Там, где кончается память

Примечание: Эта глава далась мне непросто. Она писалась долго и вымотала морально. Но я не хочу оставлять вас в этой тоске. В следующей главе постараюсь добавить больше света и позитива. Обещаю.🍀🧿 Спасибо, что вы со мной.💖 --- Свет в коридоре был белым. Не тем мягким, тёплым белым, который бывает в домах, где живут счастливые семьи, а мертвенно-белым, как простыня на теле умершего, который стоит на пороге между жизнью и смертью и не знает, куда шагнуть. Казалось, что сам воздух здесь был другим — тяжелее, плотнее, вязче, чем в обычных местах. Он был пропитан запахами — йода, резкого и едкого, ударяющего в нос, антисептиков, от которых першило в горле Джихан не сидел. Он стоял. Прислонившись спиной к холодной кафельной стене, которая была такой ледяной, что пробирала даже сквозь рубашку, он стоял ровно напротив дверей операционной. Он не двигался. Не отводил взгляда от белой таблички с чёрными буквами, которая ничего не значила для постороннего человека и значила всё для него. «Операционная. Посторонним вход воспрещён». Он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Огромной, ледяной, которая разверзлась внутри него в тот самый момент, когда Наре закричала в телефон: «Алью ранили! В живот! В торговом центре!» Он не помнил, как вбежал в больницу. Не помнил, как оттолкнул охранника, который пытался его остановить, схватив за грудки и крикнув что-то неразборчивое, что заставило того побледнеть и отступить. Не помнил, как кричал на медсестру, требуя сказать, где его жена, как его голос срывался и ломался, как женщина в белом халате испуганно попятилась и указала рукой в конец коридора. Не помнил ничего, кроме её имени, которое пульсировало в голове в такт с сердцем: Алья, Алья, Алья. Имя, которое стало его молитвой, его проклятием, его единственной причиной дышать. Вокруг него суетились медсёстры в белых халатах — они появлялись и исчезали, как призраки. Кто-то нёс капельницы с прозрачной жидкостью, кто-то кричал в трубку телефона, вызывая дополнительную бригаду. Первой приехала Садыкат. Она вбежала в коридор — в домашних тапочках на босу ногу, серая шаль накинута на плечи поверх ночной рубашки, седые волосы растрёпаны, выбились из пучка и падали на лицо. Она потеряла свою царственную осанку, свою вечную прямоту. Впервые за много лет Джихан видел её такой — испуганной, растерянной. В её глазах был страх — материнский страх женщины, которая уже похоронила мужа, видела смерть слишком близко. Женщины, которая не переживёт ещё одной потери. — Джихан! — она бросилась к нему, протягивая руки. — Что с ней? Что с Альей? Мне позвонила Наре, сказала, что стреляли, что её увезли, что… где она? Она почти добежала до него, но он шагнул в сторону. Так, как отодвигаются от огня, который может обжечь. Молча. Не подпуская. Как будто если он позволит ей прикоснуться к себе — он сломается. Распадётся на куски. И не сможет собрать себя снова. — Джихан, сынок… — снова начала она, и её голос дрожал, потому что она видела его лицо — бледное, как у мертвеца, с запавшими глазами и сжатой челюстью. — Не надо, мама, — сказал он, не глядя на неё. — Не сейчас. Она замерла. Остановилась. Её руки, протянутые к нему, бессильно упали вдоль тела. Она понимала всё. Она знала, что её сын сейчас — не здесь. Он там. За дверью. С Альей. Среди трубок, капельниц и крови. Он не мог отвлечься. Не мог говорить. Не мог быть сыном. Сейчас он мог быть только мужем, который ждёт. Она кивнула. Не сказав ни слова. И отошла к стене напротив. Села на пластиковый стул, который скрипнул под её весом. Сложила руки на коленях. Она будет ждать. Как всегда ждала. Как умела. Как умеют только матери. Через десять минут примчались Наре, Шахин и Кайя. Они вбежали в коридор все вместе — Наре впереди, Шахин за ней, пытающийся её удержать, и Кайя, замыкающий процессию. Наре была в слезах — не просто заплаканная, а раздавленная, уничтоженная. Её глаза покраснели, волосы выбились из когда-то аккуратной причёски. Она дрожала всем телом, и всё повторяла, как заклинание: — Это я виновата. Я не заметила. Я стояла рядом и не заметила. Я выбирала костюм для Гюнеша, смотрела на маленьких капитанов и супергероев, а она… она выбирала носочки для Диджле. И этот человек. Он стоял у входа. Я видела его. Я видела, но не подумала… я не подумала, что он может… что он опасен… я не успела, я не смогла её защитить… Шахин обнимал её, прижимал к себе, гладил по спине круговыми движениями, которые должны были успокаивать. Он что-то шептал ей на ухо — тихо, неразборчиво, может быть, «всё будет хорошо», может быть, «ты не виновата», — но она не слышала. Она смотрела на дверь операционной и видела только кровь. Кровь, которая была на её руках, когда она пыталась остановить кровотечение, прижимая ладони к животу подруги. А потом Джихан услышал голос Кайи. Он разговаривал с Садыкат — тихо, но отчётливо, потому что в этом коридоре, где каждый звук отдавался от стен, шёпот был громче крика. — Всё из-за болгар, — говорил Кайя, стоя перед матерью. Его голос был ровным, спокойным, но в нём клокотала ярость — та, которую сдерживают из последних сил, чтобы не разбить кулаками стены. — Болгары. Те что похитили Борана. Они мстят Джихану за склад. Он сдал их товар — наркотики, оружие, контрабанду — в полицию. Они понесли убытки. Миллионные. И они решили ударить по самому дорогому. По Алье. — Она не сказала, — прошептала Садыкат, и в её голосе не было гнева — только усталость женщины, которая пережила слишком много и устала прощаться. — Я спрашивала её про охрану. Спрашивала, почему вокруг особняка столько людей. А она сказала: «Меры предосторожности». Знала. Знала, что они придут. И не сказала. — Она хотела защитить тебя, — ответил Кайя. — И Джихана. Она думала, что если вы не будете знать, не будете бояться. Что если она сохранит всё в тайне, то сможет контролировать ситуацию. — Глупая девочка, — покачала головой Садыкат, и на её глазах выступили слёзы — которые она позволяла себе только в самые страшные минуты, когда уже не могла держать лицо. — Защита не во лжи. Защита — в правде. Правду нужно знать, чтобы быть готовым. Чтобы не быть застигнутым врасплох. Она думала, что защищает нас, а на самом деле оставила безоружными. Она замолчала и закрыла глаза. Её губы зашевелились — она читала молитву. Джихан слышал их голоса, но не слушал. Не мог. Не сейчас. Он смотрел на дверь операционной — на белую, тяжёлую, непроницаемую дверь, за которой скрылась его жена. Его жизнь. Его причина дышать. И вдруг — на мгновение, — он увидел себя со стороны. Бледного, как стена. С красными глазами — воспалёнными, опухшими, с тёмными кругами. Его рубашка была расстёгнута, воротник вывернут, один рукав закатан, другой — нет. Волосы растрёпаны, торчат в разные стороны. Он выглядел так, как выглядит человек, который прошёл через войну и потерял всё. Кроме надежды. «Вот такой я был, — вдруг подумал он. И мысль эта пришла не из головы — из груди, из сердца, из того места, где жила память тела. — Когда она сидела у моей постели. Когда я был в коме. Когда врачи говорили, что я могу не очнуться. Она смотрела на дверь реанимации так же, как я сейчас. Она ждала. Днями. Она не спала. Не ела. Не уходила домой». Он закрыл глаза, и перед ним встал образ — не воспоминание, нет, у него не было воспоминаний. А ощущение. Картинка, которую дорисовало воображение, но такая живая, такая реальная, что он почти чувствовал запах её духов. Она сидит на жёстком пластиковом стуле — точно таком, на каком сейчас сидит его мать. Её ноги поджаты под себя, потому что ей холодно. На плечи накинут его пиджак — она взяла его из шкафа, когда собиралась в больницу, и теперь носит, потому что в нём пахнет им. Её глаза красные, лицо бледное, волосы спутаны и давно не мыты. Она шепчет что-то — не молитву, а его имя. «Джихан. Возвращайся. Ты обещал. Ты не можешь уйти, не попрощавшись. Ты не можешь оставить меня одну». Он открыл глаза. Обещал. Он обещал ей, что вернётся из Стамбула. Он обещал, когда они стояли обнявшись в комнате, и она плакала у него на груди. Он обещал, что будет осторожен. Он обещал, что не полезет в опасные игры. Он обещал, что защитит их. Но он не смог. Он не смог защитить её от них. Они нашли её в торговом центре. Они стреляли в живот. В то место, где росла их девочка. В то место, которое он так любил гладить по ночам, чувствуя её маленькие толчки. «Боже, — прошептал он, и это была не молитва — это был крик. Крик человека, который потерял веру, но всё ещё надеется. — Если ты есть — пусть она выживет. Пусть Диджле выживет. Я отдам всё. Всё, что у меня есть. Жизнь. Душу. Память. Эти проклятые обрывки, которые мучают меня по ночам. Забери их. Забери всё. Только пусть они живут. Только пусть она откроет глаза. Только пусть я услышу её голос». Он не договорил. Слова застряли в горле. Он стоял, прижавшись к холодной стене, и его плечи дрожали — не от рыданий. А от напряжения. От того, что сдерживал внутри себя всё, что накопилось за эти часы. Страх. Ярость. Отчаяние. Любовь. Всё это клокотало внутри него, и он боялся, что если даст этому выход — то уже не сможет остановиться. Кайя подошёл к нему. Положил руку ему на плечо — тяжело, по-братски, не спрашивая разрешения. — Джихан, — сказал он, и его голос был мягче, чем обычно. — Ты не один. Мы здесь. — Не надо, Кайя, — сказал Джихан, не поворачиваясь. Его голос был глухим, сдавленным, как у человека, который говорит через силу. — Не утешай. Не говори, что всё будет хорошо. Не говори, что она выживет. Не давай мне надежду, которую ты не можешь подтвердить. — Я не даю надежду, — ответил Кайя, не убирая руку. — Я даю тебе знать, что ты не один. Что если она… если что-то случится… ты не один. У тебя есть я. Есть Шахин. Есть мама. Есть Дениз. Мы не дадим тебе упасть. Джихан молчал. Его плечо под рукой Кайи было твёрдым, как камень, но Кайя чувствовал, как мелко дрожат мышцы. Как будто внутри брата работал огромный мотор, который вот-вот заглохнет. — Спасибо, — сказал он наконец. — Но сейчас… сейчас мне нужно, чтобы ты отошёл. И дал мне побыть одному. Кайя убрал руку. Кивнул, хотя Джихан не видел. Отошёл к Шахину и Наре, сел на стул рядом с ними, сложил руки на коленях и уставился в пол. Он будет ждать. Как все. Как всегда. В коридоре снова стало тихо — только всхлипы Наре, которую Шахин всё ещё обнимал, и далёкие голоса врачей, которые долетали из-за дверей операционной, неразборчивые, отрывистые, пугающие. Джихан закрыл глаза и увидел её лицо — в ресторане, когда она рассказывала про лошадку Фыр-Фыр. Смеющуюся. С ямочками на щеках, которые появлялись только тогда, когда она смеялась по-настоящему. С глазами, в которых отражался свет свечей и лунный свет. Живую. Такую живую, что он чувствовал тепло её кожи. «Живи, — мысленно крикнул он. — Слышишь? Живи. Ради Дениза. Ради Диджле. Ради меня. Я не переживу, если ты уйдёшь. Я не выживу без тебя. Ты — мой воздух, помнишь? Ты — моё дыхание. Не забирай его у меня. Не оставляй меня без воздуха». Он открыл глаза и снова уставился на дверь. --- Больница Мардина, 4:47 утра Дверь операционной открылась. Свет хлынул в коридор. Он ударил в глаза, заставив всех зажмуриться на секунду. Но Джихан смотрел прямо на дверь, на силуэт, который появился в проёме. Силуэт человека в зелёной хирургической форме. Джихан не помнил, как шагнул вперёд. Его тело двигалось само, помимо воли, помимо разума, помимо всего, что составляло его личность. Оно двигалось, потому что оно было частью её. Потому что, когда ты любишь, твоё тело знает, куда идти, даже если разум застыл от ужаса. Он уже был у двери, когда из проёма вышел врач. Высокий, седой — с белыми волосами и белыми бровями, которые нависали над усталыми глазами. Его плечи были опущены — от тяжести того, что он нёс. Его руки были в крови. Кровь была на его перчатках — яркая, алая, ещё не успевшая свернуться. — Алья Альбора? — спросил врач, и его голос был усталым, но ровным. Голосом, в котором не было надежды — только факты. Джихан кивнул. Не мог говорить. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Язык примёрз к нёбу. — Моя жена, — выдавил он наконец, хриплым, сдавленным, как у человека, который не пил несколько дней и не спал ещё дольше. — Что с ней? Что с ребёнком? Врач посмотрел на него долгим взглядом. — Операция прошла успешно, — сказал врач, и каждое слово падала тяжело, как камень. — Пуля задела кишечник и матку. Она прошла на сантиметр левее — и мы бы её потеряли. Мы остановили кровотечение. Ушили повреждения кишечника. Восстановили матку. Матку удалось сохранить. — Но? — спросил Джихан, потому что услышал это «но» в паузе. В том, как врач опустил глаза. В том, как его плечи опустились ещё ниже. — Я слышу «но», доктор. — Но ребёнок… — продолжир врач, и его голос стал тише, — ребёнок в тяжёлом состоянии. Пуля повредила плаценту. Началась отслойка. Нам пришлось срочно останавливать кровотечение внутри матки. Ребёнок жив — сердце бьётся. Плаценту удалось сохранить. Но следующие несколько недель — критичные. Полный покой. Никакого стресса. Никаких резких движений. Если всё пойдёт хорошо — беременность удастся сохранить до положенного срока. — А Алья? — спросил Джихан. — Что с моей женой? — Ваша жена потеряла много крови, — сказал врач. — Почти два литра. Мы сделали переливание. Но риск осложнений высок. Может начаться сепсис, может быть внутреннее кровотечение. Следующие несколько дней она будет в реанимации под круглосуточным наблюдением. Если всё пойдёт хорошо — через несколько дней её переведут в обычную палату. — Можно мне её увидеть? — спросил Джихан. Губы его дрожали, подбородок дрожал, и он не мог это контролировать. Врач посмотрел на него — на его бледное лицо, на красные глаза, на дрожащие руки, на тот ужас, который он носил в себе. — Пять минут, — сказал он. — Через стекло. И чтобы я не узнал, что кто-то заходил в палату. --- Алья лежала в стеклянной палате. Белые стены, белый потолок, белый свет — такой яркий, что резало глаза. Она была подключена к аппаратам — их было много, они окружали её кровать, пищали, мигали, капали. Трубки тянулись к её рукам — в обе руки были воткнуты капельницы, одна с физраствором, другая с кровью. Её лицо было бледным — таким бледным, что казалось прозрачным, как фарфор. И её живот — округлый, живой, накрытый простынёй. Диджле была там. Толкалась ли она? Он не мог видеть. Но он чувствовал — она там. Живая. Борется. Джихан стоял у стекла и смотрел на неё. Его пальцы, коснулись холодной поверхности стекла. Он прижал ладонь к стеклу — там, где была её рука, вытянутая вдоль тела, с капельницей, влитой в вену. Он хотел чувствовать её тепло. Но стекло было холодным. И она не чувствовала. — Пять минут, — повторил врач, который стоял за его спиной. — Не больше. Джихан не ответил. Он смотрел на неё, и время для него остановилось. «Вот он я, — подумал он, и эта мысль была тихой, почти неслышной, как снег, падающий на землю. — Я стою здесь и смотрю на тебя. А ты… ты не видишь меня. Ты не знаешь, что я здесь. Ты лежишь там, вся в трубках, и не знаешь, что твой муж плачет у стекла, как ребёнок, как тот маленький мальчик, который потерял отца и не знал, что делать. И не мог ничего сделать. Ничего. Как сейчас. Как всегда». Он закрыл глаза и прижался лбом к стеклу. Холодное стекло, такое холодное, как её пальцы, которые он не мог согреть. Вдруг — прорыв. Не воспоминание — нет. Не картинка, не обрывок, не осколок. Слишком яркое, слишком чёткое, слишком живое для воспоминания. Это было как вспышка, как удар молнии. Он увидел себя — в такой же палате, на такой же койке, с такими же трубками, с такими же аппаратами. С закрытыми глазами. С бледным лицом. С губами, которые не шевелились. А рядом — она. Сидит на пластиковом стуле, который давно впился ей в спину, но она не чувствует. Положила голову на край его кровати — туда, где его рука без аппаратов. Её лицо — уставшее, бледное, с синими кругами под глазами, с опухшими веками. Но она здесь. Она не ушла. Она что-то шепчет — он не слышит что, но он знает. Он знает эти слова, потому что они повторялись каждый день, каждый час, каждую минуту. «Ты вернёшься, Джихан. Ты обещал. Ты не можешь уйти. Ты не можешь оставить меня одну. Мы только начали. У нас вся жизнь впереди. Ты не имеешь права умирать». Вспышка погасла. Джихан открыл глаза и обнаружил, что стоит на коленях. Он не помнил, когда опустился. По его щеке текла слеза. Одна. Потом вторая. Потом третья. Он не вытирал их. Пусть текут. Пусть видят все. Он больше не мог сдерживаться. Не мог притворяться сильным. Не мог быть камнем. — Я вернулся, — прошептал он, и его голос был хриплым от слёз, от напряжения, от всего того, что он держал в себе. — Ты ждала. Ты верила. Ты не ушла. Ты держала меня за руку и говорила, что я вернусь. Я вернулся. Он провёл пальцами по стеклу — там, где было её лицо. — А теперь — ты не уходи. Слышишь? Ты не имеешь права уходить. Я ждал тебя. Я каждый день смотрел на тебя и не узнавал, но я ждал. Я чувствовал, что в этой женщине есть что-то важное. Что-то, без чего я не могу жить. И я нашёл это. Я нашёл тебя. Не вспомнил — нашёл заново. Он замолчал, собираясь с силами. — Дениз ждёт тебя. Он нарисовал картинку — дом, нас всех, и кота, которого придумал. Он сказал: «Мама должна это увидеть. Она обрадуется». Диджле ждёт тебя. Она борется за свою жизнь. Она сильная, как её мать. И я жду тебя. Я каждый день буду приходить к этой двери и смотреть на тебя через стекло. Я буду ждать, пока ты откроешь глаза. Пока ты скажешь моё имя. «Джихан». Он прижался лбом к стеклу и закрыл глаза. — Не забирай у меня воздух. Телефон завибрировал в кармане. Коротко. Один раз. Джихан не хотел смотреть. Не сейчас. Не когда она лежит там, за стеклом. Не когда он только что нашёл её снова. Но что-то заставило его достать телефон — предчувствие, страх, шестое чувство, которое никогда не обманывало. Интуиция выжившего. Экран засветился в полумраке коридора, ослепляя. Сообщение. Неизвестный номер. Номер начинался с иностранного кода — то ли Болгария, то ли Греция, то ли не имело значения. Текст был коротким. Таким коротким, что можно было прочитать за секунду. Но эти секунды растянулись в вечность. «Это только начало, Альбора. Ты сдал наш склад — мы ранили твою жену. В следующий раз — убьём. Война продолжается. Выбирай: или ты, или она. Жди звонка.» Джихан смотрел на экран, и мир вокруг него перестал существовать. Буквы расплывались — не от слёз, а от ярости. Ярости, которая поднималась откуда-то из самых глубин, из той чёрной бездны, которую он прятал внутри себя много лет. Он смотрел на эти слова — «убьём», «выбирай», «ты или она» — и чувствовал, как его кровь закипает, как сердце начинает биться быстрее, как кулаки сжимаются сами собой. Он сжал телефон так, что пластик затрещал. Треснул экран — тонкая паутинка разбежалась от края до края. Его лицо — ещё минуту назад бледное, уставшее, с опухшими веками — стало чужим. Жёстким. Опасным. Таким, каким его боялись враги. Таким, каким его не видела Алья. Глаза — красные, воспалённые, с лопнувшими сосудами — сузились, и в них появился огонь. Тот самый огонь, который был в нём когда-то, до аварии. Огонь охотника. Огонь убийцы. Огонь человека, которому нечего терять, потому что единственное, что он хотел сохранить — уже отняли. Он развернулся и пошёл по коридору. Быстро. Почти бегом. — Джихан! — окликнул Кайя, вскакивая со стула. — Что случилось? Куда ты? — Едем, — бросил Джихан, даже не обернувшись. Его голос был низким, вибрирующим, опасным. Таким, каким он не говорил с момента аварии. — Шахин, ты с нами. Быстро. В офис. К Эролу. — Что случилось? — повторил Кайя, догоняя его и хватая за локоть. — Джихан, посмотри на меня! Джихан остановился. Повернулся. Посмотрел на брата — и Кайя отшатнулся. Потому что в этих глазах не было ничего. Ни страха, ни боли, ни усталости. Только пустота. И огонь. — Они знают, — сказал Джихан, и его голос был ледяным. — Болгары знают, что это был я. Они прислали сообщение. Сказали, что война продолжается. И что в следующий раз убьют её. — Она в реанимации, — сказал Кайя. — Они не достанут её здесь. — Они достали её в торговом центре, — ответил Джихан. — Среди плюшевых игрушек. Они могут достать её где угодно. Даже в больнице. Даже под охраной. Он вырвал руку и пошёл к выходу. Кайя и Шахин переглянулись. Потом молча пошли за ним. В машине они молчали. Джихан вёл — слишком быстро, не замечая светофоров, не обращая внимания на пустые улицы, по которым они летели, как пуля, вылетевшая из ствола. Кайя сидел рядом, сжав челюсти. Шахин — на заднем сиденье, с телефоном в руке — он уже набирал Эрола, предупреждая, что они едут. В офисе горел свет. Эрол сидел за столом, перед ноутбуком, и его лицо было белым, как бумага — он уже получил сообщение от своих информаторов, он уже знал, что что-то пошло не так. Когда Джихан вошёл — рывком открыв дверь, так, что ручка ударилась о стену и оставила в ней вмятину, — Эрол поднялся, но не успел сказать ни слова. Джихан набросился на него. Он схватил адвоката за воротник рубашки. Схватил и прижал к стене. Сильно. Так, что затылок Эрола стукнулся о бетон, и от этого стука у всех заныли зубы. — Ты говорил, что никто не узнает! — закричал Джихан, и его крик был страшнее, чем крик любого врага. Страшнее выстрелов. Страшнее смерти. Потому что в этом крике было горе. Чистое, незамутнённое, невыносимое горе. Лицо его было в сантиметре от лица Эрола, и в глазах горело безумие — настоящее, живое безумие человека, у которого отняли самое дорогое и сказали: «Выбирай: или ты, или она». — Ты обещал, что не будет следов! Что никто не свяжет нас с этим складом! Что всё будет чисто, анонимно, без единой зацепки! А теперь они знают! Они знают всё! И они ранили её! — Джихан, я… — начал Эрол, и его голос дрожал. Он не сопротивлялся. Он не пытался оттолкнуть Джихана. Он виновато опустил глаза и позволил себя трясти. — Ты подставил нас! — закричал Джихан ещё громче, и его голос сорвался на хрип, на кашель, на что-то нечеловеческое. — Ты подставил мою жену! Моего ребёнка! Они могли умереть из-за того, что ты вовремя не заметил, что у них есть информатор! Что кто-то из твоих людей работает на болгар! — Джихан, хватит! — Кайя схватил брата за плечи, пытаясь оттащить. — Ты не поможешь ей криками! Отпусти его! — Посмотри на меня! — Джихан не слушал, его пальцы сжимали воротник Эрола так, что тот начинал задыхаться. — Посмотри мне в глаза! Они прислали сообщение: «Или ты, или она»! Ты понимаешь, что это значит? Они хотят, чтобы я выбрал! Себя или её! Они хотят, чтобы я пришёл к ним, сдался, позволил себя убить — или они убьют её! — Джихан! — Шахин подскочил с другой стороны, и вместе с Кайей они оттащили его от Эрола. — Ты не в себе! Остановись! Они обхватили его с двух сторон, повисли на его руках, не давая ему двинуться вперёд. Джихан вырвался, отступил на шаг, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном, руки дрожали, глаза горели. Он смотрел на Эрола, который сидел на полу, потирая горло, и пытался отдышаться, сидя на корточках. В его глазах был страх — потому что он только что понял, что Джихан Альбора мог его убить. И не поморщился бы. — Прости, — сказал Джихан наконец, и его голос сел, превратился в хрип. — Я… не должен был. Прости, Эрол. — Всё нормально, — ответил Эрол, поднимаясь и поправляя воротник. — Я понимаю. Я… я тоже виноват. Не уберёг. Не проверил информатора до конца. — Но они… они стреляли в неё, — сказал Джихан, и в его голосе появилась боль, которую он сдерживал весь этот час. — В живот. Она беременна. Диджле… Диджле еле выжила. Врачи сказали, что ближайшие несколько недель — критичные. Что если она потеряет ребёнка… Он не договорил. Провёл рукой по лицу, и все увидели, как он постарел за одну ночь. Морщины стали глубже — в уголках глаз, на лбу, над переносицей. Глаза — больше, но пустее. Плечи — тяжелее, будто кто-то положил на них весь мир. — Война началась, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — Они ранили её, когда она покупала вещи для нашей дочери. И они сказали, что в следующий раз убьют её. Он обвёл всех взглядом. — Я не буду больше надеяться на полицию, на адвокатов, на информаторов. Я найду их. Сам. И я убью их. Всех. Своими руками. — Джихан, — начал Кайя, — подумай… — Я думал, — перебил Джихан. — Всю эту ночь. Пока она лежала там, за стеклом, и врачи вытаскивали пулю из её живота. Я думал о том, что было бы, если бы я умер в той аварии. Если бы не очнулся. Если бы не помнил её. И я понял: я не хочу жить в мире, где такие, как они, могут делать с нами что хотят. Где они могут стрелять в беременных женщин и спать спокойно. Я не хочу жить в таком мире. Он повернулся к выходу. — Делайте что хотите, — сказал он. — Я еду в больницу. К жене. Мне нужно быть рядом, когда она проснётся. А завтра… завтра мы начнём охоту. Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, усталым скрипом. Эрол опустился на стул, закрыл лицо руками. Кайя и Шахин переглянулись. В их глазах была решимость. Такая же, как у Джихана. --- Особняк болгар, два дня спустя Особняк стоял на холме, окутанный утренним туманом, который полз снизу, из долины, обволакивая стены и крыши серой, призрачной пеленой, похожей на саван. Внутри было темно — шторы всё так же задёрнуты, свет всё так же тусклый, и в воздухе по-прежнему пахло страхом, который стал здесь обитать постоянно. Страх въелся в ковры, в обивку кресел, в ткани штор. Его невозможно было выветрить. Джамиль вошёл через главный вход — высокие дубовые двери, окованные железом, которые открывались с тяжёлым, протяжным скрипом. Охрана расступилась перед ним — молча, быстро, без единого звука. Они знали, кто он. Знали, что он — сын босса. И боялись его не меньше, чем самого босса, потому что кровь есть кровь, и яблоко от яблони падает недалеко. А Джамиль был точной копией отца — в молодости. Он был выше отца. Гораздо выше. Где-то метр девяносто, с широкими плечами и узкими бёдрами — тело пловца или бегуна. Тёмные волосы коротко стрижены, аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Глаза — серые, холодные, с металлическим блеском, похожие на лезвие ножа. Он был гладко выбрит — кожа на скулах натянута, подбородок волевой. В его лице было что-то хищное, не домашнее. Ему было тридцать семь, но выглядел он моложе — тридцать, тридцать два. Он носил дорогой, но неброский костюм — тёмно-синий, из тонкой шерсти, с идеальными стрелками на брюках, с белой рубашкой и серебряной заколкой для галстука в виде крошечного скальпеля. В его облике чувствовалась порода, выучка, воспитание. Он был хирургом. Лучшим в своей клинике. И он умел скрывать эмоции — за улыбкой, за вежливым тоном, за медицинским хладнокровием. Он вошёл в кабинет отца, закрыл за собой дверь — и только тогда позволил себе выдохнуть. — Отец, — сказал он, подходя к столу. — Ты звал. Босс сидел в своём кресле — в том которое стояло у окна, откуда открывался вид на Стамбул, на миллион огней, на миллион жизней, которые текли внизу, не зная, что здесь, на холме, в этом мрачном особняке, решаются их судьбы. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. На небо — серое, рассветное, без просвета. Он не обернулся. — Джамиль, — сказал он, и голос его был усталым — таким усталым, что сын невольно напрягся. Босс никогда не показывал усталость. Никогда. Он был железным. Несгибаемым. Бессмертным. А теперь говорил голосом старика. — Садись. Джамиль сел напротив. Не в кресло для гостей — он сидел за этим столом с детства, сначала на коленях у отца, потом на стуле повыше, который подкладывали, чтобы доставать до стола, потом на своём собственном месте, которое никто не смел занимать. Он был за этим столом своим. По праву крови. — Ты слышал, что случилось? — спросил босс, и его голос был ровным, спокойным, как поверхность чёрной воды. — Слышал, — ответил Джамиль. — Альбора сдал наш склад. Михаил пришёл в ярость. Его люди выследили жену Альборы в торговом центре и ранили её. Женщина в больнице. Ребёнок… говорят, борются за сохранение беременности. — Не просто борются, — сказал босс, и его голос дрогнул — едва заметно, так, что можно было принять за скрип старого кресла. — Выживут. Оба выживут. Я узнавал. — Откуда? — спросил Джамиль, и в его голосе появилось любопытство. — У тебя есть информаторы в больнице? — Есть, — коротко ответил босс. — Неважно. Важно другое. Женщину зовут Алья. Алья Альбора. Она работает врачом в больнице Мардина. Врач-гинеколог. Лучшая в городе. — Я знаю, — ответил Джамиль. — Я читал досье. — Ты не всё читал, — босс повернулся, и сын увидел его лицо — старое, морщинистое, с мешками под глазами, с глубокими складками у рта. Но в глазах — что-то новое, чего Джамиль никогда не видел. Страх. Не за себя — за кого-то другого. Паника, спрятанная за маской спокойствия. И боль. Старая, застарелая боль, которая не заживает и не болит — она просто есть. — Я хочу, чтобы ты поехал в Мардин, — сказал босс. — Устроился на работу в больницу. Ты же врач. Специалист по послеоперационной реабилитации — у тебя есть опыт, ты учился в Швейцарии, это легко подтвердить документами. Работай. Лечи людей. Никто не должен знать, кто ты на самом деле. — Зачем? — Джамиль нахмурился. — Зачем мне ехать в Мардин? Зачем мне устраиваться в больницу, где лежит жена человека, который объявил нам войну? Который сдал наш склад, уничтожил товара на миллионы? Который сейчас, наверное, ищет нас, чтобы убить? Я не понимаю. Пусть её лечат другие. Босс смотрел на него долгим взглядом. Взглядом, от которого Джамиль в детстве прятался под стол. — Потому что я так сказал, — ответил босс, и в его голосе появилась сталь. — Потому что она важна для меня. Важнее, чем ты можешь представить. Джамиль молчал. Он знал, что спорить с отцом бесполезно. Если тот принял решение — оно не обсуждается. Можно только подчиниться. Или умереть. — Я не доверяю Михаилу, — продолжал босс, отводя взгляд к окну. — Он слишком самоуверен. Слишком жесток. Слишком глуп. Он не подумал, что будет, если Альбора узнает, кто ранил его жену. Он не подумал, что Альбора не остановится, пока не перебьёт всех нас. И он не подумал о Алье. — Почему ты так переживаешь о ней? — спросил Джамиль, и в его голосе появилась настойчивость. — Она — жена врага. Почему она тебе не безразлична? Ты, который никогда не жалел никого. Ты, который убивал людей за меньшие провинности. Почему ты хочешь защищать её? Босс не ответил. Он смотрел в окно, на огни Стамбула, которые гасли один за другим, уступая место серому рассвету, и думал о том, что эта женщина — его самая главная слабость, о которой никто никогда не узнает. И которую он должен защищать любой ценой. Даже если для этого придётся пожертвовать всем, что он построил. — Собирай вещи, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра вылетаешь. Я дам тебе людей. Надёжных. Тех, кто не работает на Михаила. Тех, кто предан мне лично. И документы — новые, на имя. Ты будешь врачом. Лечащим врачом Альи. Следи за каждым её шагом. За каждым вздохом. За каждым движением ресниц. Он помолчал. — Она сказала, что ребёнок — девочка. Диджле. В его голосе, когда он произнёс это имя, появилось что-то, чего Джамиль никогда не слышал. Тепло. Любовь. Тоска. Как будто он говорил о ком-то очень близком. — Значит, Диджле, — повторил Джамиль, вглядываясь в лицо отца. — Красивое имя. — Да, — сказал босс. — Красивое. Как у её матери. Джамиль молчал. В его голове щёлкали шестерёнки, складывая пазл. Защищать жену врага. Следить за каждым её вздохом. Дрожь в голосе при упоминании её имени. — Хорошо, отец, — сказал он, поднимаясь. — Я поеду. Я сделаю, как ты сказал. Он не сказал больше ничего. Но Джамиль услышал. И ушёл — с вопросами, на которые у него не было ответов, и с догадкой, которую он не решался произнести вслух. Но которая поселилась в его сознании. --- Больница Мардина, палата Альи — несколько дней спустя Алья открыла глаза. Сначала она не поняла, где находится. Сознание возвращалось медленно, слоями, как проявление фотографии — сначала белый шум, потом первые очертания, потом цвет и форма. Белый свет, льющийся из окна — яркий, почти ослепительный. Запах — резкий, химический, больничный. Во рту — язык прилипал к нёбу. Она попыталась пошевелить рукой — получилось, но с трудом, как будто конечности были налиты свинцом. Взгляд упал на капельницу — прозрачная жидкость медленно капала в тонкую трубочку, ведущую к вене на тыльной стороне ладони. Рядом — ещё один мешок, с чем-то красным. Кровь. А потом она вспомнила. Вспомнила всё — как обжигающую волну, которая прокатилась от макушки до пят и заставила сердце биться быстрее. Магазин. Яркий свет. Платья. Наре выбирает костюм капитана для Гюнеша. Потом — мужчина в чёрной толстовке. Он стоит у входа. Смотрит. Выстрел. Тихий — почти не слышный в шуме торгового центра, но такой громкий в её ушах, что заложило уши. Боль. Острая, обжигающая боль в животе — как будто кто-то вонзил туда раскалённый прут. Кровь. Тёплая, влажная, растекается по животу, по платью, по рукам, которые она прижала к ране, пытаясь остановить её. Наре кричит. Падает на колени, прижимает её руки к животу, пытается помочь. Темнота. — Диджле! — Алья села на кровати — резко, так, что закружилась голова, и перед глазами поплыли чёрные точки, в ушах зашумело. Её тело — ещё слабое, непослушное, не успевшее оправиться от наркоза и кровопотери — воспротивилось этому резкому движению, и боль пронзила низ живота — острая, режущая, напоминающая о том, что внутри только что держали скальпель. Она всё равно села. Схватилась за край кровати побелевшими пальцами, чувствуя, как ногти впиваются в жёсткую больничную простыню. Её сердце колотилось где-то в горле, быстрее, чем пулемётная очередь, — и она не могла отдышаться, потому что перед глазами всё ещё стояла та картина: мужчина в чёрном, выстрел, кровь на её руках. И одна мысль, которая была громче любой боли: «Диджле. Что с Диджле?» — Где моя дочь? — крикнула она, и её голос сорвался на хрип, потому что горло пересохло, и связки отказывались работать. Она повернула голову к двери, где, наверное, была медсестра, но никого не было. Только белая стена. Только капельница, которая продолжала капать. — Кто-нибудь! Что с моим ребёнком? Её крик услышала медсестра, которая дежурила в коридоре — молодая девушка с усталыми глазами и добрым лицом, в белом халате. Она вбежала в палату, быстро, но не суетливо, подхватила Алью под плечи, помогла лечь обратно — осторожно, чтобы не задеть свежие швы, не потревожить дренаж, который торчал из живота, собирая остатки крови. — Тише, Алья-ханым, тише, — говорила она, поправляя подушку и убирая выбившуюся прядь волос с лица пациентки. Её голос был мягким, успокаивающим, как у матери, которая разговаривает с испуганным ребёнком. — Не волнуйтесь так. Ваша дочь жива. Она у вас в животе. Сердце бьётся ровно. Врачи сделали всё возможное, чтобы сохранить беременность. Всё будет хорошо. — Жива, — прошептала Алья, и это слово показалось ей недостаточно большим, чтобы вместить всю ту бурю, которая бушевала у неё в груди. Слёзы потекли по её щекам — горячие, солёные, живые, такие желанные после той сухой, колючей пустоты, которая была в глазах, когда она очнулась. Она не вытирала их. Она смотрела в потолок, чувствуя, как капли сползают к ушам, к шее, к воротнику больничной рубашки, и думала о том, что её дочь — жива. Что её маленькая Диджле, которая должна была появиться на свет через месяц, которая уже научилась толкаться в ответ на голос отца, — живёт. Борется. Не сдаётся. — Спасибо, — прошептала она, и это «спасибо» было обращено и медсестре, и врачам, и Богу, которого она не всегда помнила, но в которого верила в самые страшные минуты. — Спасибо. Через час к ней пришёл врач. Тот самый — седой, высокий, с усталыми глазами и опущенными плечами человека, который видел слишком много смертей и слишком много чудес и перестал удивляться и тому, и другому. Он вошёл в палату без стука (так делали здесь, потому что стук мог разбудить пациентку, которая заснула после тяжёлой операции), сел на стул у кровати — тот самый пластиковый стул, который был неудобным, но на котором он просиживал часы, разговаривая с родственниками, — и положил перед собой историю болезни. — Алья-ханым, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, профессиональным — таким, каким врачи говорят плохие новости, чтобы не напугать пациента ещё больше. — Я — профессор Тамер Йылдыз, заведующий отделением экстренной хирургии. Я оперировал вас в ту ночь. — Спасибо вам, — сказала Алья, глядя на него влажными, ещё красными от слёз глазами. — Вы спасли меня и моего ребёнка. — Мы сделали всё, что могли, — ответил он, и в его голосе не было ложной скромности — только констатация факта. — Но теперь я должен объяснить вам, что вас ждёт. Он раскрыл историю болезни. Страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком, испещрены схемами и пометками, которые Алья — сама врач — понимала с одного взгляда, но сейчас не всматривалась. Она смотрела на профессора. — Пуля прошла через нижнюю часть живота, — начал он, водя пальцем по странице. — Она задела кишечник и матку. Мы ушили кишечник — здесь всё хорошо, функция восстановится полностью. Но матка… матка была повреждена серьёзнее. Плацента отслоилась частично. Нам удалось остановить кровотечение и сохранить беременность. Алья замерла. Её руки, лежащие поверх одеяла, сжались. — Ребёнок жив, — продолжил профессор. — Сердце бьётся ровно. Но следующие несколько недель — критичные. Вам нужен полный покой. Абсолютный. Постельный режим. Никаких волнений, никаких нагрузок, никаких резких движений. Любое напряжение может спровоцировать повторную отслойку и потерю ребёнка. — Сколько времени мне лежать? — спросила Алья. — Минимум месяц в больнице под наблюдением. Потом — домашний режим до самых родов. Но если всё пойдёт хорошо — вы доносите дочку до положенного срока. — А я? — спросила Алья. — Что со мной? — Вы потеряли много крови, — сказал профессор. — Почти два литра. Мы сделали переливание, но ваш организм ослаблен. Риск сепсиса, расхождения швов, внутреннего кровотечения — всё это есть. Мы будем наблюдать вас круглосуточно. Если всё пойдёт хорошо — через неделю переведём из реанимации в обычную палату. — Где мой муж? — спросила она, глядя на дверь. — Джихан-бей был здесь всё это время, — ответил врач. — Он не спал, не ел, сидел в коридоре и смотрел на дверь реанимации. Сегодня утром его срочно вызвали в офис по делам, но он скоро вернётся. Он просил передать, что любит вас и очень ждёт. Алья кивнула, откинулась на подушки и закрыла глаза. «Джихан, — подумала она. — Ты был рядом. Как я — когда ты был в коме. Как тогда. Как всегда». --- Офис Альбора, то же время В кабинете было душно — шторы задёрнуты, окна закрыты, и воздух за несколько часов совещания стал спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом кофе, табака и мужского пота. На столе — развёрнутая карта Стамбула, на которой красными маркерами были отмечены адреса, склады, отели, рестораны, принадлежащие болгарам. А рядом — новые распечатки, фотографии, досье, показания свидетелей. Джихан сидел во главе стола, положив перед собой телефон — тот самый, с треснувшим экраном, на котором пришло сообщение. Он не сводил с него глаз, как будто ждал, что экран засветится снова. Над бровью залегла глубокая морщина — та, которая появлялась, когда он злился по-настоящему, когда внутри него просыпался зверь, которого он не мог контролировать. Его пальцы — сломанные, в белой шине, которая уже пожелтела от времени — лежали на столе неподвижно, как будто он боялся пошевелиться. Кайя стоял у окна, нервно теребя край шторы — жест, который появился у него в последние дни, когда напряжение стало невыносимым. Он смотрел на улицу, где по тротуару шли люди — обычные люди, с сумками, с детьми, с улыбками, — и завидовал им. Они не знали, что где-то есть такие, как болгары. Они не боялись за свои семьи. Они не думали о том, как защитить брата, который лезет в пасть льву. Шахин сидел на диване, положив перед собой раскрытый ноутбук, и его пальцы бегали по клавишам с той особой скоростью, которая появлялась у него, когда он искал информацию. Но сегодня он ничего не находил. Эрол — бледный, с красными глазами и трясущимися руками, — сидел напротив Джихана, боясь поднять на него взгляд после той ночи. — Они не выходят на связь, — сказал Эрол, нарушая тишину. — Ни Михаил, ни его люди. Никто. Мы потеряли их полностью. Ни одного следа. — Они не могли исчезнуть, — сказал Кайя, поворачиваясь от окна. — У них бизнес, связи, люди. Они где-то здесь, в Турции. — Значит, ищите лучше, — сказал Джихан, и его голос был ледяным — таким холодным, что, казалось, воздух в комнате стал морозным. — Поднимите всех. Трясите каждого информатора. Каждого продажного полицейского. Каждого, кто когда-то работал с болгарами. Найдите мне их. — Джихан, может, не стоит? — попробовал Эрол, и его голос дрожал. — Они уже ранили Алью. Если вы продолжите давить на них, они могут… они могут попытаться снова. На этот раз… — На этот раз я буду готов, — перебил Джихан, вставая из-за стола. — Я не буду сидеть сложа руки, пока они охотятся на мою семью. Я не буду ждать, пока они нанесут следующий удар. Я сделаю это первым. Он обвёл их взглядом — красным, воспалённым, с горящими глазами. В его взгляде не было страха. Была только решимость. И жажда. — Война началась, — сказал он. — Они ранили мою жену. Они чуть не убили мою дочь. Они угрожали моему сыну. Я не прощу этого. Я не забуду. И я не остановлюсь, пока каждый из них не будет мёртв. Он вышел из-за стола и направился к выходу. — Куда ты? — спросил Кайя. — В больницу, — ответил Джихан. — К жене. Мне нужно успеть до того, как она уснёт. Потому что завтра — я начинаю охоту. --- Джихан вошёл в палату тихо, стараясь не шуметь — на цыпочках, затаив дыхание, как будто боялся разбудить спящее чудо. Алья лежала с закрытыми глазами, и он подумал, что она спит — откинулась на подушки, бледная, с синими кругами под глазами, с капельницей, влитой в руку. Её ресницы не дрожали. Губы не шевелились. Но она открыла глаза, как только он переступил порог, и улыбнулась — слабо, устало, но тепло. Так тепло, что у Джихана перехватило дыхание. — Ты пришёл, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько любви, что ему захотелось плакать. — Я всегда прихожу, — ответил он, подходя к кровати. Возле неё сидела Садыкат. Она держала Алью за руку — ту что, без капельницы, — и что-то тихо говорила, наклонившись к самому уху. Джихан не расслышал что, но увидел, как Алья кивнула в ответ, и на её глазах выступили слёзы. Когда Джихан вошёл, Садыкат подняла голову, и в её глазах он увидел удивление — она не ожидала, что он вернётся так быстро. — Джихан, сынок, — начала она, вставая и опираясь на трость. Её движения были медленными, но в них чувствовалась былая грация. — Я только хотела сказать Алье… — Мама, — сказал он, и его голос был мягче, чем она ожидала — гораздо мягче, чем в ту ночь в коридоре реанимации. — Спасибо, что была с ней. Но можно мне побыть с женой одному? Садыкат посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела взгляд на Алью, которая смотрела на мужа с такой любовью, что у старухи перехватило дыхание. Она видела этот взгляд много лет назад — в своих собственных глазах, когда смотрела на мужа. И поняла. — Хорошо, — сказала она, беря трость. — Я подожду в коридоре. Но, Джихан… — она остановилась у двери и обернулась, — не забывай, что она тоже устала. И не утомляй её. Ей нужен покой. — Не буду, — ответил он, и Садыкат вышла, притворив за собой дверь. Дверь закрылась. Они остались одни. Джихан сел на край кровати — осторожно, чтобы не задеть трубки, не потревожить капельницу, не надавить на одеяло там, где под ним были швы. Взял её руку — ту, что держала Садыкат, — тонкую, бледную, с синяками от уколов, но такую тёплую, такую живую. Он поднёс её к губам и поцеловал — нежно, долго, чувствуя под губами пульс её крови, биение её сердца. — Ты похудел, — сказала Алья, глядя на него. Её глаза скользили по его лицу — по впалым щекам, по глубоким морщинам, по тёмным кругам под глазами. — И постарел. На десять лет. — Ты чуть не умерла, — ответил он, и его голос дрогнул. — Не смей больше так делать. Никогда. Слышишь? Никогда. — Я не виновата, — улыбнулась она, и в её улыбке появились прежние нотки — лукавые, тёплые, как летний ветер. — Это ты ввязался в войну с бандитами. Это из-за тебя в меня стреляли. Это твоя вина, Джихан Альбора. — Моя, — согласился он, и в его глазах появились слёзы — не горькие, а светлые, облегчающие. — Всё моя. И я исправлю это. Клянусь. Она потянулась к нему — медленно, потому что каждое движение отдавалось болью в животе, — и он понял, чего она хочет. Наклонился, обнял её — осторожно, боясь задеть швы, боясь причинить боль, боясь, что она исчезнет. Она уткнулась лицом в его грудь. И вдыхала его запах. Тот самый, который помнило даже её тело, когда разум спал. — Я так боялась, — прошептала она, не поднимая головы. — Когда поняла, что меня ранили, я подумала только о детях. И о тебе. О том, что не увижу вас больше. Что умру на этом холодном полу, среди чужих людей, а вы даже не узнаете, как сильно я вас люблю. — Всё хорошо, — ответил он, гладя её по волосам — спутанным, сухим, давно не мытым, но всё ещё пахнущим жасмином. Тем самым, который преследовал его в кошмарах и спасал наяву. — Она жива. Ты жива. Мы вместе. И мы справимся. Они сидели так долго — просто обнявшись, слушая дыхание друг друга, чувствуя тепло тел, которое не могли отнять ни пули, ни больницы, ни болгары. — Болгары, — сказала Алья, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Они это сделали? Они стреляли в меня? — Не думай об этом сейчас, — ответил он, убирая прядь волос с её лица. — Думай о выздоровлении. О том, как мы поедем домой. О том, как Дениз будет обнимать тебя. — Джихан… — Потом, — сказал он твёрдо. — Всё потом. Сейчас — только ты и я. И ничего больше. Он перевёл тему, как учили психологи — мягко, но настойчиво, уводя её мысли от страха и боли: — Дениз спрашивал о тебе каждый день. Звонил мне по десять раз. Говорит: «Папа, а мама скоро вернётся? Я нарисовал для неё картинку. Там дом, и мы все — ты, я, мама и Диджле. И кот. Кота я придумал, но он тоже будет, я его нарисовал». Я пообещал, что скоро привезу его. — Какой он у нас молодец, — улыбнулась Алья, и в её глазах появились слёзы — но не от боли, а от любви. — Какой чудесный мальчик. Я так по нему скучаю. — Он по тебе тоже, — ответил Джихан. — И по Диджле. Спрашивает, когда можно будет положить руку на твой живот и почувствовать, как сестрёнка толкается. Я сказал, что скоро. Алья смотрела на него. На его лицо — бледное, усталое, с морщинами, которых раньше не было. На его руки — сломанные пальцы, белая шина, которая уже пожелтела от времени. На его глаза — красные, воспалённые, но такие любящие, что у неё перехватывало дыхание. — Я люблю тебя, — сказала она. — Знаешь? Очень сильно. Даже когда ты меня бесишь. Даже когда ты уезжаешь без предупреждения. Даже когда ты не помнишь меня. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе появилась теплота, которой она не слышала в нём очень давно. — И я тебя люблю. Даже когда ты кричишь на меня. Даже когда ты бросаешься на меня с обвинениями. Даже когда ты называешь меня идиотом. — Ты и есть идиот, — улыбнулась она. — Твой идиот, — ответил он. Джихан помолчал, глядя на неё. Потом осторожно, спросив разрешения взглядом, положил ладонь на её живот. Там, где под бинтами и тонкой больничной тканью спала их дочь. — Можно? — спросил он тихо, и в его голосе было столько робости, столько благоговения, что у Альи сжалось сердце. — Конечно, — ответила она, накрывая его руку своей. Они лежали так — его ладонь на её животе, её рука поверх его. Тихо. Не дыша почти. В комнате было так тихо, что слышно было, как капает капельница — кап, кап, кап — и как бьётся её сердце, усиленное аппаратами. И тогда Диджле толкнулась. Сначала слабо — как будто потянулась во сне, маленькая, едва заметная волна под ладонью. Потом сильнее — маленькая пяточка или кулачок упёрлись в ладонь отца, настойчиво, требовательно, как будто она говорила: «Я здесь. Я с вами. Я не сдамся». Джихан вздрогнул. Его глаза расширились, и он посмотрел на Алью — не веря, не понимая, не надеясь. — Она… она чувствует меня? — спросил он, и его голос был хриплым, почти детским, с нотками удивления и восторга, которые он не испытывал очень давно. — Она всегда тебя чувствовала, — ответила Алья, и по её щеке снова покатилась слеза — но теперь это была слеза радости. — Даже когда ты не помнил. Даже когда ты был далеко. Она знала, кто ты. Она ждала тебя. Каждый вечер, когда ты ложился рядом, она толкалась. Ты не чувствовал? Ты спал. А я чувствовала. И говорила ей: «Твой папа вернётся. Он просто заблудился. Но он обязательно найдёт дорогу домой». Джихан прижал ладонь к животу сильнее — не больно, а крепко, как будто хотел передать дочери всё тепло, которое накопилось в его груди за эти страшные дни. Всю любовь, которую он не мог выразить словами. Всю надежду, которая не умирала, даже когда мир рушился. — Я здесь, — прошептал он, обращаясь к животу, к маленькой девочке, которая ещё не родилась, но уже была смыслом его жизни. — Папа здесь. Я никуда не уйду. Я буду тебя защищать. Всегда. Слышишь, Диджле? Всегда. Диджле толкнулась снова — в ответ, как будто услышала. Толчок был сильным, отчётливым, почти нетерпеливым. Алья тихо рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё, что между ними произошло. — Она говорит: «Я знаю, папа. Я жду», — перевела Алья, и её голос дрожал от счастья. Джихан поднял глаза на жену. Его лицо — ещё минуту назад такое измождённое, серое — теперь светилось. В глазах — красных, воспалённых, уставших — загорелся огонь. Не тот, холодный, яростный, который он чувствовал, читая сообщение болгар. А другой. Тёплый. Живой. Огонь надежды. — Она сильная, — сказал он. — Как ты. — Она — Альбора, — ответила Алья. — А Альбора не сдаются. Он взял её лицо в ладони — осторожно, боясь коснуться ссадин и синяков — и поцеловал. Сначала в лоб — долго, нежно, как целуют святыню. Потом в щёку — мокрую от слёз. Потом в губы — едва касаясь, боясь, что она исчезнет, если он надавит сильнее. — Я люблю тебя, — сказал он, отрываясь от её губ. — Обеих. Тебя и Диджле. Больше жизни. Больше всего на свете. — Мы тебя тоже, — ответила она. Дверь открылась. — Алья-ханым? — раздался голос — новый, незнакомый, спокойный, медицинский. Джихан отстранился — резко, как ошпаренный, как будто его застали на месте преступления. Он повернулся к двери, и в его глазах зажглись недобрые огоньки. На пороге стоял мужчина — высокий, в белом халате, накинутом поверх дорогого тёмно-синего костюма. Короткие тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, серые глаза — внимательные, цепкие, ничего не пропускающие. Он был гладко выбрит, и на его лице застыла вежливая, но какая-то слишком тщательная улыбка. В руках он держал историю болезни и стетоскоп. — Джамиль Демир, — представился он, слегка наклоняя голову. — Ваш новый лечащий врач. Профессор Йылдыз передал ваше дело мне. Я буду вести вашу послеоперационную реабилитацию. Джихан смотрел на него, и что-то в этом человеке ему не нравилось. Слишком спокойный. Слишком внимательный. Слишком… правильный. И взгляд — когда он смотрел на Алью, в его глазах было что-то лишнее. Что-то, выходящее за рамки обычного врачебного интереса. Слишком долгий взгляд. Слишком тёплый. — Вы не вовремя, — сказал Джихан, вставая и загораживая собой кровать. — Моя жена отдыхает. — Я понимаю, — ответил Джамиль, не отводя взгляда от Альи. — Но мне нужно проверить швы и сделать перевязку. Это не займёт много времени. Профессор Йылдыз просил передать, что это важно для предотвращения осложнений. — Доктор, — начала Алья, но Джихан перебил её: — Вы можете прийти через час. — Через час у меня операция, — вежливо, но твёрдо ответил Джамиль, и в его голосе появились нотки стали. — Я могу прийти только сейчас. Или завтра утром. Но профессор Йылдыз рекомендовал делать перевязку два раза в день в первые дни после операции. — Джихан, — Алья коснулась его руки, привлекая внимание. — Оставь нас. Я позову тебя, когда закончу. Джихан не хотел уходить. Он чувствовал — нутром, тем чутьём, которое никогда его не обманывало, тем шестым чувством, которое помогло выжить, — что этот человек опасен. Или, по крайней мере, не тот, за кого себя выдаёт. — Я буду в коридоре, — сказал он, бросив на Джамиля последний взгляд — холодный, предупреждающий. — Если что-то понадобится — я рядом. --- Через минуту Джихан вернулся в палату, закрыл дверь и подошёл к Алье. Она сидела на кровати, опираясь на подушки, и ждала его. — Кто это? — спросил он. — Новый врач, — ответила она. — Говорит, его прислали из Стамбула. Специалист по послеоперационной реабилитации. — Не нравится он мне, — сказал Джихан, садясь на край кровати. — Смотрит на тебя странно. — Боюсь, что они достанут тебя даже здесь. — Не достанут, — сказала она. — Ты же меня защитишь. — Всегда, — ответил он. Она снова потянулась к нему, и он наклонился. Их губы почти касались — он чувствовал её дыхание, тёплое, сладкое, живое. Дверь снова открылась. — Алья! — Наре влетела в палату, сияющая, радостная, с огромным букетом цветов. — Я так рада, что ты очнулась! Я так переживала! Она застыла на пороге, увидев Джихана, нависшего над Альей. — Ой, — сказала она. — Я… помешала? Джихан выпрямился и посмотрел на неё таким взглядом, что Наре захотелось провалиться сквозь землю. — Нет, — сказал он ледяным тоном. — Мы как раз закончили. Он наклонился, поцеловал Алью в лоб — долго, нежно, как будто прощаясь навсегда, — и вышел из палаты, не взглянув на Наре. — Прости, — прошептала Наре, подходя к кровати. — Я не хотела… — Всё нормально, — улыбнулась Алья. — Он просто переволновался. — Он на тебя смотрит, как на чудо, — сказала Наре, ставя цветы на тумбочку. — Я давно его таким не видела. — Расскажи мне, — попросила Алья. — Что случилось после того, как меня увезли? Что делали болгары? Что Джихан? Что Кайя? Наре села на стул, взяла подругу за руку. — Джихан чуть не убил Эрола, — начала она. — Бросился на него с кулаками, когда тот сказал, что болгары знают про склад. Кайя и Шахин еле оттащили. — Бедный Эрол, — вздохнула Алья. — Он не виноват, — сказала Наре. — Но Джихан был в таком состоянии… я его никогда таким не видела. Он три дня не спал. Сидел в коридоре, смотрел на дверь реанимации, никого не подпускал. Мама приходила, но он даже с ней не разговаривал. Алья закрыла глаза. — Он бы не выжил, если бы я умерла, — прошептала она. — Знаю, — ответила Наре. — И мы все это знаем. Поэтому молись, чтобы Диджле поправилась. Ради него. Ради вас обеих. Они помолчали. — Ненавижу их, — сказала Наре. — Болгар. Ненавижу за то, что они сделали с тобой. — Джихан отомстит, — ответила Алья. — Я знаю. Он не успокоится, пока они не будут мертвы. --- Джамиль сидел перед отцом в кабинете. На столе — фотографии Альи, её медицинская карта, распечатки. — Она поправится, — сказал Джамиль. — Медленно, но поправится. Швы заживают хорошо, воспаления нет. Я назначил антибиотики и обезболивающие. Через несколько дней переведут из реанимации в обычную палату. — А ребёнок? — спросил босс, и его голос был ровным, но Джамиль заметил, как его пальцы сжали подлокотник кресла. — С ней всё в порядке. Плацента восстановилась, сердце бьётся ровно. Если мать будет соблюдать постельный режим — всё обойдётся. Муж у неё… опасный человек. Я прочитал досье. Он не остановится. Он будет мстить. — Пусть мстит, — махнул рукой босс. — Это меня не касается. Мне нужна только она. — Почему? — спросил Джамиль, и в его голосе появилась настойчивость. — Почему она так важна для тебя, отец? Я видел её. Она ничем не отличается от тысячи других женщин. Почему ты хочешь защищать её, рискуя всем, что мы построили? Босс молчал. Он смотрел в окно, на огни Стамбула, которые загорались один за другим. — Потому что я ей должен, — сказал он наконец, и его голос был глухим. — Много лет назад… я мог бы помочь её матери. Я не помог. А Алья осталась одна. Я не могу исправить прошлое. Но я могу защитить её сейчас. — Ты знал её мать? — спросил Джамиль, и в его голосе появилось любопытство. — Да, — ответил босс, не оборачиваясь. — И поэтому ты хочешь защищать её дочь? — Поэтому, — босс повернулся к сыну, и в его глазах Джамиль увидел что-то, чего не видел никогда. Боль. И страх. — Иногда мы платим за ошибки всю жизнь. Это моя плата. Защищать то, что я не смог защитить тогда. Джамиль молчал. Он не понимал до конца, но он видел, что отцу это важно. Важнее денег. Важнее власти. Важнее всего, что у них было. — Хорошо, отец, — сказал он, поднимаясь. — Я буду защищать её. Ценой своей жизни, если понадобится. Он вышел из кабинета. Босс остался один. Достал телефон, набрал номер. — Мама, — сказал он, когда в трубке раздался голос — старый, хриплый, но властный. — Состояние Альи стабильное. Она поправится. Ребёнок жив. Девочка. Диджле. — Диджле, — повторил голос, и в нём послышались нотки тепла, которых босс не слышал уже много лет. — Светлая река. — Хочу её увидеть, — сказал голос. — Когда она родится, привези её ко мне. — Никто не должен знать, — напомнил босс. — Я знаю, — ответила мать. — Я умею хранить тайны. Я храню их всю жизнь. Но Алья — моя внучка. Диджле — моя правнучка. Я имею право знать их. Он нажал отбой. В комнате было темно. Только тусклый свет лампы освещал его лицо — старое, морщинистое. «Алья, — подумал он. — Дочь, которую я не имел права любить. Которую я должен был защищать — и не смог. Которую сейчас могут убить люди, которым я доверял. Но я не допущу этого. Даже если для этого мне придётся убить их всех». Он сжал кулак и посмотрел на телефон, где светилось имя — «Джихан Альбора». — Ты не знаешь, кто я на самом деле, — прошептал он в пустоту. — Ты не знаешь, что женщина, которую ты любишь, — моя дочь. И ты никогда не узнаешь. Но я сделаю всё, чтобы она осталась жива. --- Офис Альбора, ночь — Мы не можем их найти, — сказал Эрол, потирая шею — на ней ещё оставались следы пальцев Джихана. — Они исчезли. Ни одного следа. Ни одной зацепки. — Они не могли исчезнуть, — ответил Кайя. — У них бизнес, связи, люди. Они где-то здесь, в Турции. — Значит, ищите лучше, — сказал Джихан, и его голос был ледяным. — Поднимите всех. Трясите каждого информатора. Каждого продажного полицейского. Каждого, кто когда-то работал с болгарами. Найдите мне их. — Джихан, может, не стоит? — попробовал Эрол. — Они уже ранили Алью. Если вы продолжите давить на них, они могут… они могут попытаться снова. На этот раз — убить. — Они и так попытаются убить, — ответил Джихан, вставая. — Рано или поздно. Потому что они — болгары. А мы — Альбора. И пока мы живы, они не успокоятся. Он обвёл их взглядом — красным, воспалённым, с горящими глазами. — Война началась, — сказал он. — Я не буду ждать, пока они нанесут следующий удар. Я сделаю это первым. Я найду их. Я выйду на их босса. И я убью его. И всех, кто встанет на моём пути. — Джихан, — начал Кайя, — это безумие. Они в десять раз сильнее нас. У них люди, деньги, связи. Если мы объявим им войну — мы проиграем. — Тогда я проиграю как мужчина, а не буду сидеть сложа руки, как трус, — ответил Джихан. — Я не позволю им забрать мою семью. Никогда. Он вышел из-за стола и направился к выходу. — Куда ты? — спросил Шахин. — В больницу, — ответил Джихан. — К жене. Мне нужно быть рядом, когда она проснётся. Потому что завтра — я начинаю охоту. Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, усталым скрипом. Кайя и Шахин переглянулись. В их глазах была решимость. Такая же, как у Джихана. — Война началась, — повторил Кайя. — И мы будем в ней участвовать. До конца. --- Джихан вернулся в больницу, когда небо на востоке только начинало светлеть — первые серые полосы разрезали темноту, обещая новый день. Алья спала — её дыхание было ровным, спокойным. Одна её рука лежала поверх одеяла, другая — на животе, как будто она обнимала Диджле даже во сне. Он сел на стул у её кровати, взял её руку в свою и поцеловал. — Я здесь, — прошептал он. — Я рядом. И я никогда не уйду. Обещаю. Она не ответила. Но Диджле — в животе, внутри — толкнулась. Сначала слабо, потом сильнее. Как будто услышала его голос. Как будто говорила: «Папа, мы здесь. Мы ждём тебя». Джихан улыбнулся. Не широко, не радостно — устало, через силу. Но это была улыбка. Первая за эти дни.