Там, где кончается память

Джихан вернулся в особняк, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в глубокие оттенки оранжевого и пурпурного. Воздух был пропитан запахом нагретой за день хвои и далёкой пылью с дороги. Он устало скинул пиджак на спинку дивана — жест, который выдавал в нём не просто утомление, а тревожную внутреннюю работу, — и прошёл в гостиную. Там, в мягком полумраке, Алья сидела с книгой в руках, но не читала: её глаза были устремлены в окно, на сад, где охранники ходили по периметру, мерно освещая фонариками дорожки. — Ты вернулся, — сказала она, закрывая книгу и откладывая её на столик из тёмного дерева. В её голосе не было радости — только усталое облегчение, смешанное с привычной тревогой, которая не покидала её уже много месяцев. — Вернулся, — ответил он, садясь напротив. Его лицо было напряжённым, словно он всё ещё просчитывал какие-то ходы в голове, но в глазах появилось что-то новое — решимость, которой она не видела в нём с момента аварии. Словно в нём проснулся тот прежний Джихан, который когда-то не боялся смотреть опасности прямо в лицо. — Где ты был? Что делал? — спросила она, и её пальцы нервно теребили край пледа. Она знала, что не хочет слышать ответ, но не спросить не могла. — Мы с Эролом начали действовать, — сказал он, и его голос был спокойным, почти будничным, как будто он рассказывал о том, что купил хлеба по дороге домой. — Болгары думают, что они в безопасности. Они слишком долго чувствовали себя хозяевами положения. Мы нашли их склад в Стамбуле. С наркотиками. Сдали всё в полицию — через подставных людей, без единой улики на нас. — Что? — Алья подалась вперёд, и её лицо побледнело так, что веснушки на переносице стали заметнее. — Ты… ты сдал их склад? Ты хоть понимаешь, что будет, когда они узнают? Они же убьют тебя, Джихан! Они убьют нас всех! Дениза… Диджле, которая ещё даже не родилась… — Не узнают, — ответил он, и его голос стал твёрже. — Эрол всё организовал через третьих лиц. Ни одной связи с нами. Я был на встрече в трёх городах оттуда, у меня алиби на шесть часов. — Ты не можешь знать этого наверняка! — её голос дрогнул, и она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты играешь с огнём, Джихан. С огнём, который может сжечь нашу семью. Ты не имеешь права рисковать нами, не посоветовавшись! Джихан молчал. Он знал, что она права. Но выбора у него не было. Болгары уже слишком близко подобрались к его бизнесу, пытались выдавить его из порта и перехватить каналы поставок. Если бы он не ударил первым, они бы убили его в течение месяца — ему об этом прямо сказал старый знакомый из криминальной хроники. — Где Дениз? — спросил он, чтобы сменить тему. — Спит, — ответила Алья, всё ещё напряжённая, но немного успокаиваясь — его спокойный голос действовал на неё как лекарство, даже когда она злилась. — Уложила его час назад. Он устал сегодня — бегал во дворе до вечера. Представляешь, поймал саранчу и хотел принести её в дом, чтобы сделать из неё «питомца». Еле уговорила отпустить на волю. Джихан кивнул, и в его глазах появилось что-то похожее на нежность — мягкий свет, который зажигался только при упоминании сына. — Я устал, — признался он, проведя рукой по лицу. — И голоден. Давай съездим куда-нибудь поужинать? Вдвоём. Без охраны, без разговоров о болгарах, без всего этого. Просто… как обычные люди. Хотя бы на один вечер. Алья удивлённо подняла бровь. — Ты предлагаешь мне свидание? После стольких месяцев? Джихан Альбора, который забыл, как мы вообще начали встречаться, зовёт меня на свидание? — Предлагаю, — он чуть улыбнулся — робко, неуверенно, но искренне. — В мой любимый ресторан. Если ты не против. Она смотрела на него долгим взглядом. В его глазах — усталых, красных, с тёмными кругами под ними — она увидела что-то, чего не замечала давно. Мальчишескую надежду. Желание просто побыть с ней, без всего этого кошмара, который обступил их со всех сторон. Желание начать заново, даже если память не вернуть. — Хорошо, — сказала она наконец, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Но если там будет хоть один охранник — я ухожу. И ты пойдёшь за мной. — Ни одного, — пообещал он. — Только мы. --- Ресторан находился на окраине Мардина, в старом здании с каменными стенами и высокими арочными окнами, выходящими на долину. Это место было спрятано от шумных туристических улиц — чтобы попасть сюда, нужно было знать узкий переулок и пройти через внутренний дворик с фонтаном, где всегда цвели розы. Внутри было тепло и уютно: приглушённый свет, белые скатерти, живая музыка из старого пианино в углу, где за инструментом сидел седой мужчина в потёртом пиджаке. Пахло свежим хлебом, чабрецом, базиликом и чем-то пряным, восточным, домашним. Когда машина остановилась у входа, Алья замерла. Её лицо побледнело, глаза расширились, и она сидела неподвижно, вцепившись в ремень безопасности, как будто боялась, что если отпустит — упадёт в пропасть времени. Дыхание стало прерывистым. — Алья? — Джихан повернулся к ней, встревоженный. — Что случилось? Тебе плохо? Может, вода? Она молчала несколько секунд, глядя на фасад ресторана — на кованые перила с узорами в виде виноградных лоз, на старые каменные ступени, стёсанные тысячами ног, на вывеску с названием, которую она не видела три года. — Этот ресторан, — сказала она наконец, и голос её был чужим — тихим, дрожащим, как у человека, который увидел призрака. — Джихан, это тот самый ресторан. — Что значит «тот самый»? — он не понимал, но в груди уже зашевелилось неприятное предчувствие. Он терпеть не мог ситуации, в которых он чего-то не знал, а другие — знали. — Тот, где ты сделал мне предложение, — она повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы, которые она уже не пыталась сдерживать. Одна скатилась по щеке, оставляя мокрый след. — Три года назад. Я тогда приехала из Канады с Денизом, чтобы похоронить Борана. А ты… ты привёл сюда. И сделал мне предложение. Джихан смотрел на неё, и в его голове было пусто. Ни одного воспоминания об этом вечере. Ни кольца — он не мог вспомнить, какое было кольцо. Ни вкуса еды, ни музыки, ни того, что он чувствовал. Ничего. Чёрная дыра. — Я не знал, — сказал он хрипло. — Я просто… этот ресторан всегда был моим любимым. Ещё с детства, отец водил меня сюда по воскресеньям. Я приезжаю сюда, когда хочу побыть один. Когда нужно подумать. Я и не знал, что… — Ты не знал, — повторила она, вытирая слезу тыльной стороной ладони. — Конечно, не знал. Ты ничего не помнишь. Она замолчала, собираясь с мыслями. За окном машины шуршали по камням листья, ветер приносил запах цветущего жасмина. — Это был странный вечер, — начала она, глядя в окно, на огни ресторана, которые отражались в её глазах золотистыми бликами. — Я только что похоронила Борана. Я была злой — нет, не злой, я была в ярости. Опустошённой, потерянной. Я ненавидела тебя, Джихан. Ненавидела за то, что ты — часть этого мира, который разрушил мою жизнь. За то, что ты — Альбора. Я думала, что вы все одинаковые. Она повернулась к нему, и взгляд её стал острым — она видела сквозь него, сквозь годы. — А ты пришёл ко мне. Сказал, что хочешь поговорить. Я хотела захлопнуть дверь перед твоим носом. Привёл сюда. Заказал столик. Я сидела и думала: «Что этот человек от меня хочет? Забрать опеку над Денизом?» А ты вдруг сказал: «Алья, я знаю, что ты меня ненавидишь. Я знаю, что я — часть того, что тебе причинило боль. Но мы должны пожениться. Джихан слушал, не перебивая. Её голос был тихим, но каждое слово падало тяжело, как камень, складываясь в стену. — Я не поверила сначала. Думала, что ты врёшь, что это подстава, что ты пытаешься манипулировать мной, чтобы получить контроль над Денизом. Но потом я проверила. Всё было правдой. Боран действительно хотел, чтобы мы были семьёй. Она опустила глаза, разглядывая свои пальцы, сцепленные на коленях. — Я отказала тебе, — сказала она глухо. — Сказала, что не выйду замуж за человека, которого не люблю. Что я не продаю себя. Что Дениз не нуждается в другом отце, потому что у него уже был отец — и он умер, но я поняла, что не могу сделать этого с ним. Не могу оставить его без отца. Без семьи. Без дома. Без будущего, в котором у него будет мужчина, который научит его забивать гвозди и защищать слабых. Даже если этот мужчина — ты. Даже если я тебя ненавижу. Она подняла глаза на Джихана, и в них больше не было слёз — только усталая, тяжёлая правда. — И я сказала «да». Ради сына. Ради того, чтобы у него была семья. Ради того, чтобы он не рос без отца, как я. Как ты. Потому что мы оба знаем, что это такое — расти без отцовской руки. Джихан молчал. В его груди что-то сжалось — не воспоминание, а чувство. Чувство благодарности к этой женщине, которая пожертвовала своей гордостью, своей злостью, своей свободой — не ради него, нет, ради ребёнка. Ради того, чтобы один маленький мальчик не плакал по ночам. — Я не помню этого, — сказал он, и голос его сел. — Но я хотел бы помнить. Больше всего на свете — я хотел бы помнить этот вечер. — Я знаю, — ответила она. — И, может быть, когда-нибудь ты вспомнишь. Медики говорят, что бывают чудеса. А может, и нет. Но я хочу, чтобы ты знал: я не жалею. Ни о чём. Даже если сначала это был брак по расчёту. Даже если я выходила за тебя не по любви. Она улыбнулась — грустно, но тепло, и в этой улыбке было столько прожитых вместе лет, столько ночей тревоги и редких минут счастья. — Потому что я полюбила тебя. По-настоящему. Не за завещание. Не за деньги. Не за имя. А за то, как ты смотрел на Дениза, когда думал, что я не вижу. За то, как ты защищал нас. За то, как ты улыбался, когда никто не смотрел. За то, как ты называл меня по ночам, когда думал, что я сплю — «моя Алья». Джихан протянул руку и взял её за пальцы. Её кожа была прохладной, и он сжал ладонь чуть крепче, пытаясь передать ей своё тепло. — Мы можем уехать, — сказал он. — В другой ресторан. Или домой, я закажу ужин с доставкой. Если тебе тяжело здесь… никуда не надо идти. — Нет, — покачала она головой и выпрямилась, расправляя плечи. — Всё в порядке. Это место… оно стало для меня хорошим. Понимаешь? Потому что здесь началась наша семья. Здесь я сказала «да». Даже если сначала это была ложь, потом она стала правдой. Самой настоящей правдой моей жизни. Она посмотрела на ресторан, на тёплый свет в окнах, на силуэты людей внутри, потом перевела взгляд на него. — Пойдём. --- Они вошли в ресторан, и хозяин — пожилой мужчина с седыми усами и добрыми глазами по имени Решит-бей — узнал Джихана сразу. Он как раз протирал бокалы за стойкой, и при виде гостей его лицо расплылось в широкой улыбке. — Джихан-бей! — воскликнул он, отставляя полотенце. — Давно вас не было! Месяца два, да? А я уж думал, не случилось ли чего. Ваш столик свободен, как всегда. И скатерть свежая, и розы сегодня поставил — специально для вас. Джихан кивнул, удивлённый такой заботой, и прошёл в зал — туда, к столику, откуда открывался вид на долину, на огни города внизу, на звёзды, которые уже начинали зажигаться на небе. На столе действительно стояла маленькая ваза с одной алой розой. Алья шла за ним, и её сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках. «Тот самый столик, — думала она. — Он выбрал тот самый столик. Не помня. Не зная. Просто… выбрал. Как будто что-то внутри него помнит». Они сели. Джихан — спиной к стене, лицом к залу — привычка человека, который всегда контролирует пространство. Алья — напротив, у окна, так что свет луны падал на её лицо, освещая его мягким, серебристым сиянием, делая её похожей на старинные портреты. — Ты часто сюда приходишь? — спросила она, разворачивая салфетку и машинально разглаживая складки. — Когда нужно подумать, — ответил он, следя за тем, как официант наполняет их бокалы водой. — Когда тяжело. Когда не могу уснуть после четырёх утра. Здесь тихо. Здесь никто меня не знает. Я просто… Джихан. Не Альбора. Просто человек, который заказывает мясо и смотрит на звёзды. — И ты всегда сидишь за этим столиком? Всегда-всегда? — Всегда, — он посмотрел на неё, и в его глазах было лёгкое удивление — смесь детской радости открытия и взрослой грусти от утраченного. — Он всегда свободен. Решит-бей говорит, что никто не хочет сидеть в центре. Слишком холодно зимой, слишком жарко летом, а осенью, — он усмехнулся, — пахнет сыростью, говорят гости. Алья усмехнулась в ответ, и эта усмешка была полна нежности. — Ты всегда был таким, — сказала она. — Упрямым. Выбирал то, что никто не выбирает. — Это плохо? — спросил он, чуть склонив голову. — Это… по-своему прекрасно. Это делает тебя тем, кто ты есть. Тем, в кого я влюбилась. Они заказали ужин. Джихан — мясо, как любил всегда: ягнёнка с тимьяном и запечённые овощи. Алья — рыбу, которую она полюбила, когда была беременна Диджле, с соусом из лимона и каперсов. Говорили обо всём на свете — о погоде, которая обещала быть тёплой всю неделю, о звёздах, что особенно ярко горят над Мардином, о книге, которую Алья читала «исторический роман о временах Османской империи», о том, что Дениз наконец научился завязывать шнурки сам, без помощи няни, о том, что Диджле толкается по ночам и не даёт спать — «будто футболистка», как выразилась Алья. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Джихан, отодвигая тарелку и делая глоток красного вина. — Что-нибудь о нас. О том, что было до аварии. О чём-нибудь хорошем. Не о долгах, не о врагах, не о том, кого нужно бояться. Просто… о нас. Алья задумалась, отложив вилку. Её взгляд ушёл куда-то внутрь, в хранилище памяти, где лежали старые, бережно сохранённые мгновения. — Помнишь лошадку «Фыр-Фыр»? — спросила она с лёгкой улыбкой. — Нет, — честно ответил он, и в его голосе не было сожаления — только жадное любопытство. — Это был день рождения Дениза, — начала она, и её лицо осветилось мягким светом воспоминания. — Ему исполнилось шесть. Ты сказал, что хочешь устроить ему праздник. Настоящий. Не просто торт и подарки, а с сюрпризом, который он запомнит на всю жизнь. Она отпила глоток вина, смакуя не только вкус, но и само воспоминание. — Ты отвёз нас на конюшню за городом, в Мазыдагы. Там была маленькая пони, такая смешная, с длинной чёлкой, которая постоянно падала на глаза, и она всё время фыркала. Дениз назвал её «Фыр-Фыр». Он катался на ней весь день, не хотел слезать, даже когда стемнело и стало холодно. А ты… ты стоял в стороне, прислонившись к изгороди, смотрел на него, и улыбался. Так тепло. Так… по-отечески. Не как дядя, не как опекун. Как папа. Она посмотрела на Джихана долгим взглядом. — В тот день я поняла, что не ошиблась. Что Денизу нужен именно ты. Не как замена Борану. Никто не может заменить отца. А как… как его собственный папа. Который выбрал его. Который захотел быть с ним, даже когда мог просто заплатить деньги и уйти. Который вставал к нему по ночам, когда у Дениза были кошмары, и сидел с ним до утра, хотя у тебя наутро были переговоры. Джихан молчал, не отводя взгляда. — А ещё я вспомнила сейчас, — продолжала она, и голос её стал чуть тише. — Когда Кайю посадили. Это было через месяца 3-4 после нашей свадьбы. Ты стоял тогда перед воротами тюрьмы весь разбитый, с красными глазами, с дрожащими руками. Сказал: «Алья, я не справлюсь. Я не смогу быть ему братом и отцом одновременно». А я… я впервые поддержала тебя. Просто так. Не потому, что должна была по договорённости. Не потому, что так было нужно для Дениза. А потому, что хотела поддержать тебя. Потому что увидела в тебе не Альбору, не мафиози, а просто испуганного мужчину, который боится за своего брата. Её голос дрогнул, и она на секунду прикрыла глаза. — Ты сказал: «Я боюсь, что он не выйдет. Боюсь, что с ним что-то случится в тюрьме. Боюсь, что я не смогу его защитить, как когда-то не защитил отца». А я сказала: «Ты справишься. Потому что ты — Альбора. А Альбора не сдаются. Мы не сдаёмся». — И я справился? — спросил он, и в его глазах была такая детская потребность в одобрении, что у Альи сжалось сердце. — Ты справился, — твёрдо ответила она. — Ты вытащил его. Не один, конечно: были адвокаты, были свидетели, были взятки, которые ты никогда не признаешь. Но ты был тем, кто не спал ночами, кто искал лазейки в законах, кто бился за него, как за себя. Как за сына. Она замолчала, глядя на него поверх стола. В её глазах плясали отблески свечей. — Так я и влюбилась в тебя, — сказала она просто, как о погоде. — Не сразу. Не в тот вечер в ресторане. А постепенно. День за днём. Час за часом. Сначала я ненавидела тебя. Потом… перестала ненавидеть. Потом начала уважать. Потом… заметила, что жду тебя. Что хочу, чтобы ты пришёл. Что мне не хватает твоего голоса, твоих глаз, твоей улыбки, когда ты смотришь на Дениза. Что я ловлю себя на том, что выбираю платье, в котором ты меня ещё не видел. — А потом? — спросил он, и его голос был тихим, почти неслышным, как шёпот. — А потом я поняла, что не могу дышать без тебя, — просто ответила она. — Что ты стал моим воздухом. Моим пристанищем. Моим домом. Что если ты уйдёшь — я просто перестану существовать. Не умру, нет. Но перестану быть живой. Буду только дышать и есть, но внутри меня ничего не останется. Она протянула руку через стол и взяла его ладонь в свои. — Ты говорил мне то же самое. До аварии. Ты говорил: «Алья, ты — мой кислород. Если ты уйдёшь — я задохнусь». Я думала, это просто слова. Красивые, но пустые, такие говорят всем. А потом ты потерял память. Ты смотрел на меня как на чужую. И я поняла, что это было правдой. Потому что я задыхалась каждый день, видя пустоту в твоих глазах. Джихан смотрел на неё. На её лицо, освещённое луной, свечами и далёкими огнями долины. На её глаза — влажные, блестящие, полные любви, которую она так долго носила в себе. На её губы — чуть приоткрытые, дрожащие от волнения. Он медленно поднёс её руку к своим губам и поцеловал — нежно, долго, почти благоговейно, чувствуя под губами тепло её кожи, пульс её крови, её жизнь, которая билась у него в пальцах. — Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова прозвучали не как признание, а как клятва. — Я не помню, как это началось. Не помню, как понял. Не помню, как сказал в первый раз — в этом ресторане или потом, ночью, когда ты спала. Но я знаю, что это — правда. Самая главная правда в моей жизни. Может, единственная, которая у меня осталась. Она сжала его пальцы в ответ — крепко, до хруста. — Я знаю, — прошептала она, и уголки её губ поднялись в улыбке, такой светлой, что на секунду Джихану показалось, будто за окном взошло второе солнце. — Я всегда это знала. Даже когда ты меня не узнавал. Даже когда я была для тебя просто женщиной с ребёнком. Я знала. Потому что любовь — это не память. Любовь — это когда ты выбираешь человека снова и снова. Каждый день. Даже если забыл, почему выбрал в первый раз. --- Особняк болгар, то же время Особняк на вершине холма в Бейкозе стоял мрачной серой глыбой, окружённой высокими каменными стенами с колючей проволокой. Внутри было темно и душно — шторы задернуты, свет приглушён до минимума, воздух пропитан запахом сигаретного дыма, дешёвого виски и тяжёлых мужских духов. Где-то на кухне работал телевизор, но никто его не слушал. Двое охранников в чёрном молча переглянулись у входа, чувствуя неладное. Михаил сидел во главе длинного стола из тёмного дерева, покрытого царапинами и пятнами от стаканов — следы многих нервных ночей. Он листал отчёты, которые ещё утром казались такими многообещающими: поставки росли, каналы работали без сбоев, клиенты платили вовремя. А теперь… теперь они были грязью. Буквально. Полицейские протоколы, фотографии изъятого товара, список арестованных — четыре имени, четверо его людей, которые уже наверняка дают показания. — Склад в Зейтинбурну накрыли, — сказал он, и его голос был глухим, сдавленным, как из-под земли. Он не смотрел на присутствующих. — Полиция пришла сегодня вечером, в девятнадцать тридцать. Точно по времени, когда там была полная смена. Весь товар конфискован — двести тридцать килограммов. Людей забрали, всех четверых. В комнате повисла тишина — такая густая, что было слышно, как за окном ухает сова. — Как это случилось? — спросил один из молодых, сидевший справа. Его звали Сердар, он был самым молодым в группе, только что поднялся из шестёрок. Его лицо побледнело до зеленоватого оттенка. — Кто мог знать? Мы проверяли всех. Всё было чисто. — Не всё, — Михаил поднял глаза, и в них горел холодный, опасный огонь. — Кто-то сдал. Я узнал от человека в прокуратуре. Информатор назвал точный адрес, точное время, точное количество людей. Это был наводчик. В комнате повисла новая тишина — на этот раз более тяжёлая, с оттенком страха. Несколько человек переглянулись. Кто-то шумно выдохнул. — Альбора? — переспросил второй молодой, которого звали Эмре. Его глаза расширились, и он невольно отодвинулся от стола, словно само имя могло обжечь. — Тот самый, из Мардина? Который искал Борана? Который держит половину юго-востока? — Тот самый, — Михаил встал, тяжело опираясь руками о стол, затем медленно, как хищник, обошёл его и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Его шаги гулко отдавались в тишине. — Мы сказали ему не лезть. Я лично связывался с его женой. Передал: «Не вмешивайтесь. Это не ваше дело». Он не послушал. Он полез. Теперь он заплатит. Михаил остановился у окна, раздвинул штору, впуская в комнату тусклый свет луны. Внизу, в долине, горел Стамбул — миллион огней, миллион жизней, которые продолжали течь своим чередом, не зная о том, что здесь решаются судьбы. — Что ты предлагаешь? — спросил Сердар, и его голос предательски дрогнул. — Мы можем договориться? Выйти на связь? У нас есть рычаги… — Нет, — отрезал Михаил, не оборачиваясь. — Договариваться поздно. Он сдал наш склад. Мы потеряли миллионы — по самым скромным подсчётам, семь. Босс узнает об этом завтра утром. И тогда нам не поздоровится. Ты знаешь, как он относится к потерям. Эмре нервно сглотнул. Босс, не прощал ошибок. В прошлом году он лично застрелил человека, который потерял полмиллиона на плохой сделке. Семь миллионов — это смертный приговор для всех, кто сидит в этой комнате. — Но если мы покажем, что ответили — может быть, он смягчится, — продолжил Михаил, поворачиваясь к ним лицом. — Если мы ударим в ответ. Покажем, что Альбора заплатил за свою наглость. — Убить его? — спросил Эмре, и в его голосе прозвучало облегчение — убивать он умел, это было просто. — Нет, — Михаил покачал головой и усмехнулся — холодно, безрадостно. — Не сразу. Сразу — это слишком легко. Он умрёт, но сначала он должен страдать. Должен понять, что значит связываться с нами. Сначала — забрать то, что ему дорого. Его жену. Сердар и Эмре переглянулись. — Жену? — переспросил Сердар. — Ту самую? Канадку? — Её, — Михаил кивнул. — Алья. Она беременна. Я узнал. На шестом месяце. Если мы раним её или убьём — он сломается. А сломленный враг — не враг. Он либо уйдёт в тень навсегда, либо сделает глупость, за которую его прикончат свои же. — А если босс узнает, что мы тронули беременную женщину? — Эмре поморщился. — Есть границы, Михаил. Даже у нас. — Не узнает, — отрезал Михаил, и его голос стал жёстким, как сталь. — Он занят своими делами — война с грузинами за порт, разборки в Софии. Ему нет дела до какой-то бабы из Мардина. А если и узнает… мы скажем, что это были конкуренты. Грузины, например. Или курды с юга. Что мы не при чём. У нас будет алиби. Он повернулся к окну, снова раздвигая штору. Луна теперь скрылась за облаками, и Стамбул казался просто россыпью искр, случайных и хрупких. — Найдите её, — сказал он глухо. — Проследите. Узнайте, где она бывает. Магазины, кафе, парки, больницы — везде, где есть шанс застать её одну. Когда она выходит без охраны. Когда остаётся без Джихана. И нанесите удар. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Нам без разницы — ранить или убить, — добавил он, не оборачиваясь. — Главное — чтобы он понял: с нами не шутят. Чтобы он проснулся ночью от звонка и узнал, что его жена в реанимации. Или в морге. И понял, что это его рук дело. Что это он убил её своей гордыней. В комнате снова стало тихо. Сердар и Эмре переглянулись, затем одновременно кивнули. — Мы сделаем, — сказал Сердар. — Я сам займусь. Возьму двоих надёжных. — Возьми курдов, — посоветовал Михаил. — Они работают дёшево и не задают вопросов. Пусть едут в Мардин. Пусть наблюдают. И пусть ждут моего сигнала. Он подошёл к столу, налил себе виски из графина — тёмной, густой жидкости, которая обжигала горло. Выпил залпом, не поморщившись. — И ещё, — добавил он, ставя стакан на стол. — Никому ни слова. Ни женам, ни любовницам, ни лучшим друзьям. Кто проболтается — того я лично брошу в Босфор с камнем на шее. — Поняли, — сказали оба в унисон. — Тогда ступайте, — махнул рукой Михаил, отпуская их. — Завтра утром хочу видеть план. Где, когда, как. Без импровизации. Сердар и Эмре поднялись, молча кивнули и вышли из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Их шаги затихли в коридоре, и Михаил остался один. Он снова повернулся к окну, глядя на ночной город. В стекле отражалось его лицо — усталое, злое, с глубокими морщинами на лбу и мешками под глазами. Ему было сорок семь, но сейчас он чувствовал себя на все семьдесят. — Прости, женщина, — прошептал он в темноту. — Но бизнес есть бизнес. Где-то внизу, в саду, залаяла собака — один раз, коротко, и замолчала. И снова наступила тишина — которая предвещает бурю. --- Алья и Джихан вернулись домой чуть пьяные — не от вина, а от счастья. От того, что впервые за долгое время они просто были вместе. Без ссор, без криков, без боли. Без этого вечного напряжения, которое сжимало грудную клетку при каждом взгляде друг на друга. Просто вдвоём. Просто разговаривали. Просто держались за руки, как в самом начале, когда ещё не научились делать больно. Они вошли в особняк, стараясь не шуметь. Во дворе горел тусклый ночник — маленький керамический домик, который Дениз выбрал на базаре, — отбрасывающий длинные тени на стены. В этих тенях прятались дневные тревоги, но сейчас они казались безобидными. — Тсс, — прошептала Алья, приложив палец к губам, и улыбнулась — по-детски, заговорщицки. — Дениз спит. И Садыкат. И Уммю, наверное, смотрит свой сериал в наушниках. Никого не разбудим. Они начали подниматься по лестнице — медленно, стараясь ступать на те ступеньки, которые не скрипели. Джихан шёл первым, Алья за ним, держась за перила и иногда касаясь его спины кончиками пальцев — случайно или намеренно, он не понял, но от каждого прикосновения по позвоночнику бежали мурашки. На полпути они столкнулись с Кайей. Он стоял на верхней площадке в домашних штанах и старой футболке — сонный, взъерошенный, с покрасневшими глазами. В одной руке он держал стакан с водой, другой тёр лицо, как медведь после спячки. — Вы? — пробормотал он, глядя на них сонным, невидящим взглядом. Голос был низким, с хрипотцой. — Поздно… вы где пропадали? — Мы были в ресторане, — сказал Джихан, и его голос звучал виновато — как у подростка, которого застали за чем-то запретным. — Прости, что разбудили. Не хотели. Кайя посмотрел на брата, потом на Алью. Увидел, как они держатся за руки — не просто идут рядом, а именно держатся, сплетя пальцы в замок. Увидел их счастливые, чуть пьяные, расслабленные лица, на которых не было привычной маски усталости и тревоги. И усмехнулся — не зло, а тепло, по-братски, с той особенной нежностью, которая бывает только между людьми, пережившими вместе ад. — Выглядите… счастливыми, — сказал он, зевнув так широко, что хрустнула челюсть. — Это хорошо. Давно вас такими не видел. Честно. Я уж думал, вы разучились. Он развернулся и пошёл в свою комнату, бросив через плечо: — Спокойной ночи. И потише. У нас тут ребенок спит. И вообще, я завтра встаю в шесть, так что если вы начнёте шуметь… Дверь за ним закрылась, и они остались одни. Они прошли в свою спальню. Здесь было темно и прохладно — окно было открыто настежь, и ночной ветер колыхал шторы, заставляя их танцевать в лунном свете, принося запах жасмина и далёких гор, влажной земли и чего-то сладкого, неуловимого. Луна светила ярко — полная, огромная, как будто специально вышла посмотреть на них, — заливая комнату серебристым, почти жидким сиянием. Алья подошла к шкафу, чтобы переодеться. Она не думала о том, что Джихан смотрит — она просто делала то, что делала тысячу раз до этого: привыкла переодеваться при нём, потому что он был её мужем, потому что он видел её в сотне разных состояний — в гневе, в радости, в болезни, в усталости, в нежности, — потому что между ними давно не было стеснения, потому что стеснение умерло где-то на втором году брака, уступив место доверию. Она начала расстёгивать пуговицы своей рубашки — медленно, устало, одну за другой, сверху вниз. Её пальцы, всё ещё помнящие вечернюю прохладу ресторана, скользили по ткани, и рубашка постепенно расходилась, открывая сначала шею — тонкую, хрупкую, с выступающей ключицей, — потом плечи, потом… Джихан замер. Он увидел кружево. Чёрное, тонкое, почти невесомое — край её бюстгальтера, который выглядывал из-под расстёгнутой рубашки. Кружево обрисовывало грудь, подчёркивало её полноту, делало её ещё более желанной, невозможной, запретной. Лунный свет падал на её кожу, делая её гладкой, как шёлк. Он сглотнул. В горле пересохло. Дыхание перехватило, и он понял, что забыл, как дышать — просто вдохнуть и выдохнуть, самое простое действие в мире. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, заливая щёки жаром, как сердце начинает биться быстрее, как барабан перед казнью, — как тело реагирует на то, что он не должен был видеть. Не должен был хотеть. Не имел права хотеть, потому что он не помнил её. Потому что она была чужая. Потому что каждый раз, когда он смотрел на неё, он видел незнакомку, которая носила лицо его жены. — Алья, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, как будто говорил кто-то другой, поселившийся в его горле. Она замерла, не понимая. Повернулась к нему — рубашка распахнулась полностью, открывая кружево целиком, и Джихан увидел больше, чем хотел. Грудь, приподнятую кружевной чашкой, ложбинку между ними — мягкую, затенённую, кожу — гладкую, золотистую, переливающуюся в лунном свете, как дорогой мёд. Он отвернулся так резко, что хрустнула шея. — Прости, — сказал он, и его голос дрожал. — Я не должен был… я не хотел… — Джихан? — она не понимала, смотрела на него с недоумением и болью, и её лицо в полумраке казалось растерянным и испуганным. — Что случилось? Я… — Ничего, — перебил он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Просто… я не… Он не мог объяснить. Как объяснить человеку, который делил с тобой постель годами, что ты боишься её собственного тела? Что каждое движение её рук, каждый взгляд, каждая случайная улыбка заставляют тебя чувствовать себя вором, который украл чужую жизнь? Алья посмотрела на него долгим взглядом. На его напряжённую спину, на его руки, сжатые в кулаки, на то, как он тяжело дышит — рвано, прерывисто, как человек, который пытается не закричать. — Я… я пойду в ванную, — сказала она тихо, запахивая рубашку дрожащими руками. — Извини. Я не подумала. Я привыкла… что ты не… что мы… — Всё нормально, — ответил он, не поворачиваясь. Его голос был глухим, как из-под земли. — Всё… нормально. Она ушла в ванную, закрыв за собой дверь — не громко, а тихо-тихо, почти беззвучно, но этот звук показался ему выстрелом. А он остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как его тело горит. Как желание — острое, почти болезненное, нестерпимое — скручивает внутренности тугим узлом. Как он хочет её — каждую клетку, каждый миллиметр её тела, её запах, её вкус, её голос, когда она шепчет его имя. Как он боится этого желания, как чёрт ладана. «Она — моя жена, — думал он, сжимая кулаки до хруста в суставах. — Я имею право хотеть её. Она моя. Законно. По-настоящему. Я носил её на руках. Я спал с ней в одной постели. Я зачал с ней ребёнка. Но я не помню этого. Я не помню, как прикасаться к ней. Я не помню, как она пахнет, когда просыпается утром. Я не помню, как она стонет. Я не помню ничего. И если я прикоснусь к ней сейчас — это будет не я. Это будет чужой человек, который занимает моё тело. Это будет насилие. Над ней. Надо мной. Над тем, кем мы были». Он глубоко вздохнул — раз, второй, третий, — пытаясь унять дрожь, пытаясь успокоить сердце, которое билось где-то в горле, пытаясь стать тем камнем, которым его научила быть жизнь. Алья вышла из ванной через несколько минут — уже в другой рубашке, длинной, закрытой, до колен, хлопковой, мягкой, с длинными рукавами. Её волосы были распущены и влажными — она умылась холодной водой, чтобы унять жар на щеках, — лицо раскраснелось, глаза блестели. — Прости, — повторила она, не глядя на него, глядя в пол, на свои босые ступни. — Я не хотела… я не подумала. В следующий раз я буду переодеваться в ванной. — Ты не виновата, — ответил он, и его голос звучал устало, сломленно, как у человека, который проиграл важную битву, даже не вступив в бой. — Ты — моя жена. Ты имеешь право переодеваться при мне. В любой комнате. В любой момент. Это я… я ещё не готов. Может быть, никогда не буду готов. Она кивнула — коротко, резко, как будто отрубила, — и они легли в кровать. Рядом, но не касаясь друг друга. Между ними было расстояние в двадцать сантиметров, но казалось — пропасть в сотню километров. Долго лежали в тишине, глядя в потолок, где играли тени от штор, слушая, как за окном шумит ветер, перебирая листья ивы, и где-то вдалеке лает собака — тоскливо, протяжно, как будто ей тоже не спится. — Джихан? — позвала она тихо, почти шёпотом. — Мм? — Я люблю тебя, — сказала она, и в этом «люблю» было всё. Три года ожидания. Три года надежды. Три года попыток собрать по кусочкам человека, который разбился вдребезги. Три года, за которые она ни разу не пожалела о своём выборе. Он не ответил. Но его рука — та, что была ближе к ней — скользнула под одеяло, преодолела эти двадцать сантиметров пустоты и нашла её руку. Пальцы переплелись, сплелись в замок, как там, на лестнице. Ладони сжались — её прохладная, его горячая, и между ними побежал ток, маленькая искра жизни. Они уснули так — держась за руки, как в первый раз. Как подростки на школьной скамье. Как старики, которые прожили вместе полвека и всё ещё не научились засыпать порознь. И впервые за долгое время спали крепко, без сновидений, без кошмаров, без страха — просто провалились в тёплую, мягкую темноту, где ничего не болит и не пугает. --- Три часа ночи Джихан проснулся от того, что не мог дышать. Воздух исчез — будто кто-то выключил его, как выключают свет. Лёгкие горели, горло сжимали невидимые пальцы, сердце колотилось где-то в затылке. Он сел на кровати рывком, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пульс стучит в висках, как мир плывёт и раскачивается. Футболка промокла насквозь — ледяной пот, холодный, как родниковая вода, стекал по спине, по груди, по шее, забираясь в складки одежды. Его трясло — крупной, судорожной дрожью, которую невозможно было остановить, которую не мог подавить даже старый рефлекс Альборы — «держать лицо». — Джихан! — Алья проснулась от его движения, от его прерывистого дыхания, села рядом, вцепилась в его плечи. — Что с тобой? Ты весь мокрый! Тебе плохо? Сердце? Давление? — Всё… нормально, — выдохнул он, пытаясь унять дрожь, пытаясь выровнять дыхание, пытаясь не разрыдаться от ужаса, который всё ещё сжимал грудную клетку. — Просто сон. — Какой сон? Расскажи мне. Иногда, когда рассказываешь, становится легче. Он покачал головой — резко, почти грубо, потому что не мог говорить, не мог вспоминать, не мог возвращаться туда, где его отец умирал на руках. — Воды… принеси воды. Она вскочила — босиком, в длинной рубашке, — налила стакан из кувшина на тумбочке, чуть не пролив на ковёр. Подала ему. Он выпил залпом, чувствуя, как холодная вода скользит по горлу, по пищеводу, падая в пустой желудок, принося облегчение — мнимое, временное, но облегчение. — Расскажи, — повторила она, садясь рядом на корточки и накидывая ему на плечи одеяло — то самое, пуховое, которое согревало его в самые холодные ночи. — Что тебе приснилось? Ты кричал. Не словами, но… звуками. Страшными звуками. — Мне нужен свежий воздух, — сказал он, делая попытку встать, но ноги не слушались, подкашивались. — Ты выйдешь в мокрой футболке на холод — и заболеешь, — твёрдо сказала Алья. Голос её был мягким, но непреклонным — голос женщины, которая привыкла заботиться о тех, кто сильнее её, и знает, когда надо настаивать. — Сиди. Я принесу тебе сухую. Она встала и подошла к своему шкафу — не к его, а к своему, где висели ее рубашки, ее футболки, ее платья, аккуратно развешанные по цветам и сезонам. Открыла дверцу — старый дуб, чуть скрипнувший, — залезла внутрь и через мгновение достала… его старую футболку. — Эту, — сказала она, протягивая футболку. — Она мягкая. И тёплая. И в ней ты всегда успокаивался. Джихан уставился на неё, не веря своим глазам. — Откуда… откуда она у тебя? — спросил он. — Я её не видел… Я думал, она потерялась. Алья улыбнулась — грустно, тепло, с какой-то детской виной и одновременно гордостью за свою маленькую кражу. — Я забрала её, — призналась она, опуская глаза. — Ещё до аварии. Ты тогда уехал на три дня в Анкару по делам, а я… я просто взяла. Она твоя любимая, ты в ней спал, когда болел, когда было тяжело, когда не мог уснуть из-за бессонницы. Я хотела, чтобы у меня была частичка тебя. На тот случай, если… Она замолчала, не договорив — слова застряли в горле, как рыбные кости. — Если что? — спросил он, и голос его стал мягче, тише. — Если ты уйдёшь, — сказала она, наконец поднимая глаза. — Если умрёшь. Если… потеряешься в себе. Я не могла потерять тебя полностью. Твои вещи… они пахли тобой — терпким одеколоном, кофе, тем особенным запахом кожи, который бывает только у людей, которых любишь. И я могла хотя бы… Она запнулась, вытирая слезу — быструю, горячую, которая выкатилась из глаза и покатилась по щеке, оставляя мокрый след. — Могла притвориться, что ты рядом, — закончила она шёпотом. — Обнимала её по ночам и представляла, что обнимаю тебя. Глупо, да? Джихан смотрел на неё, и его сердце разрывалось на части. На тысячи маленьких осколков, которые впивались в рёбра. — Выйди, — попросил он, и это прозвучало грубее, чем он хотел. — Пожалуйста. Я переоденусь. Она вышла, притворив дверь — тихо, аккуратно, оставив его одного. Он снял мокрую, липкую футболку, бросил её на пол — потом уберёт, потом, — и надел ту, которую она достала из шкафа. Ткань была мягкой, тёплой, пахла не им, а ею — жасмином и дождём, чем-то сладким и домашним, тем запахом, который называют «дом». Он вышел на террасу через минуту. Алья уже ждала его там, закутавшись в плед, сидя на старом плетёном кресле, глядя на звёзды, которые мигали в чёрном небе, как далёкие маяки. — Садись, — сказала она, похлопав по месту рядом на широких перилах. — Здесь холодно, но вид хороший. Он сел. Молчал долго, глядя на небо, на луну, на тени деревьев внизу, на огни Мардина, которые ещё не погасли — люди не спали, жили, дышали, боролись. — Мне приснился отец, — сказал он наконец. Голос был глухим, далёким, как из другого измерения. — Я… я знаю как он умер из рассказа матери и Кайи, но никогда не видел его смерть. И тут — голос его предательски дрогнул. Я видел. Не его лицо. Не его голос. А… его смерть. Алья молчала, не перебивая, только взяла его за руку — молча, осторожно, позволяя ему говорить или не говорить. — Это было на моей свадьбе, — продолжал он, и каждое слово давалось с трудом, как будто он вытаскивал их из глубокого колодца. — Тренадцать лет назад. Мне было тридцать. Совсем зелёный. Он замолчал, сжимая кулаки. — Он попал в засаду.Человек в чёрной маски. Пистолет. Я не знал, кто он — конкурент, политический враг, террорист. Никто не знал. Он начал стрелять сразу. Без предупреждения. Его голос дрогнул. — А отец… весь огонь принял на себя. Джихан замолчал, и тишина стала тяжёлой, как могильная плита. — Я держал его на руках, — сказал он через минуту. — Кровь текла из его груди, из живота, из шеи — отовсюду. Я давил руками, зажимал раны, но она всё текла, тёплая, липкая, скользкая. И он смотрел на меня. И сказал: «Не плачь, сынок. Ты теперь — глава семьи. Ты должен быть сильным. Ради Кайи. Ради матери. Ради всех, кто зависит от тебя. Не плачь. Мужчины не плачут». Джихан опустил голову, и его плечи задрожали. — И я не плакал. Ни тогда. Ни на похоронах. Ни после. Я стал камнем. Я заморозил себя. Я думал, что если буду сильным — они не умрут. Что я смогу их защитить. Но я не смог. Я никого не смог защитить… Он не договорил. Алья взяла его за руку — обеими руками, сжала, прижала к своей груди. — Ты защитил, — сказала она, и голос её был твёрдым, как сталь. — Ты защитил Кайю. Ты вытащил его из тюрьмы, когда никто не верил, что это возможно. Ты защитил меня — от Борана, от болгар, от всего мира, который хотел нас раздавить. Ты защитил Дениза — дал ему дом, семью, имя. Ты защитил Наре — дал ей Шахина, дал ей свободу любить, кого она хочет. Ты защитил всех, кого мог. И даже тех, кого не мог, — ты попытался. Она сжала его пальцы. — Я знаю эту историю, — сказала она мягче. — Ты рассказывал мне её до аварии. Ты сидел на этом же месте, на этой же террасе. Ты сказал: «Я устал быть камнем. Я хочу быть просто человеком». А я сказала: «Ты — человек. Самый лучший из всех, кого я знаю. Камни не умеют любить. А ты умеешь». Джихан поднял на неё глаза. В них стояли слёзы — непролитые, горячие, солёные. — После отца, — сказал он, и голос его сел, превратился в хриплый шёпот, — я стал для Наре и Кайи не только братом. Я стал им отцом. Я заменил им того, кого мы потеряли. Я растил их. Я учил их. Я защищал их. Я закрывал их своим телом — буквально. И я не жалею. Ни об одном дне, ни об одной бессонной ночи. Он помолчал, глядя на луну. — Но иногда я скучаю по нему. По его голосу. По его советам. По тому, как он смотрел на меня — с гордостью, с любовью, с тем особым теплом, которое бывает только у отцов к сыновьям. По тому, как он говорил: «Молодец, сынок. Я тобой горжусь». Мне не хватает его. До сих пор. Каждый день. — Я знаю, — сказала Алья, и её голос был мягким, как летний ветер. — Я чувствую это. Ты носишь его в себе. В каждом своём решении. В каждом поступке. В том, как ты относишься к своим детям. Он жив — в тебе. Он посмотрел на неё — на её лицо, освещённое луной, на её глаза, полные сострадания, на её губы, которые знали, что говорить в самые тяжёлые минуты. — Расскажи мне о своём отце, — попросил он. — Ты рассказывала о матери. О том, как она умерла. Но об отце… ты ничего не говорила. Алья опустила глаза. Её пальцы, всё ещё сплетённые с его, слегка сжались. — Потому что мне нечего рассказывать, — сказала она, и в её голосе появилась горечь — старая, застарелая, как ржавчина на металле. — Я не знала своего отца. Никогда. Я даже не знаю его имени. Даже мать не знала, кто он. Она… она была не в том положении, чтобы выбирать. Он был одним из её клиентов. Пришёл, ушёл, заплатил — копейки, наверное. И всё. Через девять месяцев появилась я. Она сжала край пледа. — Я выросла без отца. Без отцовской любви, заботы, защиты. Без твёрдой руки, которая учит завязывать шнурки и не бояться темноты. Я не знаю, каково это — иметь отца, который гордится тобой, который обнимает тебя, который говорит: «Я люблю тебя, дочка. Ты — моя принцесса». Этого у меня никогда не было. Ни разу. Она подняла глаза на Джихана, и в них стояли не слёзы — нет, слёз не было, была только горькая, выжженная правда. — Поэтому я так хотела, чтобы у Дениза был отец, — сказала она. — Настоящий. Который будет рядом. Который не уйдёт, когда станет трудно. Который полюбит его не за что-то, а просто за то, что он есть. Она провела рукой по его щеке — легко, как пером. — И я нашла тебя. Не по завещанию Борана. Не ради денег. Не ради статуса. А потому, что ты — хороший человек. Ты — хороший отец. Ты — хороший муж. Даже если ты не помнишь этого. Я помню. Этого достаточно для нас двоих. Джихан обнял её — крепко, почти до боли, прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы, вдыхая тот самый запах — жасмина и дождя, дома и надежды. — Я не знаю, стану ли я тем, кем был, — сказал он, и слова падали тихо, как снег. — Не знаю, вернутся ли воспоминания. Но я знаю, что я — твой. И Дениза. И Диджле. И я никуда не уйду. Обещаю. Клянусь на могиле отца. — Я знаю, — ответила она, и её голос был тёплым. — Я никогда не сомневалась. Они посидели ещё немного на террасе, глядя на звёзды, которые всё так же мигали в чёрном небе, слушая тишину, которая перестала быть пугающей. А потом пошли спать — и уснули почти сразу, обнявшись, чувствуя тепло друг друга, забыв о кошмарах хотя бы до утра. --- Солнце только начинало золотить верхушки деревьев в саду, когда Джихан уже стоял у выхода, застёгивая запонки на рубашке. Он двигался бесшумно, как тень, — привычка, выработанная годами жизни, в которой тишина часто означала безопасность. Алья спала, свернувшись калачиком под пуховым одеялом, её волосы разметались по подушке, лицо было безмятежным, как у ребёнка. Он задержался на пороге на несколько секунд, вглядываясь в её черты, пытаясь запомнить каждую линию, каждую родинку, каждый изгиб губ. «Вернусь вечером», — беззвучно пообещал он и вышел, притворив дверь так осторожно, что не скрипнула ни одна петля. В офисе его уже ждали Кайя и Эрол — оба сидели за длинным столом из тёмного дуба, заваленным бумагами, планшетами и чашками с остывшим кофе. Их лица были красными от недосыпа — под глазами залегли тени, веки тяжёлые, — но глаза горели решимостью, той особенной, опасной решимостью людей, которые зашли слишком далеко, чтобы отступать. — Склад сдали, — сказал Эрол, открывая ноутбук и разворачивая его к Джихану. На экране были фотографии — полицейские машины у здания склада, люди в наручниках, мешки с белым порошком, выстроенные в ряды. — Полиция взяла товар в двадцать ноль-ноль. Всех четверых арестовали. Болгары понесли серьёзные убытки — по нашим данным, около девяти миллионов лир. — Они узнают, что это мы? — спросил Джихан, садясь во главе стола и принимая из рук Кайи чашку свежего чёрного кофе — горького, как сама жизнь. — Нет, — уверенно ответил Эрол. Он говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась сталь человека, который просчитал все ходы на десять шагов вперёд. — Мы работали через цепочку из пяти посредников. Первый — наш человек в Измире, он не знает нас в лицо. Второй — курьер из Анкары, который думал, что работает на грузин. Третий — женщина из Стамбула, она вообще не в курсе, просто передала конверт. Следы запутаны. Но они будут искать. Такие потери не прощают. Нужно быть осторожными. Усилить охрану семьи. Не выпускать Алью и Дениза без сопровождения даже в магазин за хлебом. — Сделаем, — кивнул Кайя, откидываясь на спинку стула. — Я уже поговорил с мамой. Она удвоит охрану у ворот. Наре с Гюнешем пока будут сидеть дома. Шахин на границе разбирается с поставкой. — Что дальше? — спросил Эрол, глядя на Джихана. — Дальше — ждать, — сказал он, и его лицо стало жёстким, как вырезанное из гранита. — Они ответят. Вопрос — не в том, ответят ли. Вопрос — когда и как. Может быть, завтра. Может, через месяц. Может, через час. Мы должны быть готовы ко всему. Он поставил чашку на стол и посмотрел в окно. — Я не позволю им тронуть мою семью, — сказал Джихан тихо, почти шёпотом. — Никогда. Кайя и Эрол переглянулись. В голосе брата было что-то, чего они не слышали с момента аварии. Старый Джихан. Тот, кто не боялся. Тот, кто в одиночку держал оборону против трёх семей. Тот, кого боялись даже свои. --- Стеклянные двери торгового центра разъехались в стороны с тихим шипением, выпуская на волю волну прохладного кондиционированного воздуха, смешанного с запахами кофе, выпечки и новых вещей. Алья толкала перед собой коляску — не свою, а Наре, потому что свою они договорились купить сегодня, именно здесь, в этом магазине детских товаров, который Наре расписала как «рай на земле». Гюнеш спал в коляске, розовый, пухлый, с кулачками, сжатыми у лица, как у боксёра, готовящегося к бою, и его дыхание было ровным и спокойным — пусть весь мир рушится, этот маленький человек спал и видел сладкие сны. — Давно мы не выбирались вдвоём, — сказала Наре, поправляя шарф на шее — шёлковый, с цветочным принтом, который Шахин подарил ей на годовщину. — Соскучилась по кафешкам, по магазинам, по тому, чтобы просто ходить и не думать о плохом. — Я тоже, — ответила Алья, но в её голосе не было той лёгкости, что раньше. Она помнила сообщение. Помнила угрозы. Помнила взгляд Джихана, когда он просил её не выходить без охраны. Но она не могла сидеть в четырёх стенах вечно, задыхаясь от бетона и собственных страхов. Диджле нужно было приданое — маленькие платьица, носочки, распашонки, игрушки, которые ждали бы её в розовой детской, где всё уже было готово. Они зашли в детский магазин — светлый, просторный, с кукольными домиками на полках и мягкими игрушками, свисающими с потолка. Продавщицы в фартуках с вышитыми зайчиками улыбались приветливо, музыка играла тихо и ненавязчиво. Алья сразу направилась к полкам с одеждой для новорождённых, а Наре — к костюмам для малышей постарше, где висели маленькие пиджачки, галстуки-бабочки и смешные шапочки с ушками. — Посмотри! — воскликнула Наре, доставая маленький костюмчик капитана — синий, с золотыми пуговицами, с крагами на рукавах, с фуражкой и игрушечным штурвалом из мягкого пластика. — Какой же милый! Гюнеш будет в нём самым красивым капитаном на свете! Мы будем звать его Капитан Кракен! Она прижала костюм к груди и закружилась на месте, как маленькая девочка, получившая долгожданную куклу. Гюнеш проснулся от движения коляски и захныкал, но Наре не обращала внимания — она уже доставала следующий костюм. — А это! — она вытащила красный комбинезон с паутиной на груди и маской человека-паука. — Он будет прыгать по стенам, как супергерой! Шахин будет в восторге, он сам обожает этого паучка! Представляешь, они вместе будут играть в «Человека-паука»! Алья улыбнулась, глядя на подругу. Наре была счастлива — по-настоящему, беззаботно, как в старые времена, до того, как весь этот кошмар начался. До аварии Джихана. До угроз болгар. До того, как слово «смерть» перестало быть абстрактным. А сама Алья выбирала маленькие носочки — с рюшами, с бантиками, с рисунками котят и цветочков, с надписью «I love Mom» на подошве. И маленькие платьица — розовые, голубые, белые, с кружевами, с вышивкой, с атласными ленточками, с крошечными кармашками, в которые помещался только палец. Она перебирала их, гладила ткань, чувствуя под пальцами мягкость хлопка и шёлка, и представляла, как Диджле будет спать в них, как просыпаться, как улыбаться беззубым ртом, как тянуть ручонки к свету. — Какая ты счастливая, — сказала Наре, подходя к ней и глядя на ворох одежды в её руках. — Диджле будет самой модной девочкой в Мардине. Все соседские мамы будут спрашивать, где ты покупаешь такие вещи. — Она будет самой любимой, — поправила Алья, и в её глазах засветилась та особенная нежность, которая бывает только у матерей, ждущих дочь. Они постояли у полок, разглядывая крошечные распашонки — такие маленькие, что помещались на ладони, как носовые платки. Алья взяла одну, белую, с вышитыми розанами, и прижала к щеке. — Я так жду её, — сказала Алья, и в глазах появились слёзы — светлые, радостные. — Каждый день считаю до родов. Спрашиваю себя: какая она будет? На кого похожа? Будет ли она упрямой, как я? Или спокойной, как Джихан до аварии? Будет ли любить читать? Или предпочтёт бегать с мальчишками? Она положила руку на живот — туда, где Диджле толкнулась, как будто услышала своё имя. — Она будет счастливой, — сказала Наре, кладя руку поверх её. — Потому что у неё будет такая мама, как ты. Такая семья. Такой отец. Они направились к кассе, нагруженные покупками. Наре — с тремя костюмами и двумя шапочками. Алья — с дюжиной платьиц, двадцатью парами носочков, шестью распашонками и маленькими пинетками, похожими на пушистых зайчиков. Кассирша — молодая девушка с пирсингом в носу — смотрела на них с лёгкой завистью. — Сколько с нас? — спросила Алья, открывая кошелёк. — Минуту, — ответила девушка, пробивая товары. — Вы сделали мой день такими милыми вещами. И в этот момент случилось то, чего Алья боялась всё это время. Мужчина в чёрной толстовке с натянутым капюшоном и бейсболкой стоял у входа в магазин. Он не покупал. Не рассматривал игрушки. Не ждал жену с ребёнком. Он смотрел. Прямо на неё. Чёрные очки скрывали глаза, но Алья почувствовала его взгляд — холодный, вычисляющий, как у охотника, который загнал добычу. — Наре, — прошептала она, не сводя глаз с незнакомца. — Выходим. — Что? — Наре не поняла. — Выходим. Сейчас. Бегом. Но было поздно. Мужчина шагнул вперёд. Его рука скользнула под толстовку. И выхватила пистолет. Чёрный, маленький, с длинным глушителем, который делал его похожим на игрушку — страшную, смертельную игрушку. — Наре! — успела крикнуть Алья, заслоняя собой подругу и коляску с Гюнешем. Прозвучал выстрел. Тихий — почти не слышный в шуме торгового центра, заглушённый музыкой, голосами, детским смехом, — но такой громкий в её ушах, что заглушил всё. И боль. Острая, обжигающая боль в животе — как будто кто-то вонзил туда раскалённый нож и провернул. Алья осела на пол, прижимая руки к животу, чувствуя, как что-то тёплое и влажное растекается между пальцами, пропитывая джинсы, капая на белый кафель. Кровь. Её кровь. Или… или Диджле. — Алья! — крик Наре разорвал тишину, разбил оцепенение, заставил людей вокруг закричать, засуетиться, побежать. — Алья! Держись! Пожалуйста, держись! Наре упала на колени рядом с ней, прижимая руки к животу подруги, пытаясь остановить кровотечение, зажать рану, сделать хоть что-то. Её лицо было белым, как полотно, как бумага, как молоко, глаза — безумными от ужаса. — Вызывай скорую! — закричала она кассирше, которая стояла, остолбенев, с открытым ртом. — Срочно! Быстро! Скажи, что женщину застрелили, что она беременна! Быстро! Кассирша схватила телефон дрожащими руками. Наре нашарила свой телефон — он выпал из сумки, упал на пол — и набрала номер Джихана. Её пальцы скользили по экрану, мокрые от крови. Он ответил после первого гудка, как будто ждал. — Джихан! — закричала Наре в трубку, и её голос срывался на плач, на всхлипы, на крик. — Алью ранили! В живот! Мы в торговом центре, в детском магазине на втором этаже! Кровь… очень много крови! Скорая уже едет, но ты… ты приезжай! Срочно, Джихан! Пожалуйста! В трубке повисла тишина. А потом — крик. Крик Джихана — глухой, рваный, страшный, как звериный вой. Крик человека, у которого отнимают самое дорогое. Алья лежала на полу, чувствуя, как сознание уплывает, как мир становится расплывчатым, звуки — далёкими. Она смотрела на потолок — там горели лампы, белые, яркие, и они казались ей звёздами. «Диджле, — подумала она. — Диджле, держись. Мама с тобой. Мы не сдаёмся». Она закрыла глаза. --- Офис Альбора Джихан выронил телефон. Тот упал на стол, стукнувшись о край, и оттуда всё ещё доносился прерывистый, всхлипывающий голос Наре: «Джихан? Джихан, ты слышишь? Приезжай!» — Алья, — прошептал он, и его лицо побелело, как мел. — Её ранили. — Что? — Кайя вскочил, опрокинув чашку с кофе. Горячая жидкость растеклась по бумагам, но никто не обратил внимания. — Что случилось? — Её ранили, — повторил Джихан, и голос его был чужим — мёртвым, пустым. — В живот. В торговом центре. Стреляли. Он вскочил, схватил ключи со стола, чуть не уронив их. — Едем! — крикнул Кайя, хватая брата за плечо и разворачивая к выходу. — Эрол, за нами! И вызови наших людей в больницу — пусть перекроют всё, пусть никого не пускают, пусть лучшие врачи будут готовы! Они выбежали из офиса, сбивая с ног секретаршу, которая несла кофе для гостей. Через минуту две машины — чёрный «мерседес» Джихана и серая «вольво» Кайи — с рёвом вылетели на трассу, рассекая воздух. Джихан гнал, не замечая светофоров, не обращая внимания на сигналы встречных машин, на красный свет, на визг тормозов. В зеркалах мигали полицейские проблесковые маячки — их преследовали, но ему было всё равно. В голове пульсировала одна мысль — как набат, как сигнал воздушной тревоги, как отбойный молоток в черепе: «Только бы она была жива. Только бы Диджле была жива. Только бы я не опоздал. Только бы… только бы…» Он выжимал педаль газа в пол, и скорость перевалила за двести, и мир за окном превратился в расплывчатое пятно. Кайя что-то кричал ему, но он не слышал. Он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца. --- Особняк болгар, то же время В гостиной было темно и душно — шторы задернуты, свет не горит, только настольная лампа отбрасывала узкий жёлтый луч на стол, за которым сидел Михаил. Он нервно барабанил пальцами по столешнице — и каждый удар отдавался в голове. Перед ним лежал телефон — он ждал звонка. Телефон завибрировал, зажужжал, как рассерженная оса. — Да, — сказал Михаил, поднося трубку к уху. Его голос был спокойным, но руки дрожали. — Готово, — раздался в трубке голос — ровный, бесстрастный, как у диктора прогноза погоды. — Женщина ранена. В живот. В торговом центре. Скорая увезла её пять минут назад. — Жива? — Не знаю. Крови много. Но ребёнок… срок большой. Скорее всего, нет. Михаил отключился и обвёл взглядом присутствующих — Сердара, Эмре и ещё троих, которые сидели в полумраке, не решаясь дышать громко. — Мы сделали это, — сказал он, и в его глазах зажёгся нездоровый, безумный огонь. — Теперь Джихан Альбора пожалеет, что родился на свет. Пусть теперь знает, как с нами связываться. — Что будем делать дальше? — спросил Сердар. Его голос был тихим — он всё ещё не отошёл от страха. — Ждать, — ответил Михаил. — Когда он сломается, когда перестанет соображать от горя — нанесём ещё удар. Убьём его. И покончим с этим. Раз и навсегда. Они обсуждали следующий шаг — кто поедет, кто будет стрелять, где спрятать оружие, — не замечая, что наверху, в своей комнате, дверь приоткрылась. Босс — Драгон — стоял на лестничной площадке. Он был в домашнем халате — шёлковом, тёмно-вишнёвом, — его волосы были взъерошены, глаза — узкими щелочками. Он стоял в тени, невидимый для тех, кто внизу, и слушал. Слушал, как его люди обсуждают женщину, которую они ранили. Женщину по имени Алья. Альбора. Он спустился вниз. Бесшумно, как тень, как призрак, как человек, который научился ходить так, чтобы земля не скрипела под ногами. Его тапки скользили по мраморным ступеням, но звука не было. Они заметили его, только когда он появился в дверях гостиной — маленький, тщедушный, сгорбленный, но с такой аурой власти, что у всех перехватило дыхание. — Что здесь происходит? — спросил он, и его голос — громкий и острый — разорвал тишину, как нож разрезает шёлк. Михаил вздрогнул так сильно, что опрокинул стакан с водой. Все вздрогнули. Сердар побледнел ещё больше, хотя казалось, что бледнее уже некуда. — Босс… мы… — Я слышал, — перебил босс, входя в комнату. Глаза его были холодны, как лёд, как дно Босфора зимой. — Вы говорили об Алье Альбора. О том, что ранили её. О том, что хотите убить её мужа. Он прошёл в комнату, сел во главе стола, и все присутствующие почувствовали, как в кабинете стало холодно. Не физически — кондиционер работал как обычно, — а внутри, в душе, в том месте, где прячется самый древний, самый животный страх. — Объясните, — сказал босс. Это было не просьбой. Это был приказ. Михаил заговорил — сбивчиво, дрожа, заикаясь. Он рассказал всё: о Боране, о старой обиде, о том, как Джихан искал его, как они встречались в Стамбуле, как Джихан нахамил им, а потом сдал их склад в полицию. — Он был дерзким, — закончил Михаил, опуская голову, не в силах смотреть в глаза боссу. — Он не уважал нас. Не боялся. Мы хотели наказать его. Отомстить за унижение. И мы… мы ранили его жену. — Ранили или убили? — спросил босс, и его голос стал ледяным — таким холодным, что, казалось, стёкла заиндевели. — Не знаем, — признался Михаил. Его голос был едва слышен. — Но она была беременна. Срок… большой. На шестом месяце. Босс замолчал. Тишина в комнате стала абсолютной — даже часы на стене, огромные, старинные, с кукушкой, казалось, перестали тикать. Люди за столом не дышали. Кто-то из охраны за дверью перестал переминаться с ноги на ногу. А потом Драгон взорвался. — Вы — идиоты! — закричал он, и его крик был страшнее любого оружия, страшнее любых угроз. Голос старика сорвался на фальцет, на хрип, на кашель, но от этого становилось только страшнее. — Вы — никчёмные, тупые, безмозглые, ничтожные идиоты! Вы хоть понимаете, что вы наделали? Вы ранили женщину! Беременную женщину! Женщину по имени Алья Альбора, которая не сделала вам ничего! Которая даже не знает ваших имён! Он встал из-за стола, и его фигура — сгорбленная, тщедушная — вдруг стала огромной, всепоглощающей, как тень, накрывающая мир. — Я запрещаю вам! — кричал он, и стены, казалось, дрожали от его голоса. — Запрещаю даже дышать рядом с Альей Альбора! Запрещаю приближаться к ней на расстояние километра! Запрещаю смотреть в её сторону, произносить её имя, думать о ней! Если кто-то из вас — кто-то, вы меня слышите? — посмеет тронуть её или её детей хоть пальцем, хоть взглядом, я лично отрежу вам руки, вырву языки, выколю глаза! И вы будете молить о смерти, но смерть не придёт к вам ещё очень долго! Вы будете жить во тьме, без звука, без рук, и каждый день вспоминать тот момент, когда вы меня ослушались! Все замерли. Лица побелели. Кто-то из охраны, стоявший у стены, пошатнулся и схватился за стену, чтобы не упасть. Сердар закрыл лицо руками. Михаил смотрел в пол и его плечи тряслись. — С Джиханом Альборой, — сказал босс, и его голос стал тише, спокойнее, но от этого не менее страшным, — делайте что хотите. Он — ваш враг. Он сдал ваш склад. Он хочет вас уничтожить. Это — ваша война. Я не буду вас защищать. Я умываю руки. Но Алья Альбора — не троньте! Не подходите! Не приближайтесь! Это — мой приказ! Это — последнее слово! И если кто-то его нарушит — он умрёт. Я убью его своими руками, своими старыми руками, и скормлю его тело собакам! Ручным, которых я сам вырастил! Он перевёл дыхание — тяжело, с хрипом. — И ещё, — сказал он, поворачиваясь к выходу, потом на мгновение замирая на пороге. — Позвоните Джамилю. Немедленно. Скажите ему, чтобы возвращался из Франции. Я хочу, чтобы он был здесь. Завтра. На рассвете. — Джамиль? — переспросил Михаил, поднимая голову. Его голос дрожал, как осиновый лист. — Ваш сын? — Да, — босс вышел в коридор, и его голос донёсся уже оттуда, приглушённый расстоянием и эхом, но всё такой же леденящий, всё такой же властный. — Он мне нужен. Нужен, чтобы разобраться с этим… с Джиханом Альборой. Чтобы закончить это раз и навсегда. Он ушёл, и дверь за ним закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Таким обычным. Таким страшным. В комнате воцарилась тишина — тяжёлая, липкая, полная страха, как муха в мёде. Михаил стоял, опустив голову, и его руки дрожали так сильно, что он не мог их унять. Остальные — тоже. Они смотрели в пол, в стены, в потолок, боясь поднять глаза на дверь, за которой скрылся босс. За окном опускалась ночь — синяя, глубокая, беззвёздная. А в больнице Мардина врачи в зелёных халатах уже бежали по коридору, толкая перед собой каталку с женщиной, которая теряла сознание, теряла кровь, теряла надежду. И никто не знал, увидят ли они завтрашний рассвет.