Там, где кончается память

Тишина в особняке была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Луна светила в высокие арочные окна, отбрасывая серебристые блики на мраморные полы. Воздух был прохладным, с лёгкой горчинкой — пахло ночными цветами и далёкими горами, которые спали в темноте, укрывшись туманной пеленой. Босс не спал. Он сидел в своём кабинете на втором этаже, перед ним стояла чашка остывшего чая — чёрного, с мятой, к которой он не притронулся. Его пальцы лежали на столе неподвижно, и он смотрел на фотографию, лежащую перед ним. Алья. Маленькая, лет пяти, с огромными глазами и светлыми волосами, развевающимися на ветру. Она смеялась — звонко, заливисто, запрокинув голову. И в этом смехе было столько жизни, столько надежды, столько будущего, которого у него самого никогда не было. «Как ты сейчас? — думал он, проводя пальцем по старой, пожелтевшей фотографии. — Спишь? Тревожишься? Боишься? Знаешь ли ты, что я здесь, что я рядом, что я готов отдать всё, чтобы защитить тебя?» Он не знал ответа. Он никогда не знал ответа. Он мог только наблюдать издалека, как тень, как призрак, как тот, кто не имеет права на существование в её жизни. Каждый раз, когда ему сообщали, что она упала с велосипеда или получила двойку в школе, или плакала по ночам, уткнувшись в подушку, он хотел сорваться и приехать. Но не мог. Не имел права. За окном раздался шум. Сначала далёкий — шум мотора, приближающегося к воротам. Потом — ближе, громче, увереннее. Босс нахмурился — он не ждал гостей в такой час. Он встал, подошёл к окну и выглянул. Чёрные машины. Три. Без опознавательных знаков, с тонированными стёклами, с глушителями на выхлопных трубах. Они остановились у ворот, и из них высыпали люди — в чёрном, с автоматами, с лицами, скрытыми балаклавами. Их было много — человек пятнадцать, не меньше. Они двигались бесшумно, как призраки, как смерть, которая не стучится в дверь. — Михаил, — прошептал босс, и его рука потянулась к телефону. Но было поздно. Взрыв разорвал тишину ночи. Ворота слетели с петель, охрана у входа упала замертво, не успев выстрелить. Крики, выстрелы, звон стекла — всё смешалось в один чудовищный гул. Где-то завыла сигнализация, где-то залаяли собаки, где-то закричал человек — дико, отчаянно, как кричат только перед смертью. Босс успел выхватить пистолет из ящика стола. Люди Михаила ворвались внутрь — четверо, здоровенных, вооружённых до зубов. Они стреляли не целясь — по стенам, по потолку, по мебели, по портретам его предков, которые висели на стенах. — Драгон! — крикнул один из них, высокий, с бычьей шеей и холодными глазами, светящимися из-под балаклавы. — Выходи! Михаил передаёт привет! Он сказал, что ты умрёшь сегодня! Что твоя империя рухнет! Босс выстрелил первым. Один упал — пуля вошла прямо в лоб, и человек осел, даже не вскрикнув. Второй — в грудь, третий — в горло. Но четвёртый успел. Пуля вошла в плечо — острая, обжигающая боль пронзила тело, как раскалённая игла. Он упал на колени, схватившись за рану, и почувствовал, как кровь течёт сквозь пальцы. — Жив, — сказал кто-то сверху. — Михаил сказал, чтобы привезли живым. Босс нужен ему для переговоров. — Не возьмёте, — прохрипел босс, чувствуя, как силы покидают его, как темнеет в глазах. — Никогда. Он выстрелил снова. Последний из нападавших упал и человек закричал, но крик оборвался, когда босс выстрелил ещё раз. Он остался один в кабинете, среди разбитого стекла, среди запаха крови и гари. Он нашёл телефон и дрожащими руками набрал номер Джамиля. — Отец? — голос сына был сонным, встревоженным. — Что случилось? Ты почему в такое время звонишь? — Налёт, — выдохнул босс, прижимая руку к ране. — Михаил. Люди Михаила. Я ранен. — Я еду! — крикнул Джамиль, и в его голосе появился страх. — Нет, — сказал босс, чувствуя, как сознание начинает уплывать. — Я сам приеду. В твою больницу. Там безопаснее. Меня там не найдут. — Но… — Жди, — перебил босс и отключился. Он с трудом поднялся на ноги, опираясь на стену, оставляя на ней кровавые отпечатки. Плечо болело невыносимо — казалось, что в рану залили расплавленный свинец. Он вышел из кабинета, прошёл по коридору, где лежали тела его охранников — верных людей, которые отдали свои жизни за него, — и вышел на улицу. Ночь была тёмной, безлунной, и где-то вдалеке выли сирены — полиция, наверное, уже ехала. Он сел в свой автомобиль, завёл двигатель и поехал в больницу, прижимая руку к плечу и чувствуя, как кровь пропитывает рубашку. --- Джамиль ждал у входа в приёмный покой, нервно теребя край белого халата. Он не спал, не сидел, не мог найти себе места. В голове вертелись мысли: нападение, ранение, Михаил. Что, если он пришлёт людей в больницу? Что, если Алья в опасности? Что, если всё это — только начало? Чёрный автомобиль остановился у входа. Из него вышел босс — бледный, с перевязанным наспех плечом, с окровавленной рубашкой, которая прилипла к телу. Лицо его было серым, как пепел, а глаза — красными, воспалёнными. Джамиль бросился к нему, подхватил под руку. — Идёмте, — сказал он. — Я всё подготовил. Операционная свободна. В смотровой комнате Джамиль обработал рану, наложил швы, сделал перевязку. Босс сидел на кушетке, бледный, с закрытыми глазами, и молчал. Его дыхание было частым, прерывистым, но он не жаловался — не умел. Не позволял себе. — Повезло, — сказал Джамиль, заканчивая перевязку и вытирая руки. — Пуля прошла навылет. Кость не задела. Заживёт. Но неделю придётся походить с перевязкой. — Хорошо, — ответил босс, открывая глаза. — Кто это был? — Михаил. Его люди. — Он перешёл все границы. — Знаю, — босс посмотрел на сына, и в его глазах появилась усталость — не физическая, а та, которая поселяется в душе, когда понимаешь, что тебя предали свои же. — Если он осмелился на такое — ему не помешает навредить и Алье. И Диджле. — Она здесь, — сказал Джамиль, и его голос стал тише. — Если Михаил узнает… — Он узнает, — перебил босс. — Рано или поздно. У него везде есть информаторы. Даже там, где мы не ждём. — Что вы собираетесь делать? Босс помолчал. Долго. Так долго, что Джамиль уже решил, что он не ответит. Потом сказал: — Я расскажу ей правду. Она должна знать, откуда исходит опасность. И у неё должно быть убежище. На тот случай, если Джихан не сможет её защитить. — Отец какую правду?! Я не понимаю вас. Джихан защитит, — сказал Джамиль, но в его голосе не было уверенности. Он слышал о Джихане, читал его досье, знал его репутацию. Но знал и то, что даже самые сильные иногда падают. — Джихан не знает, с кем связался, — ответил босс. — Михаил — это только вершина. Джамиль смотрел на отца и не понимал. Но босс не стал объяснять. — Всему своё время, — сказал он. — Сейчас я должен отдохнуть. Завтра… завтра я поговорю с ней. Я сделаю это. Даже если она выгонит меня. Даже если она проклянёт меня. Даже если она плюнет мне в лицо. Он закрыл глаза и откинулся на подушку. Джамиль вышел, тихо притворив дверь. --- Офис Альбора, следующий день Солнце только начинало золотить края штор, когда Джихан вошёл в кабинет. Он не спал всю ночь — думал об Алье, о Диджле, о том, что завтра она возвращается домой. Наконец-то. Вместе. С Жасмин. С Денизом. С ним. Шахин уже был там — сидел за столом, перебирая бумаги, и выглядел таким же уставшим, как и он сам. Под глазами залегли тени. Рубашка была мятой — видно, что он спал в ней, не раздеваясь. Эрол стоял у доски, на которой были приколоты фотографии и схемы. — Эрол, говори, — сказал Джихан, садясь во главе стола. — У меня есть информация, — сказал он, и его голос был взволнованным. — О Михаиле и его людях. Они были изгнаны из клана босса. — Какого босса? — спросил Шахин, поворачиваясь. — Того самого, — ответил Эрол, поправляя очки. — Который управляет болгарами. Его имя — Драгон. Михаил был его правой рукой. Но несколько дней назад Драгон изгнал его за предательство. — Значит, Михаил теперь сам по себе? — спросил Джихан. — И очень зол, — добавил Эрол. — Он поклялся отомстить и Драгону, и нам. Своими руками. Его люди готовятся к чему-то большому. Джихан встал, прошёлся по кабинету. — Это объясняет взрыв, — сказал он. — Михаил хотел спровоцировать войну между нами и Драгоном. Чтобы мы уничтожили друг друга, а он забрал всё. И власть, и деньги, и территории. — Что будем делать? — спросил Шахин. — Будем осторожны, — ответил Джихан. — И усилим охрану. Алью завтра должны выписать. За ней нужен тщательный уход и хороший врач. — У неё есть врач, — заметил Шахин. — Джамиль Демир. — Не нравится он мне, — сказал Джихан, и его лицо омрачилось. — Почему? — удивился Шахин. — Он же профессионал. Лучший в своём деле. — Профессионалов много, — ответил Джихан. — Но он смотрит на неё… странно. Слишком долго. Слишком… по-особенному. Как будто она — его любимая картина в музее. — Ты просто ревнуешь, — усмехнулся Шахин. — Возможно, — сказал Джихан. — Но я хочу, чтобы у Альи был другой врач. Из нашей клиники. Свой человек. Которому я доверяю. — Хорошо, я займусь этим, — кивнул Шахин. — И усиль охрану Кайи, — добавил Джихан. — Если Михаил узнает, что он здесь, он может попытаться снова. И на этот раз — убить. — Уже сделал, — ответил Шахин. — Возле его палаты сидят четверо. Самые надёжные. Джихан собрался уходить, когда Эрол окликнул его. — Джихан, сегодня поставка. Оружие. В порту. — Забыл, — сказал Джихан. — Шахин, ты проконтролируешь? — Безопаснее будет, если я поеду один, — ответил Шахин. — Сейчас каждый на счету. — Возьми с собой Музафера и Кадира. Они надёжные. — Хорошо. Джихан кивнул и вышел из кабинета. Мысли его были заняты Альей. Завтра она возвращается домой. Наконец-то. --- Босс стоял перед дверью палаты Альи. Его плечо болело — перевязка намокла от крови, и боль пульсировала в такт сердцу, отдаваясь в каждый нерв. Он был бледен — бледнее, чем когда-либо, бледнее, чем в ту ночь, когда его ранили. Под глазами залегли тёмные круги, губы потрескались, лицо осунулось. Он выглядел на все свои шестьдесят с лишним — и старше. Но его глаза горели. Он не спал всю ночь. Лежал в темноте нового особняка, смотрел в потолок и думал о том, что скажет, как она отреагирует, что будет после. Думал о её глазах — таких же, как у него. О её упрямой складке между бровями — точной копии его собственной. О её голосе — спокойном, настороженном, но таком родном. «Она моя дочь, — думал он. — Моя плоть и кровь. И она ничего не знает». Он поднял руку, чтобы постучать, и замер. Пальцы дрожали. Он не помнил, когда дрожали его пальцы в последний раз. Может быть, когда он держал на руках умирающего друга. Может быть, никогда. Он постучал. — Войдите, — раздался голос изнутри — спокойный, но настороженный, с теми нотками, которые появляются у человека, который привык быть настороже, который научился ждать удара. Он открыл дверь и вошёл. Алья сидела на кровати, прижимая к груди Жасмин. Щенок спал, свернувшись калачиком, и его рыжая шёрстка поблёскивала в солнечном свете, проникающем сквозь жалюзи. На столике стояли цветы, который принёс Дениз. Рядом лежали рисунки — дом, семья, кот, которого Дениз хотел, но которого у них пока не было. В палате пахло лекарствами — йодом, перекисью, хлоркой — и ещё чем-то, чем-то родным, что он не мог объяснить. Алья подняла глаза и замерла. Перед ней стоял мужчина. Ему было за шестьдесят, но он держался прямо, с достоинством, как солдат, прошедший не одну войну, как генерал, который не привык отступать. Его костюм был дорогим, но неброским — тёмно-синий, из тонкой шерсти, с идеальными стрелками на брюках. На лице застыла маска спокойствия. Но глаза… глаза его были полны боли. Такой боли, которую Алья видела только у одного человека — у себя, когда она смотрела в зеркало после того, как Джихан потерял память. Боль от потери. Боль от невозможности вернуть то, что было. Боль от любви, которая не находит выхода. — Вы кто? — спросила Алья, и её голос был настороженным. Она прижала Жасмин крепче, как будто ища у неё защиты. Её пальцы сжали мягкую шёрстку, и щенок тихонько пискнул во сне. — Меня зовут Драгон, — сказал босс, и его голос был ровным, спокойным. Но под этим спокойствием чувствовалась дрожь — как под толщей льда чувствуется течение. — Я хотел бы поговорить с вами. Это важно. — О чём? — спросила Алья, и её подбородок чуть приподнялся — жест, который босс узнал сразу. Его собственный жест. Упрямство. Нежелание сдаваться. — О вашей безопасности, — ответил он, делая шаг вперёд. — О безопасности вашего мужа. О безопасности вашего ребёнка. — Откуда вы… — начала Алья, но он перебил её. — Я многое знаю, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Я знаю Джихана уже много лет. Слежу за ним. За вами. За вашей семьёй. — Следите? — Алья напряглась. Её спина выпрямилась, плечи расправились. — Вы из тех, кто охотится на нас? Вы из болгар? — Нет, — сказал босс, и его голос стал мягче — таким мягким, что Алья невольно расслабилась. — Я не враг вам. Напротив. Я хочу защитить вас. — Защитить? От кого? — спросила она, и в её голосе появились нотки недоверия. — От Михаила. От его людей. От тех, кто хочет уничтожить вашу семью, — ответил он, и его глаза потемнели. Алья смотрела на него, пытаясь понять, кто он. В его глазах она видела что-то знакомое. Что-то, что не могла объяснить. Что-то, что заставляло её сердце биться быстрее. «Почему он смотрит на меня так? — думала она. — Почему в его глазах боль? Почему я не могу отвести взгляд?» — Вы знаете Джихана? — спросила она, чтобы нарушить тишину. — Я знаю о нём всё, — ответил босс. — О его потере памяти. О том, что он ввязался в опасную игру с болгарами. О том, что он рискует своей жизнью и жизнью своей семьи каждый день. — Что вы хотите от меня? — спросила Алья, и её голос стал твёрже. — Я хочу, чтобы вы знали: если вам понадобится помощь, если Джихан не сможет вас защитить — я здесь, — сказал он, и в его голосе появилась такая искренность, что у Альи перехватило дыхание. — Я не нуждаюсь в вашей помощи, — сказала Алья, и в её голосе появилась сталь. — У меня есть муж. У меня есть семья. И я справлюсь сама. — Ваш муж не контролирует себя, — сказал босс, и его голос стал жёстче. — Он мстит болгарам. Он не остановится, пока не уничтожит их или пока они не уничтожат его. А вы и ваши дети — вы заложники в этой войне. — Вы ошибаетесь, — сказала Алья, но в её голосе появились нотки сомнения. Она вспомнила, как Джихан уходил ночью, не прощаясь. Как возвращался под утро с красными глазами. Как сжимал кулаки, когда думал, что она не видит. — Посмотрим, — ответил босс. Он достал из кармана визитку — белую, с золотым тиснением, на которой было написано только одно слово: «Драгон» — и номер телефона. Положил на тумбочку. — Это мой номер, — сказал он. — Если передумаете — звоните. В любое время дня и ночи. Он повернулся и пошёл к выходу. Медленно. Тяжело. Каждый шаг давался ему с трудом — не только из-за раненого плеча, но и из-за тяжести на сердце. — Подождите, — окликнула его Алья. Он остановился. Не обернулся. Боялся, что если обернётся — не сможет уйти. — Кто вы? — спросила она. — Зачем вы это делаете? Босс стоял, не двигаясь, не дыша почти. В горле стоял ком, который он не мог проглотить. Он знал, что сейчас — тот самый момент. Тот самый, когда он может сказать правду. Или промолчать навсегда. — Я тот, кто знает цену потерям, — сказал он наконец, и его голос был глухим, как у человека, который говорит через силу. — И тот, кто не хочет, чтобы вы потеряли всё. Поверьте, я знаю, о чём говорю. Он вышел, и дверь за ним закрылась. Алья смотрела на визитку. «Драгон». И номер телефона. Она взяла её в руки — бумага была плотной, дорогой, с тиснением. Пахло табаком и чем-то ещё — чем-то неуловимым, властным, мужским. «Кто он? — думала она. — Зачем он приходил? Что ему нужно? Почему его глаза такие… родные? Почему я не могу забыть его взгляд?» Она убрала визитку в тумбочку. Не сейчас. Потом. Когда всё успокоится. Но внутри неё поселилась тревога. Такая, которая не проходит, даже когда закрываешь глаза. Такая, которая заставляет сердце биться быстрее при каждом шорохе. Жасмин проснулась, подняла голову, посмотрела на Алью своими чёрными глазами-пуговицами и лизнула её в подбородок. — Ты чувствуешь? — прошептала Алья, гладя щенка по голове. — Что-то случится. Я знаю. Я чувствую. --- За окном медленно угасал день. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в глубокие оттенки оранжевого, розового и лилового. Тени от жалюзи вытянулись на полу, становясь длинными и причудливыми, похожими на пальцы, тянущиеся к чему-то недосягаемому. В палате было тихо — только капельница капала, отмеряя секунды, да Жасмин тихонько поскуливала от нетерпения. Алья сидела на кровати, откинувшись на подушки, и смотрела в окно. Она ждала. Ждала, как всегда ждала — с замиранием сердца, с надеждой, с трепетом. Жасмин лежала у неё на коленях, свернувшись калачиком, и её рыжая шёрстка поблёскивала в лучах заходящего солнца. Дверь открылась, и вошёл Джихан. В руках он держал большой пакет — крафтовый, коричневый, из которого доносились аппетитные запахи. Алья принюхалась — пахло свежим хлебом, травами, чем-то сладким и ещё чем-то, от чего у неё потекли слюнки. — Что это? — спросила она, приподнимаясь на подушках. — Ужин, — ответил Джихан, подходя к кровати. — Не больничный. Настоящий. Захотелось побаловать тебя. Он поставил пакет на тумбочку и начал выкладывать содержимое. Там были лепёшки — тонкие, с хрустящей корочкой, ещё тёплые, пахнущие дрожжами и маслом. Оливки — чёрные и зелёные, маринованные с чесноком и травами. Сыр — нарезанный аккуратными ломтиками. Виноград — истекающий соком. Халва — с фисташками. И маленькая баночка мёда — золотистого, тягучего, с сотами внутри. — Джихан… — прошептала Алья, и её глаза наполнились слезами. — Ты… ты всё это сам выбирал? — Сам, — ответил он, садясь на край кровати. — Пытался вспомнить, что ты любишь. Оказалось, я ничего не помню. Пришлось звонить Уммю. — Уммю? — удивилась Алья. — Она сказала, что ты любишь суп, халву и чтобы в еде было много зелени, — улыбнулся Джихан. — И что ты терпеть не можешь, когда мясо пересушено. А ещё — что ты всегда просишь добавки, когда готовит она, но никогда — когда готовит кто-то другой. Алья рассмеялась — впервые за долгое время, звонко, заливисто, запрокинув голову. Жасмин, почуявшая запах еды, вскочила, завертелась на месте, заскулила и начала тыкаться носом в пакет. — Она тоже хочет, — сказала Алья. — Ей пока нельзя, — ответил Джихан. — У неё свой корм. Я принёс. Он достал из пакета маленькую баночку с собачьим паштетом и поставил на пол. Жасмин спрыгнула с кровати, подбежала к баночке, обнюхала её и начала радостно вилять хвостом — так сильно, что её маленькое тельце ходило ходуном. — Смотри, она счастлива, — улыбнулся Джихан. — Как и я, — ответила Алья. Они начали ужинать. Джихан кормил Алью с ложечки — осторожно, как ребёнка, — поднося ко рту то кусочек сыра, то виноградину, то ложку мёда. Алья улыбалась, закрывая глаза от удовольствия, и иногда, когда он слишком долго выбирал следующий кусочек, приоткрывала рот и тянулась к нему, как птенец. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила она. — О хорошем. Не о болгарах, не о взрывах, не об опасности. — О чём? — спросил Джихан. — О Денизе. Джихан отставил банку с мёдом и задумался. — Он сегодня спросил меня, когда ты вернёшься домой, — начал он, и в его голосе появилась та теплота, которая появляется, когда говоришь о самом дорогом. — Я сказал: скоро. Он сказал: «А можно я подарю маме свой рисунок? Я нарисовал дом, где мы все живём. И кота. Я хочу кота». Я сказал: можно. Он сказал: «А ты купишь нам кота, папа?» — И что ты ответил? — Сказал, что подумаю, — улыбнулся Джихан. — А он сказал: «Подумай быстрее, а то кот вырастет без нас». Алья рассмеялась. — Он у нас такой, — сказала она. — Весь в тебя. — В меня? — удивился Джихан. — Такой же упрямый, — ответила Алья. — И такой же… нежный. Когда хочет. Он тебя обожает. Знаешь, он каждый вечер спрашивает: «А папа придёт? А папа меня поцелует? А папа меня любит?» И засыпает только после того, как я отвечу «да» на все три вопроса. Джихан сжал её руку. Его пальцы были тёплыми, сухими, и она чувствовала, как бьётся его пульс. — Расскажи мне о Диджле, — попросил он. — Она сегодня много толкалась, — сказала Алья, положив руку на живот. — Особенно когда я говорила о тебе. Я думаю, она скучает по твоему голосу. Ты стал реже с ней разговаривать. — Правда? — Правда. Она знает, когда ты рядом. Затихает. Слушает. А когда ты уходишь — начинает биться, как будто сердится. Как будто говорит: «Папа, ну куда ты опять?» Джихан наклонился к её животу, прижался щекой и замер. Закрыл глаза. — Здравствуй, Диджле, — прошептал он, и его голос был таким мягким, каким Алья не слышала его очень давно. — Это папа. Я скоро приду. Жди меня. Я люблю тебя. И — о чудо — Диджле толкнулась. Сильно, отчётливо, прямо в его щёку. Джихан замер, потом поднял голову, и в его глазах стояли слёзы — не горькие, а светлые, как капли утренней росы. — Она слышит меня, — сказал он. — Она всегда слышит, — ответила Алья. — Даже когда ты молчишь. Они помолчали. Жасмин, наевшись, забралась обратно на кровать, свернулась калачиком у ног Альи и засопела. — Твоя мама звонила, — сказала Алья. — Садыкат-ханым. — И что сказала? — спросил Джихан. — Спросила, как я себя чувствую. Сказала, что переживает. Сказала, что молится за меня каждый день. И что скучает. — Она скучает по тебе, — сказал Джихан. — Она не привыкла, что тебя нет дома. Я тоже не привык. — Я тоже скучаю, — ответила Алья. — По Денизу, по дому, по нашей кровати, по тому, как ты по утрам ворчишь, когда не можешь найти носки. И по тебе. Больше всего по тебе. Они снова замолчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной — скорее, полной того, что не было сказано. — Джихан, — тихо позвала Алья. — Мм? — отозвался он. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Он открыл глаза и посмотрел на неё. В её голосе было что-то, чего он не слышал раньше. Тревога. И ещё что-то — что-то, похожее на страх. — Говори, — сказал он, приподнимаясь на локте. Алья помолчала, собираясь с мыслями. Она смотрела в потолок, на лепнину, на тени от жалюзи, которые дрожали на белой поверхности. Дышала глубоко, ровно, как учили когда-то — чтобы успокоиться, чтобы собраться. — Ко мне приходил мужчина, — начала она. — Когда тебя не было. Я не знаю его. Он сказал, что следит за нами. Что знает о тебе всё. О твоей потере памяти, о болгарах, о Михаиле. О том, что ты ввязался в опасную игру. Джихан напрягся. Его лицо стало жёстким, как камень. Морщина над бровью стала глубже. — Что он хотел? — спросил он, и в его голосе появились стальные нотки. — Сказал, что хочет защитить нас, — ответила Алья. — Что нам угрожает опасность. Что ты не контролируешь себя. Что ты мстишь болгарам и не остановишься, пока не уничтожишь их или пока они не уничтожат тебя. — Он лжёт, — сказал Джихан, и его голос стал жёстче. — Не верь ему. — Я не верю, — ответила Алья. — Но он знал то, что не мог знать никто посторонний. Он знал, что ты потерял память. Знал про аварию. Знал, что ты ищешь болгар. — Откуда? — спросил Джихан, и его брови сошлись к переносице ещё сильнее. — Не знаю, — сказала Алья. — Он не сказал. Он просто… смотрел на меня. Так странно. Как будто я была ему кем-то родным. — Родным? — переспросил Джихан. — Что ты имеешь в виду? — Его глаза, — сказала Алья, и в её голосе появилось задумчивость. — Они были похожи на мои. И когда он смотрел на меня, мне казалось, что я вижу себя в зеркале. Не внешне — а внутри. Та же боль. То же одиночество. Та же потеря. Джихан молчал, переваривая услышанное. — Он сказал, что если тебе понадобится помощь — он здесь, — продолжала Алья. — Оставил свой номер. Сказал, что может защитить нас. — Защитить от кого? — спросил Джихан. — От Михаила. От его людей. От тех, кто хочет уничтожить нашу семью. — И ты ему поверила? — Не знаю, — честно ответила Алья. — Но он не выглядел как враг. Он выглядел… как человек, который что-то потерял. И теперь пытается это вернуть. Джихан сжал её руку. Его пальцы были горячими, сухими, и она чувствовала, как бьётся его пульс — быстро, нервно. — Я разберусь с ним, — сказал он. — Найду его. Узнаю, кто он и что ему нужно. — Будь осторожен, — сказала Алья. — Я не хочу потерять тебя. — Не потеряешь, — ответил он. — Ты не знаешь, кто он, — сказала Алья. — Он сказал, что ты не контролируешь себя. Что ты мстишь болгарам и не остановишься. Это правда? Джихан молчал. — Джихан, — позвала она. — Это правда? — Я не могу остановиться, — сказал он наконец, и в его голосе появилась сталь. — Они охотятся на нас. Они ранили тебя. Они пытались убить Кайю. Если я остановлюсь — они убьют нас всех. — А если они убьют тебя? — спросила Алья, и её голос дрогнул. — Кто защитит нас тогда? — Они не убьют меня. — Откуда ты знаешь? Джихан не ответил. Он смотрел на неё, и в его глазах была такая боль, что у Альи перехватило дыхание. — Джихан, — сказала она. — Я боюсь. Не за себя. За тебя. За Дениза. За Диджле. Я боюсь, что однажды ты уйдёшь и не вернёшься. Что мне позвонят и скажут… что ты больше не придёшь. — Этого не случится, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. — Ты не знаешь. — Знаю. — Откуда? — Потому что я люблю тебя, — сказал он, и это прозвучало не как объяснение, а как клятва. — Потому что я не могу оставить тебя. Потому что ты — моя жизнь. Алья смотрела на него, и в её душе боролись два чувства: страх и любовь. — Останься сегодня, — попросила она. — Пожалуйста. Не уходи. Джихан помолчал. Долго. Так долго, что она уже решила, что он откажет. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь. --- Они лежали на кровати, обнявшись. Джихан прижимал Алью к себе, осторожно, боясь задеть швы. Она чувствовала его тепло, его дыхание, его сердце, которое билось где-то у её щеки. Жасмин спала у них в ногах. — Джихан, — прошептала она. — Мм? — Я люблю тебя. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь, — сказала она, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Я люблю тебя так, что иногда мне страшно. Страшно, что эта любовь уничтожит меня. Страшно, что я не смогу без тебя. Страшно, что если ты уйдёшь — я просто перестану существовать. Джихан смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое. Что-то, что она не видела в нём с момента аварии. Желание. Не просто нежность — а желание. Томительное, голодное, почти болезненное. — Алья, — сказал он, и его голос сел. Он медленно протянул руку и коснулся её лица. Кончиками пальцев провёл по щеке, по скуле, по губам. Она замерла, не дыша. Он приблизился — так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Докажи, — ответила она, и в её голосе появился вызов. Он поцеловал её. Сначала — осторожно, едва касаясь, как будто боялся, что она исчезнет. Его губы были горячими, и она чувствовала их дрожь. Он целовал её уголки губ, потом верхнюю губу, потом нижнюю, потом снова уголки — медленно, изучающе, смакуя каждый миллиметр. Алья закрыла глаза. Сердце её билось где-то в горле, и она боялась, что оно выскочит, если он остановится. Джихан углубил поцелуй. Его рука скользнула с её лица на затылок, пальцы зарылись в волосы. Он притянул её ближе, осторожно, чтобы не задеть швы, и их губы встретились — уже не робко, а страстно, жадно, как будто они оба ждали этого момента целую вечность. Алья почувствовала его вкус — сладкий, как мёд, и ещё что-то — что-то родное, тёплое, что-то, что она забыла, но что помнило её тело. Она ответила на поцелуй — сначала несмело, потом смелее, потом с такой страстью, что у Джихана перехватило дыхание. Её руки легли ему на плечи, пальцы впились в ткань рубашки. Она чувствовала под пальцами его мышцы — напряжённые, горячие, живые. И вдруг — неожиданно для самой себя — она приоткрыла рот и запустила язык в его рот. Джихан замер. Весь — на одно короткое, бесконечное мгновение. Её язык коснулся его языка — и он словно окаменел. Его глаза расширились, дыхание перехватило. Он смотрел на неё — удивлённый, растерянный, как человек, который увидел призрака. — Что… — начал он, но она не дала ему договорить. — Я скучаю по тебе, — прошептала она, не отрывая губ от его губ. — По тому, каким ты был. По тому, как ты целовал меня раньше. По тому, как ты… как ты был моим. Полностью. Без остатка. И он понял. Она скучает. По ним. Он ответил. Его язык встретился с её языком — сначала робко, неуверенно, как будто он учился заново. А потом — смелее, увереннее, с той страстью, которую она помнила. Они целовались так, как не целовались с момента аварии — глубоко, жадно, неистово. Их языки сплетались, танцевали, дразнили друг друга. Джихан застонал — низко, гортанно — и его рука скользнула с её затылка на спину, прижимая её ближе. Алья чувствовала, как его тело напряжено, как его дыхание сбивается, как его сердце колотится где-то у её груди. Она чувствовала его желание — такое сильное, такое жаркое, что ей казалось, что они оба сейчас сгорят. Джихан оторвался от её губ и начал целовать её шею — нежно, но требовательно, оставляя за собой дорожку из поцелуев. Она выгнулась, запрокинула голову, позволяя ему делать всё, что он захочет. Его губы коснулись её ключицы, и она застонала — тихо, сладко. — Джихан… — прошептала она. Он поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах горел огонь. — Я хочу тебя, — сказал он, и в его голосе было столько желания, что у Альи подкосились ноги — даже лёжа. — Я тоже, — ответила она. Он наклонился, чтобы продолжить, но в этот момент зазвонил телефон. Резко, громко, разрывая тишину. Джихан замер. Алья вздохнула — с разочарованием, с горечью, с пониманием. Он нехотя отстранился, достал телефон из кармана и посмотрел на экран. — Эрол, — сказал он, и его голос был хриплым, чужим. Он поднёс трубку к уху. — Что? — спросил он. В трубке что-то заговорили — быстро, взволнованно. Лицо Джихана изменилось. Стало жёстким, сосредоточенным, тревожным. — Сколько? — спросил он. — Понял. Я еду. Он отключился и повернулся к Алье. В его глазах была боль — и сожаление. — Мне нужно ехать, — сказал он. — Что случилось? — спросила Алья, и её голос дрожал. — Поставка. Полиции слишком много, — ответил Джихан. — Нужны ещё люди. Если они не справятся… — Ты обещал остаться, — сказала Алья, и в её голосе появилась обида. — Знаю, — ответил он. — Но если я не поеду — они могут не справиться. И тогда… — И тогда что? — И тогда мы все можем погибнуть. Алья молчала. Она смотрела на него — на его бледное лицо, на его горящие глаза, на его руки, которые дрожали. И понимала, что он прав. — Поезжай, — сказала она. — Но вернись. — Я вернусь, — ответил он, наклоняясь и целуя её в лоб. — Обещаю. Он встал, поправил рубашку, взял ключи. У двери обернулся. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. Он вышел. Дверь закрылась. Алья осталась одна. Жасмин подползла к ней, лизнула в щёку и свернулась калачиком на её груди. Алья погладила щенка и закрыла глаза. — Возвращайся, — прошептала она. — Пожалуйста. --- Тёмное небо, звёзды, луна, спрятавшаяся за тучами. В порту было тихо — только крики чаек и шум волн, разбивающихся о бетонные сваи. Вода была чёрной, маслянистой, и в ней отражались редкие огни фонарей, стоящих вдоль пирса. Пахло солью, рыбой и мазутом. Ветер был холодным, колючим, и он пробирал до костей, заставляя ёжиться даже самых стойких. Три тени стояли у старого склада, прижавшись к ржавым стенам, и ждали. Шахин — высокий, поджарый, с внимательными глазами, которые не пропускали ни одного движения в темноте. Музафер — старый, седой, но всё ещё опасный, с руками, которые помнили не одну войну. Кадир — молчаливый, невозмутимый, с лицом, на котором нельзя было прочитать ни страха, ни сомнения. Джихан подъехал через десять минут после полуночи. Он вышел из машины бесшумно, как тень, и подошёл к остальным. Его лицо было напряжённым, но спокойным — он не любил, когда что-то шло не по плану, но умел держать себя в руках. — Всё чисто? — спросил Джихан, оглядываясь. — Да, — ответил Кадир, кивнув в сторону склада. — Охрана на месте, полиции нет. Я проверил. — Что по людям? — Наши на месте, — ответил Музафер. — Двое у входа, двое с тыла. Если что — успеют предупредить. Джихан кивнул и посмотрел на часы. Было ровно двенадцать. — Пора. Грузовик подъехал ровно в полночь — большой, тёмно-зелёный, с потухшими фарами. Водитель заглушил двигатель, вышел и назвал пароль. — «Чёрный сокол», — сказал он. — «Белая луна», — ответил Джихан. Водитель кивнул и открыл задний борт. Началась разгрузка. Ящики были тяжёлыми — в них была не только контрабанда, но и надежда на то, что эта ночь пройдёт без происшествий. — Быстрее, — сказал Музафер, помогая тащить один из ящиков. — Чем дольше мы здесь, тем больше шансов, что нас заметят. — Я знаю, — ответил Шахин, вытирая пот со лба. Джихан стоял чуть поодаль, смотрел в темноту и слушал. Что-то его беспокоило. Что-то было не так. — Слишком тихо, — сказал он. — Что ты имеешь в виду? — спросил Шахин. — Слишком тихо, — повторил Джихан. — Слишком легко. Михаил не дурак. Он знает, что мы работаем сегодня. Где его люди? — Может, он не рискнул, — предположил Кадир. — Может, — сказал Джихан, но в его голосе не было уверенности. Они загрузили последний ящик в машину. Уже собирались уходить, когда вдалеке послышались сирены. — Полиция, — сказал Кадир, хватая ключи от машины. — Уходим. — Стойте, — сказал Шахин, прислушиваясь. — Это не полиция. Из-за угла выехали чёрные машины без номеров — три, четыре, пять. Они двигались бесшумно, с потушенными фарами, и казались призраками, вынырнувшими из темноты. Люди в чёрном, с автоматами, в балаклавах, скрывающих лица, высыпали из них и окружили склад со всех сторон. — Люди Михаила, — сказал Музафер, и в его голосе появилась горечь. — Засада. Я же говорил, что слишком тихо. — В машину! — крикнул Шахин. Они бросились к своим автомобилям, но было поздно. Люди в чёрном уже взяли их в кольцо. Автоматы были нацелены на них, и в свете редких фонарей блестели холодные стволы. — Бросайте оружие, — сказал один из них, высокий, с бычьей шеей и холодными глазами, светящимися из-под балаклавы. — И поедете с нами. Живыми. Если повезёт. Джихан сжал пистолет, спрятанный под курткой. Он смотрел на говорившего, оценивая расстояние. Слишком далеко. Слишком много людей вокруг. Если начать стрельбу — они все погибнут. — Кто вы? — спросил Джихан, делая шаг вперёд. — Что вам нужно? — Не твоё дело, — ответил человек в балаклаве. — Твоё дело — подчиниться. — Михаил, — повторил Джихан, и в его голосе появилась сталь. — Передай ему, что если он тронет нас — он умрёт. — Передам, — усмехнулся человек в балаклаве. — Когда ты сам ему это скажешь. Он махнул рукой, и люди в чёрном двинулись вперёд. Шахин сжал пистолет, но Джихан остановил его. — Не надо, — сказал он. — Нас слишком мало. Если начнём стрелять — они перебьют нас всех. — Что тогда? — Тогда поедем с ними, — сказал Джихан. — Посмотрим, что им нужно. И потом… — И потом? — переспросил Шахин. — И потом мы выберемся, — ответил Джихан, и в его голосе была такая уверенность, что Шахин невольно поверил. Они бросили оружие на землю. Люди в чёрном обыскали их, связали руки и затолкали в одну из машин. — Куда вы нас везёте? — спросил Музафер, пытаясь сохранить достоинство. — Узнаешь, — ответил один из конвоиров, захлопывая дверь. Машины тронулись. Джихан сидел между Шахином и Кадиром, смотрел в тёмное окно и пытался запомнить дорогу. Повороты, светофоры, вывески. Но город уже закончился, и вокруг была только темнота. — Джихан, — тихо позвал Шахин. — Что? — Ты думаешь, это действительно люди Михаила? — А кто ещё? — ответил Джихан. — У нас нет других врагов. — Может, Драгон? — предположил Шахин. — Драгон — босс болгар, — сказал Джихан. — Ему нет смысла нас похищать. Если он хотел нас убить — он бы уже это сделал. — Тогда зачем? — Не знаю, — ответил Джихан. — Но узнаю. Машины ехали около часа. Дорога стала ухабистой, и их бросало из стороны в сторону. За окном мелькали деревья, поля, заброшенные дома. Наконец они остановились. — Выходите, — скомандовал конвоир. Их вытащили из машин и повели к складу — огромному, серому, с колючей проволокой по периметру. Охрана у ворот расступилась, пропуская их внутрь. — Сюда, — сказал конвоир, указывая на стулья в центре пустого помещения. Их привязали к стульям и оставили одних. — Джихан, — сказал Шахин. — Мм? — Что теперь? — Теперь ждём, — ответил Джихан. — Те, кто нас похитил, должны скоро прийти. Они захотят поговорить. — И что ты им скажешь? — Правду, — сказал Джихан. — Или то, что они захотят услышать. --- Алья проснулась от того, что Жасмин лизнула её в нос. Маленький шершавый язычок коснулся кончика носа, и Алья невольно улыбнулась, ещё не открывая глаз. Щенок стоял на её груди на задних лапках, а передними опирался на её подбородок, и радостно вилял хвостом — так сильно, что её маленькое тельце ходило ходуном, а хвост мелькал как пропеллер. — Ты голодная, да? — улыбнулась Алья, открывая глаза и гладя щенка по голове. Шёрстка Жасмин была мягкой, тёплой, пахла щенками и счастьем. — Сейчас покормлю. Потерпи немножко. Мама сначала проверит телефон. Она осторожно приподнялась на подушках, стараясь не потревожить швы, и взяла телефон с тумбочки. На экране — ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка. «Джихан всегда пишет, когда просыпается, — подумала она. — Всегда. Даже если это просто «доброе утро». Даже если он встал среди ночи. Даже если он в офисе и его отрывают от дел. Всегда». Она набрала его номер. — Абонент недоступен. Нахмурилась. Набрала снова. — Абонент недоступен. Сердце забилось быстрее, как молот, как предчувствие, как сирена, которая воет где-то вдали, но ты не знаешь, откуда идёт звук. «Может, он в душе? — подумала она. — Или забыл телефон в машине? Или…» Она набрала Шахина. — Абонент недоступен. Кайя — в больнице, в соседней палате. Садыкат и Наре — в особняке с Гюнешем. Осталась только одна надежда. Она набрала Эрола. — Алло? — голос Эрола был сонным, хриплым, как у человека, которого разбудили среди ночи. Но в этом голосе была ещё и тревога — та, которую невозможно спрятать. — Алья-ханым? — переспросил он, словно не веря, что она звонит в такую рань. — Что случилось? Вы почему в такую рань звоните? Вам плохо? Диджле? — Где Джихан? — спросила Алья, и её голос был твёрже, чем она себя чувствовала. — Я не могу дозвониться. Эрол молчал. Слишком долго. Слишком напряжённо. — Эрол, — сказала Алья, и в её голосе появилась сталь. — Я жду. — У Джихана была поставка, — сказал он наконец, и каждое слово давалось ему с трудом, как камень, который выталкивают из груди. — В порту. Вчера ночью. С Шахином, Музафером и Кадиром. — Где они сейчас? — спросила Алья, и её сердце ухнуло вниз. — Я не знаю, — голос Эрола дрожал, и она слышала, как он пытается держать себя в руках. — Они должны были вернуться к трём часам. Сейчас утро, а они… они не выходят на связь. Никто. Алья почувствовала, как холодок пробежал по спине — ледяной, липкий, невыносимый. Жасмин, почуяв её тревогу, испуганно пискнула и забилась под одеяло, высунув только нос. — Что ещё? — спросила Алья, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Ты что-то скрываешь. Я слышу это по твоему голосу. Эрол молчал. — Говори! — крикнула Алья, и в её голосе появилась такая сила, что Жасмин испуганно дёрнулась и выскочила из-под одеяла, чуть не упав с кровати. — Говори, Эрол. Я должна знать всё. — Эджмель мёртв, — сказал Эрол, и его голос был глухим, как у человека, который сообщает о смерти. — Его убили сегодня ночью. В больничной койке. Кто-то зашёл в палату и задушил его подушкой. Алья замерла. Телефон выпал из рук, ударился о край тумбочки и соскользнул на пол. Она смотрела на стену, не видя её. Перед глазами стояло лицо Эджмеля — старого, больного, умирающего. И чьи-то руки, сжимающие подушку. И тишина. И темнота. «Эджмель мёртв. Джихан пропал. Шахин пропал. Кадир пропал. Музафер пропал. Поставка. Люди Михаила». Она вспомнила слова Драгона: «Ваш муж не контролирует себя. Он мстит болгарам. Он не остановится. А вы и ваши дети — вы заложники в этой войне». — Алья-ханым? — раздался из телефона голос Эрола — далёкий, испуганный. — Алья-ханым, вы здесь? Вы меня слышите? Она наклонилась, подняла телефон дрожащими руками. — Я здесь, — сказала она. — Я слышу. — Что мне делать? — спросил Эрол, и в его голосе был страх. — Я не знаю, где они. Я не знаю, живы ли они. — Ничего, — сказала Алья, и её голос стал твёрже, чем она себя чувствовала. — Сиди в офисе и жди. Если они позвонят — ты узнаешь первым. — А вы? — Я сделаю то, что должна, — ответила Алья и отключилась. Она лежала на кровати, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как мир рушится. Диджле внутри неё тревожно толкалась — часто, нервно, как будто она тоже чувствовала мамино напряжение. «Я должна что-то сделать, — думала она. — Я не могу просто сидеть и ждать. Не могу смотреть в потолок и надеяться на чудо. Не могу». Она взяла телефон и набрала номер Наре. — Наре, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным — таким, каким говорят в чрезвычайных ситуациях, когда нельзя показывать страх. — Усильте охрану у ворот. — Что случилось? — голос Наре был испуганным, сонным, но в нём уже просыпалась тревога. — Алья, ты меня пугаешь. — Потом расскажу, — сказала Алья. — Просто сделай это. Пожалуйста. Ради меня. Ради Дениза. — Хорошо, — ответила Наре. — Я сделаю. — И никому не открывай дверь, — добавила Алья. — Даже если это будут знакомые. Даже если это будут полицейские. — Алья… — Пожалуйста, — повторила Алья. Она отключилась и снова набрала Джихана. Абонент недоступен. Снова. Абонент недоступен. Она отбросила телефон на кровать и закрыла лицо руками. Диджле толкнулась — сильно, требовательно, как будто говорила: «Мама, не сдавайся. Мы справимся». — Ты права, — прошептала Алья, положив руку на живот. — Мы справимся. Она достала из тумбочки визитку. «Драгон». И номер телефона. Простая белая карточка с золотым тиснением. Ни имени, ни названия, ни адреса. Только слово и цифры. Она долго смотрела на неё, вертя в пальцах. Бумага была плотной, дорогой, пахла табаком и чем-то ещё — чем-то властным, опасным, чужим. «Кто ты? — думала она. — Почему ты пришёл? Почему предложил помощь? Почему я должна тебе верить?» Она набрала номер. — Алло, — раздался голос — ровный, спокойный, такой же, как вчера. Голос человека, который привык к власти. Голос человека, который не принимает «нет». — Это Алья, — сказала она, и её голос дрожал — только чуть-чуть, но она знала, что он услышал. — Где мой муж? — С ним всё в порядке, — ответил Драгон, и в его голосе появилась та теплота, которую она не ожидала услышать. — Он жив. Не ранен. Вы его скоро увидите. — Почему я должна вам верить? — Потому что у вас нет выбора, — ответил Драгон, и его голос стал мягче. — Потому что я — единственный, кто может помочь. — Если с ним что-то случится… — Не случится, — перебил Драгон. — Приезжайте по адресу, который я вам сейчас отправлю. И вы всё узнаете. — Почему я должна приезжать? — Потому что если вы не приедете, — сказал Драгон, и в его голосе появилась сталь, — вы никогда не узнаете, где он. И никогда его не увидите. Алья замерла. — Приезжайте, — сказал Драгон. — Одна. И никому не говорите. Это важно для его безопасности. — Я поняла, — сказала Алья. — Жду, — ответил Драгон и отключился. Смс пришло через несколько секунд. Адрес. Особняк на окраине города. Она встала с кровати — осторожно, держась за живот, — и начала одеваться. Простое хлопковое платье, удобные туфли на низком каблуке, никаких украшений. Только обручальное кольцо на пальце — то, которое Джихан надел ей в день свадьбы. — Куда вы собрались, Алья-ханым? — раздался голос медсестры, которая зашла в палату с градусником. — Вам нельзя вставать. У вас швы. — Мне нужно выйти, — сказала Алья, накидывая кардиган. — Это срочно. — Врачи не разрешат… — Я не спрашиваю разрешения, — сказала Алья, и в её голосе появилась такая сталь, что медсестра отступила на шаг. — Я позову врача… — Не надо, — сказала Алья. — Я сама отвечаю за себя. Она взяла Жасмин на руки. Щенок скулил, чувствуя её тревогу, и тыкался носом ей в шею. — Не бойся, — прошептала Алья. — Мы справимся. Она вышла из палаты и огляделась. Охранники — двое — стояли у дверей Кайи. Ещё двое — у выхода. Она знала их всех — они работали на Джихана, знали её в лицо, но не имели права её останавливать. «Как мне пройти мимо них? — думала она. — Они не пустят меня. Скажут, что я должна оставаться в постели. Что мне нужен покой. Что я опасна для себя и для ребёнка». Она пошла в другую сторону — к чёрному ходу. Там тоже был охранник, молодой парень, которого она видела впервые. Он курил, отвернувшись, и смотрел в телефон — листал ленту, улыбался чему-то. Алья проскользнула мимо него, затаив дыхание, прижимая Жасмин к груди, так тихо, как только могла. Сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что он услышит его стук. Вышла на улицу. Свежий воздух ударил в лицо — холодный, утренний, пахнущий росой и жасмином. Было прохладно, солнечно, но ей казалось, что она в аду. Она поймала такси. — На этот адрес, — сказала она водителю, показывая телефон. — Это далеко, — сказал водитель. — За городом. Вы уверены? — Уверена, — ответила Алья. — Поехали. В машине она смотрела в окно и не видела улиц. Перед глазами стояло лицо Джихана. Его улыбка — та редкая, которая появлялась, когда он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Его глаза — тёмные, глубокие, в которых она тонула каждый раз, когда он смотрел на неё. Его руки — сильные, надёжные, которые держали её, когда мир рушился. «Где ты? — думала она. — Жив ли ты? Слышишь ли меня? Знаешь ли, как я боюсь?» Она злилась на него. Злилась за то, что он не сказал ей о поставке. Злилась за то, что он рисковал своей жизнью. Злилась за то, что она снова боится, снова одна, снова не знает, вернётся ли он. «Дурак, — мысленно ругала она его. — Ты обещал быть осторожным. Ты обещал вернуться. Ты обещал, что больше никогда не оставишь меня одну. А теперь ты пропал, и я не знаю, жив ты или нет. Я не знаю, увижу ли тебя ещё». Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя маленькие полумесяцы. «Если ты умрёшь, — подумала она. — Я не прощу тебя. Никогда. Я не смогу жить без тебя. Ты — мой воздух. Не забирай его у меня». Жасмин, почуяв её напряжение, заскулила и лизнула её в подбородок. — Всё хорошо, — прошептала Алья, гладя щенка по голове. — Мы найдём его. Обязательно найдём. Она смотрела в окно на проплывающие поля, леса, дома. На людей, которые шли по своим делам, не зная, что где-то там, за горизонтом, решается судьба её семьи. «Я найду тебя, Джихан, — подумала она. — Даже если для этого мне придётся пройти через ад. Я найду тебя». --- Машина остановилась у высоких кованых ворот, за которыми виднелся огромный особняк — белый, с колоннами, с башенками, с садом, в котором журчали фонтаны. Охрана — четверо здоровенных парней в чёрных костюмах — вытянулась в струнку, когда такси подъехало к воротам. — Дальше не могу, — сказал водитель. — Только для своих. — Хорошо, — ответила Алья, расплачиваясь. Она вышла из машины, прижимая Жасмин к груди. Щенок вертел головой во все стороны, обнюхивая воздух, и тихонько поскуливал. Один из охранников подошёл к ней. — Алья-ханым? — спросил он. — Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Проходите, — сказал он, открывая ворота. — Вас ждут. Она прошла через ворота, по дорожке, посыпанной белым гравием, который хрустел под ногами. Мимо фонтана, в котором плавали золотые рыбки, сверкающие чешуёй на солнце. Мимо статуй — античных богов и богинь, которые смотрели на неё каменными глазами. Мимо клумб с розами — красными, белыми, розовыми, пахнущими так сладко, что кружилась голова. Поднялась по ступеням. Дверь открылась сама собой. Внутри было ещё роскошнее. Мраморные полы, хрустальные люстры, картины в золочёных рамах, статуи, ковры. — Сюда, — сказал охранник, указывая на дверь в конце коридора. Алья вошла в главный зал, и её шаги заглушил толстый персидский ковёр, расстеленный на мраморном полу. Сердце её колотилось где-то в горле, но она держала спину прямой, подбородок поднятым. Она не покажет страх. Не сейчас. Не перед этим человеком. В центре зала, в массивном кресле из тёмного дерева, сидел Драгон. Он был в домашней одежде — тёмно-синий халат из мягкой шерсти поверх белой рубашки с расстёгнутым воротом, чёрные брюки, мягкие домашние тапочки. Он выглядел не так внушительно, как в больнице, — более человечным, более… уставшим. Плечо его было забинтовано, и он придерживал руку, лежащую на подлокотнике. Но его глаза — те же, что и в больнице, — смотрели на неё с высоты, с достоинством. И с чем-то ещё. С чем-то, что она не могла понять. — Проходите, Алья, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным. Он не встал — не мог, наверное, из-за раны. — Садитесь. — Где мой муж? — спросила она, не двигаясь с места. — С ним всё в порядке, — ответил Драгон. — Он жив. Не ранен. Вы его скоро увидите. — Почему я должна вам верить? — Потому что у вас нет выбора, — ответил Драгон, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Потому что я единственный, кто знает, где он. И единственный, кто может вам помочь. Алья помолчала. Внутри неё боролись два чувства: страх и надежда. Страх, что это ловушка. Надежда, что Джихан действительно жив. Она прошла и села в кресло напротив него. Жасмин свернулась калачиком у неё на коленях, тихонько посапывая. Щенок чувствовал её тревогу и старался быть ближе. — Рассказывайте, — сказала Алья, глядя ему прямо в глаза. — Кто вы? Чего вы хотите? Почему вы следите за нами? — Я расскажу всё, — сказал Драгон. — Но сначала подождём ещё одного человека. — Кого? — спросила Алья, и её брови сошлись к переносице. — Вы узнаете, — ответил Драгон, и в его голосе появилась загадочность. — Он скоро будет. Они ждали. Алья сидела, выпрямившись, с поднятым подбородком, сжав кулаки. Она боялась — боялась так, что внутри всё дрожало, — но не показывала этого. Жасмин спала у неё на коленях, тихонько посапывая, и её маленькое тельце поднималось и опускалось в такт дыханию. Драгон смотрел на неё — внимательно, долго, не отрывая взгляда. В его глазах было что-то, что она не могла понять. Что-то похожее на… нежность. На тоску. На любовь, которую он не смел показывать. «Она очень похожа на меня, — думал он, разглядывая её лицо, её упрямую складку между бровями, её прямой нос, её твёрдый подбородок. — Та же упрямая складка между бровями. Та же прямая спина. Та же сила в глазах. Та же несгибаемость. Моя дочь». — Вы очень похожи на неё, — сказал он вслух, и его голос стал мягче. — На кого? — спросила Алья, и её голос был настороженным. — На вашу мать, — ответил Драгон, и в его глазах появилась боль. Алья замерла. Её мать. Фикрие. Женщина, которая родила её, которая любила её, которая умерла, защищая её. Женщина, о которой она почти ничего не знала. — Вы знали мою мать? — спросила она, и её голос дрогнул. — Знал, — ответил Драгон. — Очень давно. В другой жизни. За окном послышался шум мотора — тяжёлый, уверенный, приближающийся. Алья повернула голову к окну, но ничего не увидела — только тени деревьев, качающиеся на ветру. Через минуту в зал вошёл Джамиль. Он был в чёрном пальто наспех накинутом на белый халат, накинутом поверх тёмно-синего костюма. Увидев Алью, он замер на пороге, как вкопанный. Его лицо побледнело. — Алья-ханым? — удивился он, и его голос был полон недоумения. — Что вы здесь делаете? Вам нельзя вставать с постели! У вас швы! Вы можете повредить внутренние органы! — Я хотела бы спросить вас о том же, — и её голос был холодным. — Что вы здесь делаете? — Что здесь происходит, отец? — Садитесь оба, — сказал Драгон, и его голос был твёрдым, не терпящим возражений. — Пришло время рассказать правду. Алья и Джамиль сели. Джамиль — рядом с Альей, бледный, взволнованный, с трясущимися руками, которые он безуспешно пытался унять. Алья сидела прямо, сжав кулаки, готовая к самому страшному. Драгон сидел напротив, сложив руки на столе, и смотрел на них обоих — на сына и на дочь, которых он так долго скрывал друг от друга. — Я хочу, чтобы вы знали, — начал он, и его голос был тихим, но твёрдым, — кто я и кто вы. Он посмотрел на Джамиля. — Джамиль — мой сын, — сказал он, и это была не новость для Джамиля, но Алья напряглась. Джамиль кивнул, его лицо осталось неподвижным. Он знал это с детства. — А я, — продолжал Драгон, переводя взгляд на Алью, — ваш отец. Алья замерла. Сердце её остановилось на мгновение — как будто время застыло, как будто весь мир замер, ожидая её реакции. А потом забилось с такой силой, что, казалось, выпрыгнет из груди, пробьёт рёбра, разорвёт кожу. Жасмин проснулась, почувствовав напряжение, и жалобно заскулила, тычась носом в руку Альи. — Что? — прошептала Алья, и её голос был едва слышен. — Что вы сказали? — Я — ваш отец, — повторил Драгон, и в его голосе появилась такая искренность, что у Альи перехватило дыхание. — А Джамиль — ваш брат. Ваш родной брат. — Это… это шутка? — спросила Алья, и её голос дрожал. — Это какая-то глупая шутка? — Нет, — ответил Драгон, и его глаза наполнились слезами. — Это правда. Самая горькая правда моей жизни. Он начал рассказывать. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась боль — такая глубокая, такая старая, что, казалось, она была с ним всегда. — Много лет назад я познакомился с одной женщиной в баре. В Стамбуле. Это был старый, прокуренный бар на окраине города, где собирались моряки и проститутки. Её звали Фикрие. Ваша мать. Алья слушала, не дыша. Она боялась пропустить каждое слово. — Она была красивой, — продолжал Драгон, и его взгляд ушёл куда-то вдаль, в прошлое. — Очень красивой. С длинными тёмными волосами и глазами, которые светились в темноте. Она улыбалась так, что хотелось забыть всё на свете. Мы провели вместе ночь. А потом расстались. Я даже не спросил её номера. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я не знал, что она беременна. Через несколько месяцев мои люди сообщили мне, что она ждёт ребёнка. От меня. Я был в ярости. Я не хотел детей. Не хотел ответственности. Не хотел привязываться. Алья смотрела на него, и в её глазах горел огонь. — Я встретился с ней, — продолжал Драгон. — Она сидела на скамейке в парке, держалась за живот, и смотрела на меня с такой надеждой… Она была одна. Совсем одна. У неё не было ни денег, ни жилья, ни работы. Алья побледнела. Её пальцы вцепились в подлокотники кресла, Жасмин испуганно пискнула. — Я спросил, какого пола ребёнок, — сказал Драгон, и его голос стал тише. — Она сказала: «Девочка». Я развернулся и ушёл. Сказал, что не буду брать на себя ответственность. Попросил сделать аборт. — Вы… вы бросили её, — прошептала Алья, и в её глазах появились слёзы. — Вы бросили нас. Она была одна. Беременная. Без денег. Без жилья. Вы бросили её. — Да, — сказал Драгон, и в его голосе появилась боль, такая сильная, что он зажмурился. — Я бросил вас. Я был молод, глуп, напуган. Я думал, что так будет лучше для всех. Я ошибался. — А потом? — спросила Алья. — Что было потом? — Потом меня замучила совесть, — ответил Драгон. — Я начал следить за вами. В тайне. Помогать, когда мог. Я подсылал людей, которые оставляли деньги под дверью. Организовывал благотворителей, которые приносили еду. Платил врачам, чтобы они лечили её бесплатно. Ваша мать не знала, откуда берутся деньги на еду и лекарства. Она думала, что это благотворительность. — Вы следили за мной всю жизнь, — сказала Алья, и её голос стал холодным, как лёд. — Вы знали, что я голодала. Что меня били. Что я сбежала из дома, когда мне было шестнадцать. Что у меня не было ничего. И вы не пришли. Вы не протянули руку. — Знал, — сказал Драгон, и его глаза наполнились слезами, которые он не пытался скрыть. — И я помогал, когда мог. Но я не мог вмешиваться открыто. Это было бы опасно для вас. — Опасно? — Алья рассмеялась — горько, надрывно, так, что смех перешёл в кашель, а кашель — в рыдания. — Что может быть опаснее, чем расти без отца? Без матери? Без денег? Без надежды? — Мои враги, — сказал Драгон, и его голос стал твёрже. — Если бы они узнали о вас, они бы убили вас. Не задумываясь. Я не мог рисковать. Алья смотрела на него — на его старое, морщинистое лицо, на его забинтованное плечо, на его глаза, полные слёз. И чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Стены, которые она строила годами. Стены из обиды, из боли, из ненависти. — Почему вы не пришли раньше? — спросила она, и её голос дрожал. — Почему сейчас? Почему не тогда, когда я нуждалась в вас? Почему не тогда, когда я умирала от голода? Почему не тогда, когда меня били? — Потому что больше не могу молчать, — ответил Драгон. — Потому что вы в опасности. Потому что люди, которые хотят убить вас, уже близко. Потому что если я не скажу сейчас — будет поздно. — Откуда вы знаете? — Я — босс, — сказал Драгон, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Я управляю болгарами. Это моя империя. И мои люди предали меня. Михаил — мой бывший друг. Он хочет уничтожить вас, чтобы отомстить мне. Но я не позволю. Джамиль, молчавший всё это время, вскочил со стула. Его лицо было перекошено от ярости, глаза горели, кулаки были сжаты. — Как вы могли?! — закричал он, и его голос разнёсся по всему залу, отразившись от высоких потолков. — Как вы могли молчать так долго? Она — моя сестра! У меня есть сестра, и я узнаю об этом только сейчас! Вы скрывали это от меня всю жизнь! — Сядь! — крикнул Драгон, и его голос был громче. — Не смей повышать на меня голос! — Вы бросили её! — не унимался Джамиль. — Вы бросили свою дочь! Вы позволили ей страдать, голодать, выживать на улице! Вы не пришли, когда она нуждалась в вас! Вы… — Джамиль, — сказала Алья, и её голос был тихим, слабым, но в нём было столько боли, что Джамиль замолчал. — Не надо. Пожалуйста. Джамиль посмотрел на неё. Её лицо было бледным, как полотно, глаза влажными, руки дрожали. Она сжалась в кресле, как маленькая девочка, потерявшаяся в темноте, и Жасмин лизала её пальцы, пытаясь успокоить. — Прости, — сказал он, садясь рядом с ней и беря её за руку. — Я не должен был кричать. — Мне плохо, — прошептала Алья. — У меня кружится голова. Всё плывёт перед глазами. Она покачнулась. Джамиль подхватил её, поддержал. — У вас разошлись швы, — сказал он, глядя на её живот, где под платьем проступило красное пятно. — Кровь. Нужно сделать перевязку. Немедленно. Он повернулся к отцу. — Выйдите. Я должен осмотреть её. Немедленно! Драгон кивнул, встал и вышел, бросив на Алью последний взгляд — полный боли и надежды. Джамиль помог Алье лечь на диван, подложил под голову подушку, осторожно расстегнул её платье, осмотрел рану. Кровь сочилась из-под повязки, пропитывая бинты алым. — Неглубоко, — сказал он, облегчённо вздыхая. — Но нужно обработать и перевязать заново. Он достал из своей папки бинты и антисептик, начал делать перевязку. Его руки были твёрдыми, но осторожными — он боялся причинить боль, боялся сделать хуже. — Как вы? — спросил он, не поднимая глаз. — Не знаю, — ответила Алья, глядя в потолок, на лепнину, на хрустальную люстру, которая переливалась в свете камина. — У меня есть отец. Брат. Я не знала об этом всю жизнь. А теперь они оба сидят в этой комнате. — Я тоже не знал, — сказал Джамиль, закрепляя бинт. — Он скрывал это от меня. Все эти годы. — Зачем? — спросила Алья. — Наверное, хотел защитить и меня, и вас, — ответил Джамиль, и в его голосе появилась горечь. — Боялся, что если узнают враги, мы станем мишенями. Что нас убьют. Что его прошлое уничтожит нас. Он всегда был таким — думал, что знает, как лучше для всех. Алья закрыла глаза. — Где Джихан? — спросила она. — Где мой муж? — Я не знаю, — ответил Джамиль, заканчивая перевязку. — Но если отец сказал, что с ним всё в порядке, значит, так и есть. Он не лжёт в таких вещах. — Вы верите ему? — спросила Алья, открывая глаза. — Верю, — сказал Джамиль. — Он мой отец. Я знаю его. И я знаю, что он не лжёт, когда дело касается жизни и смерти. Особенно когда дело касается семьи. Алья открыла глаза и посмотрела на него. На его лицо — бледное, усталое, но такое родное вдруг. — Мой брат, — прошептала она. — У меня есть брат. — Да, — ответил Джамиль, и в его глазах появились слёзы. — У тебя есть брат. Она протянула руку, и он сжал её. Их пальцы переплелись, и в этом прикосновении было столько всего — и боль, и радость, и надежда, и страх. — Что мне делать? — спросила Алья. — Сначала вылечиться, — ответил Джамиль. — А потом… потом мы разберёмся. Вместе. — Вместе, — повторила Алья, и это слово показалось ей самым правильным на свете. --- Надеюсь, вам понравилась эта глава. Она получилась одной из самых важных и эмоциональных в этой истории. Хотя следующая будет не менее важной.🥸 Все карты потихоньку раскрываются, но впереди ещё много загадок. Спасибо, что читаете и поддерживаете эту историю!❤️❤️ Как вам такой сюжетный поворот? Делитесь впечатлениями в комментариях!