домашний, но сегодня он не радовал. Женщина выглянула из-за двери, и её взгляд был виноватым — таким, каким смотрят сообщники, когда их застали на месте преступления. — Алья-ханым, — начала Уммю, теребя край передника. — Джихан-бей уехал рано утром. Сказал, что по делам. Не велел вас будить. — Куда? — спросила Алия, и её голос был чужим — слишком ровным, слишком спокойным. — Не сказал. — Когда вернётся? — Тоже не сказал. Алия прислонилась к стене, чувствуя, как подгибаются ноги. Внутри неё всё клокотало — тревога, страх, обида, гнев, перемешанные в один тяжёлый, вязкий коктейль. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставила себя дышать. Глубоко. Ровно. Считая про себя. «Он уехал. Не сказал. Куда? Зачем? Почему не разбудил?» Она поднялась к себе, нашла телефон. Экран засветился, показывая время и пропущенные вызовы — от Наре, от Шахина, от неизвестных номеров. Ни одного от Джихана. Она набрала его номер. Гудки. Длинные, монотонные. Один. Два. Три. Сброс. Она набрала снова. Гудки. Четыре. Пять. Шесть. «Абонент недоступен». Она смотрела на экран, и буквы расплывались перед глазами. Седьмая попытка. Восьмая. Девятая. Каждый раз — один и тот же бездушный голос автоответчика, каждая попытка оставляла в душе новую царапину. Десятая. «Абонент недоступен». Она отшвырнула телефон на кровать и закрыла лицо руками. Плечи её дрожали — не от рыданий, нет, от какого-то внутреннего, глубинного сотрясения, которое не находило выхода. «Что ты скрываешь, Джихан? Куда ты уехал? Почему не отвечаешь? Что происходит?» Вопросы роились в голове, как осы, разбуженные в потревоженном гнезде. Она перебирала варианты, один страшнее другого. Авария на трассе — но Кадир с ним, Кадир бы позвонил. Проблемы с полицией — но Шахин и Кайя были бы в курсе. Что-то случилось с Бораном — но тогда бы новости просочились, весь город говорил бы об этом. Встреча с опасными людьми — от этой мысли кровь стыла в жилах. Она вспомнила его лицо вчера вечером. Напряжённое, сосредоточенное, с той особой жёсткостью в челюсти, которая появлялась, когда он принимал трудное решение. Он знал. Он уже знал, что уедет. И не сказал ей. «Потому что боялся, что я буду останавливать. Или потому что боялся, что я захочу поехать с ним». Она опустила руки и посмотрела в окно. За стеклом сиял солнечный день — яркий, почти ослепительный, с безоблачным небом и лёгким ветерком, который шевелил листву старых платанов. Мир был прекрасен. А внутри Алии разрасталась чёрная, липкая пустота. --- Тюремная больница, час назад Больница пахла смертью. Джихан знал этот запах — он преследовал его с того самого дня, когда он очнулся после аварии, и не отпускал до сих пор. Запах был сложным, многослойным: антисептики — резкие, химические, ударяющие в нос; перекись водорода — шипучая, тревожная; старость — сладковатая, приторная, как перезревшие фрукты; и что-то ещё — что-то неуловимое, неумирающее, что появляется там, где тело начинает сдавать раньше, чем дух. Коридоры были пустыми — только редкие медсёстры в белых халатах сновали туда-сюда, не поднимая глаз, и охранник у двери в реанимацию, который кивнул Джихану, узнав его. Их шаги гулко отдавались от кафельного пола, покрытого слоем мастики, которая блестела под люминесцентными лампами, разливая вокруг мертвенный, безжизненный свет. Эджмеля привезли в смотровую на каталке. Он выглядел как восковая фигура — серый, иссохший, как пергамент. Под глазами залегли тёмные, почти чёрные круги — следы бессонницы и боли. Губы потрескались, на нижней засохла корочка крови. На боку, поверх больничной рубашки, алело пятно — свежее, яркое, пугающее. Кто-то нанёс ему удар ножом в ночной тишине, когда он лежал в своей палате и, возможно, думал о прошлом. Кто-то хотел, чтобы он замолчал навсегда. Кто-то промахнулся. Врач — молодой мужчина с усталыми глазами и дрожащими руками, который только что обрабатывал рану, — бросил на Джихана быстрый взгляд. — Пять минут, — сказал он. — Не больше. Он очень слаб. Джихан кивнул и сел на стул у койки. Эджмель открыл глаза — медленно, с трудом, словно веки весили по тонне. Но когда он увидел Джихана, в его взгляде мелькнуло что-то живое — искра, которую не могла погасить даже близкая смерть. — Джихан Альбора, — прошептал Эджмель, и его голос был слабым, с хрипом, с присвистом, как старый парус на ветру. — Ты пришёл. Я знал, что ты придёшь. — Ты просил меня приехать, — сказал Джихан, и его голос был ровным, хотя внутри всё кипело. — Говори. Кто похитил Борана? Кто тебя ранил? Эджмель закрыл глаза на мгновение. Его грудь поднималась и опускалась — тяжело, неровно, с хрипами, которые звучали как последние аккорды разбитого инструмента. Потом он открыл их снова и посмотрел прямо на Джихана. — Болгары, — сказал он, и в этом слове было столько горечи, страха и обречённости, что Джихан невольно сжал подлокотники стула. — Это болгары, Джихан. Эджмель усмехнулся — криво, горько, и усмешка эта перешла в кашель — сухой, надрывный, с металлическим привкусом. На губах выступила кровь. — Мы взяли у них деньги. Много денег. Очень много. За фальшивые документы на недвижимость в Стамбуле. Они отдали нам всё — свои сбережения, свои дома, свои надежды. А мы исчезли. С деньгами. С документами. С их будущим. Он замолчал, переводя дыхание. Казалось, каждое слово стоило ему частицы жизни. — Они поклялись отомстить, — продолжил он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — И теперь, видимо, время пришло. Боран — их. И если они так поступили со мной — стариком, который уже одной ногой в могиле, — что они сделают с ним? — Что они могут сделать с Бораном? — спросил Джихан, хотя уже боялся ответа. Эджмель посмотрел на него долгим взглядом — усталым, но цепким, как у человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться говорить правду. — Не знаю, — сказал он. — Не знаю, что они могут сделать с человеком, который украл их жизнь. Но если так поступили со мной… Боран — мёртв. Или скоро пожалеет, что не умер. Джихан сжал кулаки так, что побелели костяшки. В груди закипала ярость — глухая, тёмная, древняя, как мир. — Где их искать? — В Стамбуле, — Эджмель закрыл глаза, словно эта информация была последней каплей, и он больше не мог тратить силы. — У них сеть. Дорогие рестораны — те, куда не пускают без рекомендаций. Строительный бизнес — отели, торговые центры, жилые комплексы. Пара отелей в центре. Но их босс… его никто не видел. Он как тень. Говорят, он даже не турок, не болгарин — кто-то третий. Может, русский. Может, грек. Может, вообще вымысел. — Как мне выйти на них? Эджмель открыл глаза. В них была усталость — такая глубокая, что Джихану стало почти жаль этого человека. Почти. — Мои люди знают, — сказал Эджмель. — Эрол знает. Спроси у него. Я больше не могу. Он снова закашлялся — надрывно, страшно, всем телом, сотрясая койку. Простыня пропиталась кровью, и медсестра, стоявшая у двери, сделала шаг вперёд, но Джихан жестом остановил её. — Я поговорил с твоей матерью, — вдруг сказал Эджмель, когда кашель утих, и его голос стал тихим, почти детским. — Она приходила. Сказала, что простила меня. Или не простила, но отпустила. Сказала, что не жалеет ни о чём. — Она сильная, — ответил Джихан. — Я знаю, — Эджмель закрыл глаза. — Я всегда это знал. Пусть живёт своей жизнью. Я был ошибкой в её судьбе. Не нужно обо мне помнить. Джихан встал. Стул скрипнул по кафелю, и этот звук был неестественно громким в тишине реанимации. — Спасибо, Эджмель. Хотя не знаю, за что благодарю. — Не за что, — ответил тот, не открывая глаз. — Иди. И не возвращайся. Джихан вышел из палаты, и дверь за ним закрылась. В коридоре он прислонился к стене, закрыл лицо руками и выдохнул — долго, шумно, снимая с себя невидимую тяжесть. «Болгары. Стамбул. Босс-тень. У них есть люди, деньги, власть». Он достал телефон и набрал номер Эрола. — Готовь самолёт. Мы летим в Стамбул. --- Особняк Альбора, полдень Садыкат-ханым вернулась в особняк тремя днями раньше, чем планировала. Она вошла через главный вход — и её лицо было спокойным, но в глазах Алья заметила что-то новое. Какую-то тихую, глубокую боль, которая не кричит, не плачет, а просто живёт внутри, медленно разъедая душу. Алия не стала спрашивать подробностей о том о чем они говорили с Эджмелем в тюрьме. Она просто принесла свекрови чай — крепкий, с мятой, как та любила, — поставила чашку на столик у её кресла и села рядом. Садыкат взяла чашку дрожащими пальцами — пальцами, которые когда-то держали меч, а теперь с трудом удерживали фарфор, — и посмотрела на невестку долгим, изучающим взглядом. Они не говорили о мужчинах. О Джихане. О Боране. Об Эджмеле. Они говорили о Денизе — как он хорошо играет в футбол, как быстро растёт, как он с каждым днем все больше становится похож на Джихана. О Гюнеше — как Наре справляется с первыми неделями материнства, как Шахин боится брать сына на руки, словно тот может разбиться. О погоде — какое небо сегодня чистое, какой ветер тёплый, как хорошо, что лето наконец пришло в Мардин. А потом Садыкат сказала: — Джихан улетел в Стамбул. Я говорила с Кадиром час назад. Они приземлились. Алия замерла. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — В Стамбул? Когда? — Сегодня утром. Я думала, ты знаешь. Алия сидела, глядя на свекровь, и в голове у неё было пусто — та страшная, звенящая пустота, которая бывает перед истерикой. Но она не истерила. Она дышала. Глубоко. Медленно. Считала про себя до десяти, как учил её психолог много лет назад, когда она училась справляться с паническими атаками после той истории в борделе. «Он улетел. В Стамбул. Не сказал мне. Не попрощался. Не отвечает на звонки. Он скрывает что-то. Что-то большое. Что-то опасное». — Алья? — голос Садыкат пробился сквозь шум в ушах. — Дочка, тебе плохо? Ты побледнела. — Нет, — ответила Алия, и её голос был чужим — ровным, спокойным, не её. — Всё хорошо. Я просто… я думала, он в городе. По делам компании. Я не знала, что он улетел. Она встала, чувствуя, как её тело движется само, а разум остался где-то там, на диване, рядом с чашкой остывшего чая. — Я пойду к Денизу, — сказала она. — Он скоро проснётся после дневного сна. Не хочет спать, но я заставляю — ему нужно отдыхать, он растёт. Она поднялась наверх, и каждый шаг давался ей с трудом, словно она шла по колено в воде. Дошла до своей комнаты, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. И тогда слёзы пришли. Не те, тихие и спокойные, которые она позволяла себе иногда — перед сном, когда Джихан уже спал. А те, которые невозможно сдержать — горькие, солёные, вырывающиеся из самой глубины, с рыданиями, которые сотрясали всё тело и мешали дышать. Она плакала от бессилия, от страха, от любви, которая не находила выхода, от обиды на него — за то, что он уехал, не сказав ни слова, за то, что оставил её одну в темноте, за то, что заставляет её бояться так сильно, что сердце, кажется, сейчас остановится. Диджле проснулась от её рыданий. Она толкалась — тревожно, часто, словно спрашивала: «Мама, что случилось? Мама, почему ты плачешь? Мама, мне страшно». Алья положила руку на живот, гладя его круговыми движениями, пытаясь успокоить дочь и себя одновременно. — Тише, малышка, — прошептала она сквозь слёзы. — Тише. Всё будет хорошо. Папа вернётся. Он всегда возвращается. Но она не знала, верит ли в это. --- Вечер опустился на Мардин мягко, как бархатное одеяло. Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в оттенки розового, оранжевого и пурпурного — такие яркие, что казалось, сам воздух горит. Звёзды ещё не зажглись, но первые, самые смелые из них уже начинали мерцать на востоке. Ветер стих, и в саду воцарилась тишина — такая глубокая, что слышно было, как падают листья. В доме было тихо. Уммю ушла к себе. Садыкат тоже поднялась в свою комнату, сказав, что устала за день. Кадир был в Стамбуле с Джиханом. Кайя остался в офисе заменяя Джихана. Алья осталась одна с Денизом. Она сидела в комнате, укутавшись в плед, и смотрела в окно на звёздное небо. В руках она держала телефон — тёмный, молчащий, холодный. За весь день не было ни одного звонка от Джихана. Ни одного сообщения. Она пробовала звонить сама — раз пять, раз десять. Каждый раз — «абонент недоступен». Каждый раз — новая царапина на сердце. — Мама? Голос Дениза раздался из коридора — сонный, тонкий, встревоженный. Алья обернулась. Мальчик стоял на пороге в своей пижаме с супергероями — синей, с красной накидкой, которую он носил даже дома, — и смотрел на неё большими, серьёзными глазами. Глазами, которые умели видеть то, что взрослые пытались скрыть. — Почему ты не спишь, мой хороший? — спросила Алья, улыбаясь уголками губ. Улыбка вышла вымученной. — Я хочу пить, — ответил Дениз, подходя к ней. Он забрался на диван, прижался к её боку, положил голову ей на плечо. — Мама, а где папа? Алья обняла его, чувствуя, как её сердце сжимается от боли. Она провела рукой по его волосам — мягким, пахнущим детским шампунем с клубникой. — Папа улетел по делам, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В Стамбул. Это срочно. Он скоро вернётся. — Почему он меня не поцеловал? — голос Дениза дрогнул, и Алья почувствовала, как его плечи напряглись. — Папа всегда целует меня перед сном. Всегда. Каждый день. Даже когда он устаёт. Даже когда злится. Он всегда приходит и говорит «спокойной ночи, сынок». А сегодня не пришёл. Алья не знала, что ответить. Она искала слова, но их не было. Как объяснить симелнтниму ребёнку то, чего она сама не понимала? — Он очень торопился, — сказала она наконец. — Но он любит тебя. Очень сильно. Больше всего на свете. — Больше, чем Диджле? — спросил Дениз, поднимая голову и глядя на неё. — По-другому, — ответила Алья. — Но так же сильно. Дениз нахмурился, что-то обдумывая. Он был умным мальчиком — слишком умным для своих лет, как часто говорила Садыкат. — А ты боишься, мама? — спросил он вдруг. — Когда папа уезжает, ты боишься? Алья замерла. — Немножко, — призналась она. — Но я знаю, что он вернётся. Потому что он обещал. Дениз кивнул, как будто этот ответ его устроил. Он положил руку на её живот — туда, где спала Диджле — и вдруг отдёрнул, как от неожиданного прикосновения. — Диджле! — воскликнул он, и его глаза засияли. — Она пинается, мама! Смотри! Я чувствую! Алья прижала его ладонь к своему животу. И правда — Диджле толкалась. Сильно, отчётливо, будто говорила: «Я здесь. Я с вами. Я не сплю». Ещё один толчок — и ещё. Дениз рассмеялся — тем счастливым, беззаботным смехом, который бывает только у детей. — Она меня слышит! — закричал он. — Мама, она говорит, что всё будет хорошо! Она говорит, что папа вернётся! Она говорит, что не надо бояться! Алья смотрела на сына, и на её глазах выступали слёзы — не горькие, как днём, а светлые, почти радостные. Она прижала его к себе, поцеловала в макушку, вдыхая запах его волос. — Ты прав, мой хороший, — прошептала она. — Всё будет хорошо. Дениз улыбнулся — той улыбкой, которая была точной копией улыбки его отца, — и закрыл глаза. Через минуту он уже спал на её руках — тяжёлый, тёплый, доверчивый, с рукой, всё ещё лежащей на её животе. Алья сидела, глядя в звёздное небо за окном, и шептала: — Возвращайся, Джихан. Пожалуйста. Мы ждём. --- Стамбул встретил Джихана дождём — мелким, моросящим, который затягивал улицы серебристой пеленой и делал огни города размытыми, как акварель. Влажный асфальт блестел под фонарями, отражая миллионы огоньков, и воздух пах мокрым камнем, выхлопными газами и жареными каштанами — тем особым запахом, который бывает только в этом городе, только осенью или весной, когда небо плачет. Они с Кадиром остановились в отеле на европейской стороне — старом, солидном, с мраморными полами и портье в ливреях, которые кланялись слишком низко и улыбались слишком широко. Номер был большим, с видом на Босфор — тёмную, сверкающую огнями полосу воды, которая разделяла два континента и, казалось, дышала в такт городу. Но Джихан не мог усидеть в номере. Стены давили. Тишина звенела в ушах. Её образ — Алья, спящая на его плече — не отпускал ни на секунду. Он вышел в бар при отеле — маленький, полупустой зал с низким потолком, деревянными панелями на стенах и старым роялем в углу, за которым сидел седой музыкант, перебирающий струны. Кадир уже ждал его за столиком в углу — с чашкой чёрного кофе и видом человека, который привык ждать и не задавать лишних вопросов. Джихан сел напротив, заказал ракы, но не пил. Он смотрел на янтарную жидкость, как в замедленной съёмке наблюдая, как падают капли конденсата с бокала на деревянную столешницу, и думал о ней. — Джихан-бей, вам нужно отдохнуть, — сказал Кадир, отставляя чашку. — Завтра важный день. Встреча с болгарами. Нужно быть в форме. — Я не могу уснуть, — ответил Джихан, и его голос был хриплым, уставшим. — Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу её. — Алью-ханым? — Кого же ещё. — Джихан провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами щетину — он не брился сегодня, не было сил. — Кадир, я не помню её. Но я чувствую, что без неё я умру. Как это возможно? Кадир молчал долго. Он смотрел на музыканта, который настраивал саз — старый, потрёпанный инструмент, помнивший, наверное, десятки таких ночей, десятки таких разговоров. — Любовь не живёт в памяти, Джихан-бей, — сказал он наконец. — Любовь живёт в сердце. А сердце не забывает. Даже когда размолчалось. Даже когда мозг стёр все файлы. Сердце помнит. Оно помнит, как биться быстрее, когда она входит в комнату. Оно помнит, как сжиматься от боли, когда ей угрожает опасность. Оно помнит, как наполняться теплом, когда она улыбается. Память — это голова. А любовь — это кровь. И ваша кровь, Джихан-бей, помнит её. Каждую клетку. Каждую каплю. Джихан смотрел на него, и в его глазах была такая тоска, что Кадир невольно отвернулся. — Как ты думаешь, я смог полюбить её снова? — спросил Джихан. — По-настоящему? Или то, что я чувствую сейчас — просто привычка? Просто страх потерять то, что имеешь? Кадир покачал головой. — Нет, Джихан-бей. То, что вы чувствуете — это не привычка. Привычка — это когда вы просыпаетесь и идёте чистить зубы. А то, что вы чувствуете — это когда вы не можете дышать, потому что она не ответила на звонок. Это не привычка. Это любовь. Просто вы забыли её имя. Но вы помните её вкус. В этот момент музыкант начал играть. Мелодия была старой, тягучей, с восточными переливами. Джихан замер. Что-то в этой мелодии коснулось его — не ушей, а чего-то глубже, того места, где хранятся вещи, которые разум не может объяснить. Места, где живут сны, предчувствия, и любовь, которую нельзя вырезать скальпелем. И воспоминание нахлынуло — яркое, цветное, живое, как будто он смотрел кино. --- Солнце. Не жаркое, а мягкое, золотистое, какое бывает в Диярбакыре в начале осени. Крики. Смех. Цветы повсюду — розы, лилии, гвоздики, вплетённые в гирлянды, развешанные между деревьями. Кто-то играет на зурне, кто-то бьёт в барабан, женщины в ярких платьях танцуют круг, хлопая в ладоши. Он стоит под тенистым деревом — старым, раскидистым платаном, чьи листья шелестят на ветру, — наблюдает. Алья рядом — с распущенными волосами, с глазами, в которых отражается небо. Ветер играет с её волосами, бросая пряди на лицо, и она смеётся — тем смехом, от которого у него всегда перехватывало дыхание. Он берёт её за руку — не за ладонь, а за пальцы, переплетает их со своими. Её пальцы тонкие, тёплые, с кольцом, которое он надел ей в день свадьбы. И они начинают танцевать. Не вальс. Не танец в полном смысле. Просто стоят друг напротив друга, держась за пальцы, и покачивают плечами в такт этой самой песне. Их плечи почти касаются. Её дыхание — тёплое, с запахом цветов и чего-то сладкого — касается его шеи. Невеста, подходит к Денизу — мальчику лет пяти, в маленькой бабочке и наглаженной рубашке — и что-то говорит ему, и Дениз смеётся, запрокинув голову, и все вокруг смеются. Алья смотрит на Джихана снизу вверх — доверчиво, любяще, чуть насмешливо, как будто знает какой-то секрет, которого он ещё не понял. И в её глазах — обещание. Обещание всей жизни. И он знает, что это — самое важное. Что этот момент — танец под старую песню на чужой свадьбе — останется с ним навсегда, даже если всё остальное сотрут. --- Воспоминание исчезло. Джихан открыл глаза, не заметив, когда закрыл их. На глазах блестели слёзы — горячие, солёные, мужские, которые он не вытирал. Он сидел, глядя на эстраду, где старый музыкант перебирал струны и пел — тихо, негромко, словно для себя. — Кадир, — его голос сел и осип, — что это была за свадьба? Я вспомнил. Мы танцевали. Пританцовывая плечами. Дениз смеялся. Какая-то свадьба в Диярбакыре. Что это было? Кадир отставил чашку и медленно кивнул. В его глазах зажёгся огонёк — не удивления, а узнавания. Он ждал этого вопроса. — Зейнеп, — повторил он, и имя прозвучало как пароль к запертой двери в прошлое. — Дочь вашего дальнего знакомого из Диярбакыра. Ее родители пытались насильно выдать ее за вас. Вы с Альей взяли её под опеку. Помогали с деньгами. А когда выяснилось, что у нее есть возлюбленный — вы лично организовали для них свадьбу. Купили дом в центре Диярбакыра — большой, с садом, с видом на реку. Настоящий подарок. Джихан-бей, вы тогда сказали: «Пусть у них будет всё, что нужно». Джихан слушал, и каждое слово падало в его душу, как камень в воду — с тихим, но отчётливым всплеском. — Зейнеп была беременна на той свадьбе, — продолжил Кадир. — Вы с Альей знали. А через несколько месяцев Алья-ханым сама приняла у неё роды. Сама. Чистыми руками. Вы сидели под дверью. Всю ночь. Кадир замолчал, глядя куда-то вдаль — сквозь стены отеля, сквозь время, сквозь память. — А потом она вышла, — продолжал он тихо. — Вся в крови, с мокрыми волосами, с младенцем на руках — маленьким, красным, сморщенным, но живым. И сказала: «Всё хорошо. Они оба живы». Джихан опустил голову, закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. Не от рыданий — от потрясения. От того, что эта женщина, о которой он ничего не помнил, была такой. Сильной. Смелой. Бесстрашной. Она принимала роды в метель, потому что другого выхода не было. Она держала на руках чужого ребёнка, вся в крови, и улыбалась. Она смотрела на него и говорила: «Всё хорошо». — Она удивительная, — сказал он, и голос его был почти неслышен. — Она — единственная, — ответил Кадир. --- Вернувшись в номер, Джихан не мог уснуть. Он сбросил пиджак на пол, расстегнул пару верхних пуговиц рубашки и подошёл к окну. Стамбул спал за стеклом — миллион огней, миллион жизней, ни одной его. Босфор темнел внизу — широкий, медленный, загадочный, как сама судьба. На том берегу, в азиатской части, горели окна домов — чьих-то домов, где кто-то с кем-то разговаривал, ссорился, мирился, любил. А он стоял здесь, в пустом номере, один. Он смотрел на своё отражение в стекле — бледное лицо, тени под глазами, недельная щетина. И не узнавал себя. Кто этот человек? Мужчина без прошлого, который едет в чужой город, чтобы встретиться с опасными людьми, рисковать жизнью ради женщины, которую не помнит? Который плачет над воспоминаниями о танце на свадьбе, о родах в метель, о её улыбке? Он сел на край кровати — широкой, королевского размера, с белоснежным постельным бельём, которое пахло лавандой и чем-то синтетическим, — и закрыл глаза. И она пришла. Не воспоминание — ощущение. Её голос. Не слова — тембр, интонация, то, как она произносит его имя. «Джихан». Два слога, в которых умещается целая жизнь. Она говорит его имя, когда злится — отрывисто, резко, с ударением на последний слог. Когда радуется — мягко, протяжно, с улыбкой, которую слышно даже по телефону. Когда боится — тихо, дрожа, почти шёпотом, как тогда, в подвале, когда он нашёл её. Её тело. Он помнил его — не глазами, не разумом, а кожей, мышцами, каждой клеткой своего тела. Изгиб спины, когда она спит на боку. Родинка под левой ключицей — крошечная, тёмная, которую он целовал сотни раз. Шрам на колене — детский, от падения с велосипеда, она рассказывала ему эту историю, а он слушал, смеялся и гладил этот шрам пальцами, чувствуя под ними гладкую, чуть более тёмную кожу. Запах её волос — жасмин и дождь, смесь, которая сводила его с ума и которую он ни с чем не мог спутать. Её взгляд. Тот самый, когда она смотрит на него снизу вверх — с доверием, с любовью, с вызовом одновременно. Взгляд, который говорит: «Ты мой. И я твоя. Иди сюда. Не бойся. Я не укушу. Или укушу — но тебе понравится». Он застонал — тихо, одними губами, — и откинулся на подушки, чувствуя, как его тело наливается тяжестью, как пульс учащается, как желание — острое, почти болезненное — скручивает внутренности. Он хотел её. Безумно. До сухости во рту, до тупой, ноющей боли в паху. Он хотел сжать её в объятиях, прижаться губами к её шее, почувствовать, как она выгибается навстречу, как её дыхание сбивается, как её пальцы впиваются в его спину. Но он не мог. Не так. Не сейчас. Не без памяти. «Завтра, — сказал он себе, глядя в потолок, где плыли тени от проезжающих машин. — Завтра я встречусь с болгарами. Узнаю, где Боран. Вернусь в Мардин. И тогда… тогда я попрошу её рассказать мне всё. С самого начала. А потом… потом я попрошу у неё прощения. За то, что заставил её ждать. За то, что был чужим. За то, что не помнил. И пообещаю, что больше никогда не уеду, не попрощавшись». Он закрыл глаза и представил её лицо — когда она будет слушать его. Сначала удивлённое. Потом недоверчивое. Потом — слёзы. А потом — улыбка. Та самая, ради которой стоило жить. «Я вернусь, — пообещал он ей мысленно. — Я вернусь к тебе. И больше никогда не отпущу». Но он не знал, что завтрашняя встреча с болгарами окажется холодным душем. Что они не станут говорить. Что угрозы станут реальностью — настолько реальной, что кровь стынет в жилах. Что Алья, оставшись в Мардине, сама начнёт расследование, которое приведёт её в офис «Альборы», к Кайе и Шахину, а потом — к сообщению, переворачивающему всё с ног на голову. Он не знал. И, наверное, это было к лучшему. --- Мардин, утро следующего дня У Альи было свободное утро от работы в больнице — редкая роскошь в последнее время. Но вместо того чтобы выспаться, как советовал врач («Беременным нужен отдых, Алья-ханым, не менее восьми часов сна»), или провести время с Денизом, она чувствовала себя как зверь в клетке. Стены особняка давили. Тишина звенела в ушах. Телефон Джихана всё ещё молчал — ни звонка, ни сообщения, ни даже намёка на связь. Она набрала его номер с утра — «абонент недоступен». Отправила сообщение — «Позвони мне, пожалуйста. Я волнуюсь». Серая галочка, которая должна была означать «доставлено», не загоралась. Сообщение висело в подвешенном состоянии, как её сердце. Она не могла больше сидеть в этом доме. Стены стали слишком близкими, воздух — слишком спёртым, мысли — слишком тёмными. Нужно было выйти, увидеть кого-то, поговорить, отвлечься. И она поехала к Наре. Дом подруги стоял на холме, окружённый старыми оливковыми деревьями. Где-то в саду жужжали пчёлы — монотонно, убаюкивающе. Алья заглушила мотор и вышла из машины, чувствуя, как под её ногами хрустит гравий. Наре встретила её на пороге. Она выглядела уставшей — тёмные круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок, на плече — пятно от детской отрыжки, — но глаза её сияли. Глаза женщины, которая держала на руках своё счастье и не нарадовалась ему. — Алья! — воскликнула она, обнимая подругу. — Какая радость! Я думала, ты сегодня в больнице. — У меня свободное утро, — ответила Алья, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Они прошли в гостиную. Гюнеш спал в колыбели — розовый, пухлый, с кулачками, сжатыми у лица, — и его дыхание было ровным и спокойным. На этом фоне внутреннее состояние Альи казалось диссонансом, фальшивой нотой в гармоничной мелодии. Наре принесла чай — зелёный, с чабрецом, который Алья любила. Они сели на диван, и Наре, глянув на подругу одним быстрым, всевидящим взглядом, сказала: — Ты какая-то не такая. Что случилось? — Ничего, — соврала Алья, отхлёбывая чай. Чай обжёг губы, но она не почувствовала. — Врёшь, — спокойно сказала Наре, отставляя чашку. — Я знаю тебя, Алья. Я вижу, когда ты врёшь. Рассказывай. Алья молчала. Она смотрела на спящего Гюнеша, на его крошечное личико, на приоткрытый рот, из которого вырывалось едва слышное сопение. Диджле толкнулась внутри неё — тревожно, часто. — Джихан улетел в Стамбул, — сказала Алья наконец, и её голос был ровным, безжизненным. — Не сказал мне. Не попрощался. Не отвечает на звонки. Я не знаю, где он, что с ним, когда вернётся. Он скрывает что-то, Наре. Я это чувствую. И я… я схожу с ума от неизвестности. Наре взяла её за руку — тёплую, чуть влажную, дрожащую. — Шахин мне кое-что сказал, — тихо проговорила Наре, оглядываясь на дверь — не подслушивает ли кто. — Не всё. Но он сказал, что Джихан не говорит тебе правду ради твоей безопасности. Ради безопасности ребёнка. Алья, может быть, он действительно пытается тебя защитить? — От чего? — голос Альи сорвался. — От правды? Защищая меня от правды, он оставляет меня в темноте. Я не хрустальная ваза, Наре. Я не разобьюсь от того, что узнаю, что происходит. Я его жена. Я ношу его ребёнка. Я имею право знать, где он и что с ним. Наре молчала, поглаживая её руку. — Ты боишься за него, — сказала она. — Да, — выдохнула Алья, и слёзы, наконец, полились — горячие, солёные, обжигающие. — Я боюсь, что он не вернётся. Боюсь, что с ним что-то случится, а я даже не буду знать. Боюсь, что он умрёт там, в Стамбуле, а я буду сидеть здесь и ждать, варить суп, играть с Денизом, гладить его рубашки, и ничего не знать. Она замолчала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — И я боюсь, что если он вернётся — он всё равно не станет тем, кем был. Что память не вернётся никогда. Что мы так и будем жить — два чужих человека под одной крышей, соединённые только детьми и привычкой. Наре обняла её, прижала к себе, и Алья разрыдалась у неё на плече — впервые за эти дни, впервые с момента похищения. Она плакала от бессилия, от страха, от любви, которая не находила выхода, и от обиды на него — за то, что он уехал, не попрощавшись, за то, что заставил её бояться так сильно, что сердце, кажется, сейчас остановится. — Всё будет хорошо, — шептала Наре, гладя её по спине. — Джихан сильный. Он справится. Он вернётся. И память вернётся. Я верю. Алия подняла голову, посмотрела на подругу заплаканными глазами. — Откуда ты знаешь? — Не знаю, — призналась Наре. — Но я надеюсь. Иногда надежда — это всё, что у нас есть. --- Ресторан находился в подвале старого особняка в районе Бешикташ — месте, где сталкиваются роскошь и тень. Стены были из тёмного дерева, пол — из мрамора, люстры — хрустальные, тяжёлые, бросающие на лица посетителей причудливые тени. В воздухе пахло дорогим табаком, выдержанным виски и чем-то сладковатым, почти приторным — то ли духами, то ли страхом. Джихан сидел за столом в одиночестве. Кадир стоял у стены, за его спиной, с рукой под пиджаком. В зале было пусто — только охрана болгар, человек десять, рассредоточенных по периметру. Они приехали через пятнадцать минут после назначенного времени — чёрные внедорожники с тонированными стёклами, охрана в наушниках, синхронные движения. Из машин вышли четверо — не босс, но люди достаточно высокого ранга, чтобы вести переговоры. Дорогие костюмы, часы за сотни тысяч долларов, кожаные портфели в руках. Но глаза — холодные, расчётливые, безжалостные. Глаза людей, которые привыкли убивать не потому, что хотят, а потому что это часть их бизнеса. Старший — грузный мужчина с бритой головой и шрамом на щеке, пересекающим левую щёку от скулы до подбородка — сел напротив Джихана. Остальные остались стоять за его спиной. — Джохар, — сказал он, и его акцент был едва заметным, но уловимым — славянская картавость, мягкая, почти певучая. — Мы знаем, зачем ты приехал. Не лезь не в своё дело. Боран — наша проблема. Он нам должен. И мы будем собирать долг по-своему. Твоя помощь не требуется. — Боран похитил мою жену, — сказал Джихан, и его голос был спокойным — спокойным как лёд, как зимняя река под толщей льда. — Он угрожал моему ребёнку. Держал её в подвале, как животное. Это моё дело. И я хочу лично с ним поквитаться. Отдайте его мне. Болгарин усмехнулся. Усмешка не коснулась глаз — только искривила уголок рта, обнажив золотой зуб. — Ты пожалеешь, если попробуешь защищать Борана или Эджмеля, — сказал он, и в его голосе появились металлические нотки. — Пожалеешь. Эти люди — мусор. Они умрут. Вопрос времени. Но умрут они от наших рук, не от твоих. Не суй нос в наши дела. — Я хочу встретиться с вашим боссом, — сказал Джихан, подаваясь вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Болгарин смотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Уважение? Раздражение? — Босс не решает такие пустяковые дела, — холодно ответил он, откидываясь на спинку стула. — Боран — пустяк. Эджмель — пустяк. Ты, если продолжишь лезть — тоже станешь пустяком. Забудь о Боране. Забудь о нас. Вернись в свой Мардин, к своей беременной жене, и живи долго и счастливо. Это не твоя война. Он поднялся из-за стола. Охрана зашевелилась, окружая его плотным кольцом. — Это был последний совет, — сказал он, глядя на Джихана сверху вниз. — Совет друга. В следующий раз советов не будет. Будут пули. Они вышли из ресторана так же внезапно, как и появились. Джихан сидел, глядя на пустой стул напротив, и чувствовал, как внутри него закипает ярость — глухая, тёмная, первобытная. Ярость мужчины, которому угрожают. На которого смотрят сверху вниз. Которого называют «пустяком». Кадир подошёл к нему, положил руку на плечо. — Джихан-бей? — Они не отдадут Борана, — сказал Джихан, и его голос был низким, вибрирующим, опасным. — Они не скажут, где их босс. Но это не значит, что я остановлюсь. — Мы найдём их, — сказал Кадир. — Эрол уже работает над этим. Джихан встал. Поправил манжеты. Взял со стола ключи от машины. — Едем в отель. И позвони Кайе. Скажи, чтобы проверил все контакты Эджмеля. Кто-то из них должен знать, где прячут Борана. --- Мардин, компания «Альбора», час спустя Алья вошла в офис без стука. Она шла по коридору, и её каблуки гулко отдавались от мраморного пола, выложенного в шахматном порядке. Охранники на входе хотели её остановить, но она бросила на них один взгляд — и они расступились, опустив глаза. Она чувствовала, как внутри неё всё кипит — не гнев, нет, что-то другое. Решимость. Холодная, абсолютная решимость женщины, которая устала быть в неведении. Дверь в кабинет Джихана была закрыта. Алья толкнула её — она не заперта. Кайя и Шахин сидели за столом, склонившись над документами. При её появлении они подняли головы, и в их глазах мелькнуло что-то — вина? Страх? Удивление? На столе лежали развёрнутые карты Стамбула, распечатки, фотографии — люди в дорогих костюмах, номера машин, адреса. — Невестка, — начал Шахин, поднимаясь, и его голос был мягким, успокаивающим — слишком мягким, таким, каким говорят с больными или с детьми. — Мы не ожидали… — Что вы скрываете? — перебила она, скрестив руки на груди. Её живот был уже заметен, и когда она стояла так, с руками, скрещёнными под грудью, платье натягивалось, подчёркивая округлость. — Джихан улетел в Стамбул. Не сказал мне. Не попрощался. Не отвечает на звонки. Наре сказала, что Шахин говорил ей о какой-то «безопасности». Кайя, Шахин — прошу вас. Скажите мне правду. Кайя опустил глаза. Его руки, лежащие на столе, сжались в кулаки. Шахин молчал, глядя в окно, за которым сиял солнечный день — яркий, почти ослепительный, такой несоответствующий тяжести текущего момента. — Мы не можем, — тихо сказал Кайя наконец, и его голос был глухим, словно он говорил через стену. — Джихан приказал. Ради твоей безопасности. Ради безопасности ребёнка. — Ради моей безопасности? — Алья рассмеялась — горько, надрывно, так, что смех этот больше походил на плач. — Вы запираете меня в темноте и называете это безопасностью? Вы прячете от меня правду и говорите, что заботитесь обо мне? Я не ребёнок, Кайя. Я не идиотка, которую нужно оберегать от страшных слов. Я его жена. Я ношу его дочь. Я имею право знать, где он, что с ним, и почему вы все смотрите на меня так, будто я умираю, а вы не знаете, как сказать мне об этом. — Невестка, прошу тебя, — Шахин шагнул к ней, протянул руку, но она отшатнулась, как от прикосновения. — Всё объяснится. Джихан вернётся и всё расскажет сам. Дай ему время. Дай нам время. — Вы не скажете? — спросила она, переводя взгляд с Кайи на Шахина и обратно. — Никто из вас не скажет? Тишина. Только часы на стене тикали — мерно, монотонно, каждая секунда отдавалась в её висках. — Хорошо, — сказала она, и в её голосе появилась сталь — та самая, которая позволила ей выжить в шестнадцать лет, сбежать от насильника, построить новую жизнь. — Я найду правду сама. Она развернулась и вышла, не оглядываясь. Дверь за ней закрылась с громким, резким хлопком. В коридоре она остановилась, прижимая руку к животу, где Диджле толкалась — тревожно, часто. Глаза застилали слёзы — обида, гнев, отчаяние, страх — всё смешалось в один горький коктейль. Она сделала несколько глубоких вдохов — раз, два, три, — стараясь успокоиться. Ради дочери. Ради себя. «Они что-то знают. И они боятся мне сказать. Значит, это что-то опасное. Настолько опасное, что Джихан улетел в Стамбул, не попрощавшись. Настолько опасное, что Кайя не смотрит мне в глаза. Настолько опасное, что Шахин говорит о безопасности». Она вышла на улицу. Солнце ударило в глаза — яркое, почти ослепительное. Она прищурилась, достала из сумки солнцезащитные очки и надела их, пряча заплаканные глаза. В кармане завибрировал телефон. Она достала его, взглянула на экран. Неизвестный номер. Не из Турции — код был странным, иностранным. Сообщение. Она открыла его. И мир вокруг остановился. «Разберись со своим мужем. Объясни ему, чтобы не смел лезть не в своё дело. Иначе мы поможем тебе стать вдовой. Умный человек понимает с первого раза. Ты умная? Тогда объясни ему. Последнее предупреждение». Алья смотрела на экран, и буквы расплывались перед глазами. Она перечитала сообщение три раза. Пять. Десять. Каждое слово врезалось в мозг раскалённым железом, оставляя шрамы, которые не заживут никогда. «Разберись со своим мужем. Объясни ему. Не лезть не в своё дело. Поможем тебе стать вдовой». Она сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. Диджле толкнулась — сильно, почти болезненно — и Алья положила свободную руку на живот, успокаивая её. — Тише, малышка, — прошептала она, и её голос был ровным, ледяным — голосом женщины, которая только что поняла, что кто-то угрожает её семье. — Тише. Мама разберётся. Она подняла голову и посмотрела на дверь офиса, из которого только что вышла. Потом перевела взгляд на телефон, на сообщение, на неизвестный номер. «Они не просто скрывают. Они в опасности. Джихан в опасности. И я должна что-то сделать». Внутри неё что-то щёлкнуло. Не страх. Не паника. А холодная, абсолютная ясность. Ясность женщины, которая прошла через ад и выжила. Которая не боится темноты, потому что она сама была темнотой. Которая не отступит, потому что ей есть кого защищать. Она набрала номер Шахина. — Шахин, — сказала она, когда он ответил, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я получила сообщение. С угрозами. В мой адрес и в адрес Джихана. Вы все сейчас же поднимите свои задницы и расскажете мне всё, что знаете. Иначе я сяду в машину и поеду в Стамбул. И тогда пеняйте на себя. В трубке повисла тишина. — Алья… — начал Шахин. — У вас есть пять минут, — перебила она. — Я жду в машине. Она отключилась, села в свой автомобиль и закрыла глаза. Диджле успокоилась — может быть, почувствовала, что мама взяла себя в руки. Алья положила руки на руль, чувствуя под пальцами прохладную кожу, и выдохнула. «Я справлюсь. Ради тебя, Джихан. Ради Дениза. Ради Диджле. Ради нашей семьи». Она открыла глаза и посмотрела на дверь офиса, где уже зажёгся свет и задвигались тени. Битва только начиналась.