Там, где кончается память

Город только просыпался. За окнами кабинета Джихана небо на востоке начинало светлеть — первые серые полосы разрезали темноту, обещая новый день. Над минаретами ещё висела лёгкая дымка, похожая на прозрачную вуаль, и где-то вдалеке пели птицы — их голоса казались единственными живыми звуками в этом огромном, застывшем в ожидании городе. Джихан сидел за столом, перебирая бумаги, которые не видел, читая документы, которых не понимал. Слова расплывались перед глазами, цифры прыгали, строки сливались в одно серое пятно. В голове была только она — Алья. Её улыбка, её глаза, её голос, который звучал в его ушах даже в тишине, даже когда он зажимал уши руками, пытаясь отвлечься. «Возвращайся скорее, — сказала она вчера, когда он уходил. — Я буду ждать». Он вспоминал, как сидел в реанимации, прижавшись лбом к холодному стеклу, как молился всем богам, которых не знал — и христианским, и мусульманским, и тем, которым молились его предки в горах. Он просил их о единственном: пусть она выживет, пусть Диджле выживет, пусть он не останется один. И как вдруг — в одном из забытых снов, в одном из обрывков памяти, которые возвращались к нему всё чаще, словно прилив, который не остановить, — услышал её голос. Это было в ту ночь, когда он лежал в коме. Она сидела у его постели, говорила и говорила — о Денизе, о том, как он научился завязывать шнурки, о том, как скучает по отцу, о том, что боится остаться одна. Говорила о себе — о своём детстве, о матери, о том, как мечтала о собаке, когда была маленькой девочкой с разбитыми коленками и большим сердцем, которое никто не хотел замечать. «У меня никогда не было домашних животных, — сказала она тогда, и её голос был тихим, усталым, но таким живым, полным той детской тоски, которую взрослые прячут глубоко внутри. — Мы жили в такой нищете, что не могли прокормить даже кошку. А я мечтала о пушистом друге. О собаке, которая ждала бы меня у двери, когда я возвращалась из школы. Которая лизала бы мне руки, когда я плакала. Которая никогда бы не предала. Которая была бы только моей». Джихан открыл глаза. Пальцы его зависли над клавиатурой. Он посмотрел на часы — было ещё рано, слишком рано, чтобы кому-то звонить, но Эрол уже должен был быть в офисе. Эрол всегда приходил раньше всех — это была его привычка, его маленькая мания, его способ чувствовать себя нужным. Он встал, подошёл к окну, раздвинул шторы. Свет хлынул в комнату, ослепляя, заставляя жмуриться, как после долгого сна. На улице начинался новый день — люди спешили на работу, машины сигналили в пробках, продавцы открывали лавки, дети бежали в школу с рюкзаками за спиной. Обычная жизнь. Которая шла своим чередом, несмотря на то, что где-то в больнице лежала его жена. — Эрол, — позвал он, выходя в приёмную. Эрол уже сидел за своим столом — сжавшись в кресле, с очками на кончике носа, с вечной чашкой кофе в руке. Он выглядел уставшим — за последние дни никто в офисе не спал нормально. Под глазами залегли тени — тёмные, синие, как синяки. Рубашка была мятая — видно, что он спал в ней, не раздеваясь. Галстук съехал набок, и Эрол то и дело поправлял его, но галстук снова сползал. — Джихан? — отозвался он, отставляя чашку и поправляя очки. — Найди мне питомник, — сказал Джихан. — Той-пуделей. Маленьких. И чтобы цвет был необычным. Не белым, не чёрным. Каким-нибудь… особенным. Эрол замер. Он посмотрел на шефа долгим взглядом, пытаясь понять, шутит он или нет. Но лицо Джихана было серьёзным — ни намёка на улыбку, ни тени сомнения. — Той-пуделей? — переспросил он, поправляя очки, которые вечно сползали на кончик носа. — Джихан, ты хочешь купить собаку? Сейчас? В разгар войны с болгарами? Когда Алья едва оправилась от ранения? Ты серьёзно? — Серьёзно, — ответил Джихан, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Хочу, чтобы Алья улыбнулась. По-настоящему. Не через боль, не через страх, а просто так — от радости. Чтобы она забыла о выстреле, о крови, о реанимации. Хотя бы на минуту. Эрол хотел сказать что-то ещё, но, посмотрев в глаза шефа — красные, воспалённые, уставшие, с тёмными кругами, которые стали глубже за последние дни, но с этим странным, почти детским огоньком, который зажигался всякий раз, когда речь заходила об Алье, — промолчал. Он вздохнул, повернулся к ноутбуку и начал набирать запрос. — Есть в Измите питомник, — сказал он через несколько минут, вглядываясь в монитор. — Разводят той-пуделей редких окрасов. Есть рыжие, абрикосовые, даже красные. Щенки с родословной, привиты, с ветпаспортом. Хозяева — пожилая пара, занимаются этим тридцать лет. У них хорошая репутация. — Красного, — сказал Джихан, даже не задумываясь. — Пусть будет красного. Как закат. Как надежда. Эрол кивнул и начал звонить. Говорил тихо, вежливо, объясняя, кто хочет купить щенка и когда они прилетят. Через десять минут всё было организовано — частный самолёт, трансфер, встреча на месте, готовая переноска, корм на первое время. — Вылет через час, — сказал Эрол, кладя трубку. — Тебя встретят, проводят, покажут щенков. Я уже заказал такси до аэропорта. — Ты поедешь со мной, — сказал Джихан. — Нужно, чтобы кто-то нёс переноску. — Я? — удивился Эрол, и его брови поползли вверх. — Джихан, у меня в десять встреча с адвокатами по делу о контрабанде на границе. Очень важная встреча. Если я пропущу… — Перенеси, — отрезал Джихан. — Едем. Эрол вздохнул, взял телефон и начал звонить адвокатам. --- Небольшой частный самолёт летел на юг, к Измиру. За иллюминатором проплывали облака — белые, пушистые, похожие на шёрстку щенка, которого он ещё не видел, но уже любил. Солнце поднялось выше, и его лучи золотили кромки облаков, превращая их в огненные острова посреди бескрайнего голубого неба. Джихан сидел у окна, смотрел на проплывающую внизу землю — поля, леса, реки, деревни, похожие на игрушечные, — и думал о том, как Алья отреагирует. Улыбнётся ли? Заплачет ли? Рассмеётся ли? Или просто молча прижмёт щенка к груди и ничего не скажет — а он поймёт всё без слов, по её глазам, по её дыханию, по тому, как её пальцы начнут гладить мягкую шёрстку. Эрол сидел напротив, нервно листая планшет, отвечая на письма, читая документы. Но мысли его были далеко. Он тоже думал об Алье — о том, как она лежала в реанимации, вся в трубках, с бледным лицом и закрытыми глазами. О том, как Джихан не спал ночами, сидел в коридоре и смотрел на дверь. О том, как этот щенок может изменить всё. — Джихан, — сказал он, откладывая планшет и снимая очки, чтобы протереть их. — А вы уверены, что это хорошая идея? Собака в больнице… врачи могут быть против. Медсёстры могут жаловаться. Ялчин может запретить. — Мне всё равно, — ответил Джихан, не отрывая взгляда от облаков. — Алья хочет собаку. Алья получит собаку. Врачи привыкнут. Медсёстры улыбнутся. Ялчин подпишет разрешение. — А если у неё аллергия? — не унимался Эрол. — На шерсть. На слюну. На что-нибудь ещё. — Нет у неё аллергии, — отрезал Джихан, и в его голосе появились нотки раздражения. — Она говорила. Я помню. Она сказала, что в детстве играла с бездомными собаками и ничего не было. Эрол вздохнул, надел очки обратно и замолчал. Он знал: спорить бесполезно. Когда Джихан что-то решил — он делал это, несмотря ни на что. --- Питомник находился за городом, в живописном месте среди холмов. Дорога вилась между полей, где колосилась пшеница, и лесов, где вековые дубы шумели листвой. Наконец машина свернула на гравийную дорожку, и перед ними открылась картина, достойная кисти художника. Белые домики с красными черепичными крышами стояли на зелёных лужайках, ухоженных как английские газоны. Вольеры с собаками были чистыми и просторными, с мягкими лежанками и игрушками. Собаки радостно лаяли, приветствуя гостей, и их лай сливался в весёлую какофонию. В воздухе пахло травой, цветами и счастьем — тем, которое бывает только в местах, где живут животные, которым повезло с хозяевами. Хозяева — пожилая пара, Аднан и Фатма — встретили Джихана с уважением и лёгким испугом. Они привыкли к покупателям из Стамбула и Анкары, но не к таким важным гостям. Аднан был высоким, худощавым, с седыми усами и добрыми глазами, которые смеялись даже когда он молчал. Фатма — маленькой, кругленькой, с веснушками на щеках и руками, всегда пахнущими собачьим шампунем. — Добро пожаловать, Джихан-бей, — сказал Аднан, пожимая ему руку. — Нам сказали, вы интересуетесь той-пуделями. У нас есть прекрасные щенки. Самые лучшие в этой области. — Покажите, — коротко сказал Джихан. Они прошли к вольерам. Фатма открыла дверь и пригласила их войти. Внутри резвились трое щенят — два кремовых и один рыжевато-красный. Кремовые были милыми, но обычными. А рыжий — тот сразу привлёк внимание. Он был крошечным — помещался на ладони. Рыжевато-красным, цвета заката, цвета осенних листьев, цвета глины после дождя. Его шёрстка вилась мелкими кудряшками, как у всех пуделей, и он был похож на маленькое пушистое облачко, которое случайно окрасилось в огненный цвет. Глаза — чёрные, блестящие, с удивительно осмысленным выражением, будто он понимал всё, что происходит вокруг. Носик — розовый, влажный, постоянно что-то вынюхивающий, подрагивающий. Лапки — короткие, неуклюжие, он то и дело спотыкался о собственные уши, которые были длиннее его ног. Джихан опустился на корточки. — Это Аллая, — сказала Фатма, указывая на рыжего. — Самая активная из помёта. Любит играть, обожает людей, очень ласковая. Она первая подбегает к миске, первая выбегает на прогулку, первая засыпает, когда устаёт. Щенок подбежал к Джихану, понюхал его туфли, потом его пальцы, чихнул — забавно, тоненько, как маленький звонок, — и лизнул. Маленьким, шершавым, тёплым язычком. Джихан улыбнулся. Впервые за долгое время — от души, не сдерживаясь, так, что уголки глаз сморщились, а на щеках появились ямочки. — Она, — сказал он, беря щенка на руки. — Я беру её. — Как вы её назовёте? — спросила Фатма, и её глаза засияли. — Жасмин, — ответил Джихан, и в его голосе появилась та теплота, которая появляется, когда произносишь имя самого дорогого. — В честь моей жены. Щенок — теперь уже Жасмин — тявкнул, как будто соглашаясь, и начала крутиться на месте, пытаясь поймать свой хвост. Она вертелась, вертелась, пока не упала на бок, после чего удивлённо посмотрела на свои лапы. Джихан рассмеялся. --- В самолёте щенок спал в переноске — укачало, наверное, — и Джихан то и дело заглядывал в окошечко, проверяя, дышит ли он, не замёрз ли, не плачет ли. Он просунул палец сквозь прутья решётки — Жасмин лизнула его во сне и засопела громче. Эрол смотрел на это и не верил своим глазам. Джихан Альбора — человек, которого боялись враги, которого трепетали подчинённые, чьё имя заставляло побледнеть самых отчаянных бандитов, — сидел и умилялся щенку. — Вы изменились, — сказал Эрол, откладывая планшет и внимательно глядя на шефа. — Знаю, — ответил Джихан, не отрывая взгляда от переноски. — Она меня меняет. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Она делает меня лучше. — Я заметил, — тихо сказал Эрол. В Мардине сели в машину и поехали в больницу. Джихан не звонил Алье — хотел сделать сюрприз. --- Алья сидела на кровати, откинувшись на подушки, и читала книгу — ту, которую начала ещё до выстрела, но так и не дочитала. Страницы были жёлтыми, потрёпанными — она перечитывала их уже в десятый раз, но каждый раз забывала, о чём прочитала. Мысли её были далеко — с Джиханом, с Денизом, с Диджле, которая мирно толкалась внутри, напоминая о себе лёгкими ударами. За окном светило солнце, заливая палату золотистым светом. Пылинки танцевали в воздухе, и Алья смотрела на них, думая о том, как быстро летит время. Ещё неделю назад она лежала в реанимации, и врачи не знали, выживет ли она. А теперь она сидит, читает книгу и ждёт мужа. Дверь палаты открылась. Алья подняла голову и замерла. Джихан стоял на пороге, и в его руках была маленькая переноска, из которой доносилось тихое поскуливание — жалобное, тоненькое, похожее на писк маленького птенца, выпавшего из гнезда. Сам Джихан выглядел странно — растерянно, почти смущённо, как мальчишка, который впервые дарит девочке цветы и боится, что они не понравятся. — Что это? — спросила Алья, приподнимаясь на подушках. Её сердце забилось быстрее, — не от страха, а от предвкушения. — Сюрприз, — ответил он, подходя к кровати. — Закрой глаза. — Джихан, что ты задумал? — Закрой глаза, — повторил он. — И не подглядывай. Алья вздохнула, но закрыла глаза. Она слышала, как он открывает переноску, как внутри что-то шуршит, как раздаётся тоненький писк. — Открывай, — сказал он. Она открыла глаза. На её коленях стоял маленький рыжий щенок. Алья не могла говорить. Слова застряли в горле, слёзы подступили к глазам — горячие, солёные, живые. Она смотрела на щенка, на его рыжую шёрстку, на его чёрные глаза, на его розовый носик, и не могла поверить, что это происходит наяву. — Это тебе, — сказал Джихан, и его голос был ровным, спокойным, но в глазах горело что-то, чего Алья не видела в нём с момента аварии. Волнение. Надежда. Желание понравиться. — Ты говорила, что в детстве мечтала о собаке. Я вспомнил. — Ты вспомнил? — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты вспомнил ту ночь в реанимации? Ты слышал меня? — Обрывок, — ответил он, садясь на край кровати. — Мы были в реанимации. Ты сидела у моей постели. Ты говорила о детстве. О том, как мечтала о пушистом друге. Я не помню всего. Но я помню это. Я помню твой голос. Он был… он был как свет в темноте. Единственный свет. Я держался за него. Щенок перекочевал в руки Альи и тут же начал её облизывать — пальцы, запястья, подбородок, нос. Язычок у него был маленьким, тёплым, шершавым. Он облизывал её с такой тщательностью, с такой любовью, как будто знал её всю жизнь. — Он рыжий, — прошептала Алья, чувствуя, как маленькое тельце дрожит от радости. — Почему рыжий? — Потому что белый — это цвет больницы, — ответил Джихан, глядя на неё. Черный — Цвет страха. Цвет смерти. А рыжий — это цвет жизни. Цвет заката. Цвет твоих волос, когда на них падает солнце. Цвет надежды. Алья прижала щенка к груди и почувствовала, как его сердечко бьётся — быстро-быстро, как у птицы. Тёплое, живое, такое уязвимое. — Как её зовут? — спросила она, гладя щенка по мягкой шёрстке. — Жасмин, — сказал Джихан, и в его голосе появилась та теплота, которая появляется, когда произносишь имя самого дорогого. — В честь твоего запаха. Потому что когда ты рядом — я чувствую только его. Он мой дом. Моя память. Моя надежда. — Жасмин, — повторила Алья, и это имя показалось ей самым красивым на свете. — Здравствуй, Жасмин. Я — твоя мама. А это — твой папа. И мы тебя очень любим. Она почувствовала, как слёзы текут по щекам — не горькие, а светлые, очищающие. Она плакала от счастья. От того, что он вспомнил. От того, что он рядом. От того, что он подарил ей не просто собаку — он подарил ей частичку детства, которого у неё не было. — Спасибо, — прошептала она, глядя на Джихана сквозь слёзы. — Спасибо тебе за это. За то, что вспомнил. За то, что ты есть. За то, что ты мой. — Я всегда буду твоим, — ответил он, и его рука легла поверх её руки, гладящей щенка. — Даже если память никогда не вернётся. Даже если я никогда не вспомню всё. Я буду твоим. Всегда. Они обнялись — осторожно, боясь повредить швы, боясь причинить боль. Жасмин тихонько пискнула, зажатая между ними, но не сопротивлялась — наоборот, свернулась калачиком и засопела. — Она маленькая, — сказала Алья. — Такая маленькая. И такая смелая. — Как ты, — улыбнулся Джихан. Дверь открылась. — Алья-ханым? — раздался голос — тот самый, который Джихан уже начал ненавидеть. Джихан замер. Его лицо, только что расслабленное и почти счастливое, мгновенно окаменело. Он повернулся к двери, и в его глазах зажглись недобрые огоньки. На пороге стоял Джамиль — в белом халате, с неизменной папкой в руках, с идеально зачёсанными назад волосами и с той самой вежливой, но чересчур тщательной улыбкой, которая не касалась глаз. — Доктор, — сказал Джихан, и его голос был холодным, как лёд. — Мы уже видели вас. Вы делали перевязку. — Да, — кивнул Джамиль, входя в палату и закрывая за собой дверь. — Но я забыл взять образцы на анализ. Мне нужно сделать забор крови. Это важно для контроля состояния пациентки. — Забыли? — переспросил Джихан, и в его голосе появилась насмешка. — Вы — врач. Как можно забыть взять анализы? — Джихан, — начала Алья, но он перебил её. — Нет, — сказал он, вставая и загораживая собой кровать. — Мы уже проходили это сегодня. Вы пришли, сделали перевязку, осмотрели её, сказали, что всё хорошо. А теперь вы приходите снова. С забытыми анализами. — Это стандартная процедура, — ответил Джамиль, не отводя взгляда от Альи. — После операции нужно следить за уровнем гемоглобина и лейкоцитов. Чтобы исключить внутреннее кровотечение или сепсис. — И вы не могли взять анализы утром? — спросил Джихан, и его голос стал ещё холоднее. — Я… отвлёкся, — сказал Джамиль, и в его голосе появились нотки неловкости. — У меня было много пациентов. Я просто забыл. — Забыли, — повторил Джихан, и в этом слове было столько презрения, что Алья невольно вздрогнула. — Вы забыли про анализы пациентки, которая находится в критическом состоянии. Вы забыли про женщину, которая чуть не умерла. Вы забыли про ребёнка, который может не родиться, если что-то пойдёт не так. — Джихан, — снова попыталась вмешаться Алья. — Он же сказал, что отвлёкся. Врачи тоже люди. У них много работы. — Врачи не имеют права отвлекаться на таких пациентах, — отрезал Джихан, не поворачиваясь к ней. — Не на тебе. — Я понимаю ваше беспокойство, — сказал Джамиль, и его голос стал мягче, примирительнее. — Но анализы действительно необходимы. Без них я не смогу контролировать её состояние. — Тогда берите, — сказал Джихан, отступая на шаг, но не садясь. — Но я останусь. И я буду смотреть. — Конечно, — ответил Джамиль, подходя к кровати. Он достал из папки пробирки, жгут, спиртовые салфетки. Начал готовиться к забору крови — профессионально, аккуратно, но Джихан чувствовал, как напряжены его движения. Слишком быстрые. Слишком нервные. — Вы давно работаете врачом? — спросил Джихан, не отводя взгляда. — Достаточно, — ответил Джамиль, не поднимая глаз. — Достаточно — это сколько? — Пятнадцать лет, — ответил Джамиль, накладывая жгут на руку Альи. — И за пятнадцать лет вы ни разу не забывали взять анализы у пациентки в критическом состоянии? — спросил Джихан, и в его голосе появилась насмешка. Джамиль промолчал. Он взял кровь из вены — быстро, умело, почти незаметно. Алья даже не вздрогнула. — Всё готово, — сказал Джамиль, убирая пробирки в папку. — Результаты будут завтра. — Завтра, — повторил Джихан. — Ещё один визит. Ещё одна причина прийти. — Джихан, — сказала Алья, и в её голосе появилось раздражение. — Хватит. — Нет, не хватит, — ответил Джихан, глядя на Джамиля. — Я хочу знать, почему вы так часто приходите. Почему вы так пристально смотрите на мою жену. Почему вы задаёте ей странные вопросы. — Я не задаю странных вопросов, — сказал Джамиль, и его голос стал твёрже. — Джихан! — воскликнула Алья. Джамиль посмотрел на него долгим взглядом. — Я понимаю ваше беспокойство, — сказал он. — Но поверьте, я здесь только для того, чтобы помочь вашей жене и вашему ребёнку. — Посмотрим, — ответил Джихан. Джамиль кивнул и вышел. Джихан смотрел ему вслед, и его рука сжалась в кулак. «Я буду следить за тобой, — подумал он. — Кто бы ты ни был. И если ты причинишь ей боль — ты умрёшь». Он вернулся к кровати и сел рядом с Альей. — Не нравится он мне, — сказал он, беря её за руку. — Слишком много внимания. Слишком много визитов. — Ты ревнуешь, — улыбнулась Алья, и в её голосе появились нотки лукавства. — Нет, — ответил он, но в его голосе не было уверенности. — Я просто не доверяю людям, которые слишком много улыбаются. — Он врач, — пожала плечами Алья. — Ему положено улыбаться. — Ему положено лечить, — ответил Джихан. — А не ходить к моей жене два раза в день с забытыми анализами. Алья рассмеялась. — Ты ревнуешь, — повторила она. — Это значит что я тебе не безразлична. — Ты мне больше чем не безразлична, — ответил он, и его лицо стало серьёзным. — Ты — моя жизнь. И я не позволю никому — даже врачу — смотреть на тебя так, будто он имеет на тебя право. — Он не имеет, — сказала Алья, и её пальцы сжали его руку. — Только ты. Всегда только ты. Джихан наклонился и поцеловал её в лоб. Жасмин, свернувшись калачиком на груди Альи, засопела. Джихан смотрел на эту картину — на жену, на щенка, на спокойное лицо — и чувствовал, как внутри него разливается тепло. --- Дениз проснулся от того, что услышал голоса в коридоре. Он сел на кровати, протирая глаза кулачками, и прислушался. Пакизе разговаривала с кем-то по телефону — тихо, чтобы его не разбудить. — Пакизе! — крикнул он. — Мы поедем к маме? Пакизе заглянула в комнату. Её волосы были собраны в хвост, а на лице сияла улыбка. — Да, Дениз. Собирайся. Я заказала машину. И цветы уже в холле — самые свежие, самые душистые. Дениз спрыгнул с кровати и бросился умываться — так быстро, как только мог. Он хотел успеть в больницу до того, как мама ляжет спать. Он соскучился. Очень сильно. Через час они уже ехали в машине. Дениз сидел на заднем сиденье, прижимая к груди букет жасмина — такой же, как в прошлый раз, — и рисунки, которые нарисовал вчера вечером. На одном был дом с большой крышей и дымом из трубы. На другом — мама с улыбкой до ушей. На третьем — Диджле в животике, с бантиком на голове. На четвёртом — кот, которого он хотел, но которого у них пока не было. — Пакизе, а мама поправится? — спросил он, глядя в окно. — Поправится, — ответила девушка. — Обязательно. — А папа говорил, что скоро приедет. Он вчера не приехал. Опять работа. — Джихан-бей очень занят, — мягко сказала Пакизе. — Но тебя любит. — Я знаю, — вздохнул Дениз. — Но всё равно скучаю. В больнице они поднялись на второй этаж, прошли по длинному коридору — мимо медсестёр, мимо других палат, мимо запаха лекарств, который Дениз не любил. Пакизе постучалась в дверь. — Войдите, — раздался голос Альи. Дениз вошёл первым и замер. Мама сидела на кровати, улыбалась, а на её коленях… на её коленях лежал маленький рыжий пушистый комочек. Комочек был живым. Он дышал. Он спал. И он был… собакой. — Мама, — прошептал Дениз, не веря своим глазам. — У тебя… у тебя собака? — Здравствуй, мой хороший, — улыбнулась Алья. — Это Жасмин. Папа принёс. Это подарок. Дениз забыл о цветах. Он забыл о рисунках. Он забыл обо всём на свете. Он медленно, очень медленно, как будто боясь спугнуть чудо, подошёл к кровати и протянул руку. Щенок открыл глаза — чёрные, блестящие — и посмотрел на него. Потом чихнул — забавно, тоненько — и лизнул палец. — Он меня лизнул! — закричал Дениз, и его голос сорвался на радостный визг. — Мама, он меня лизнул! Он меня любит! — Это девочка, — поправила Алья, смеясь. — Она. — Она меня лизнула! Пакизе, ты видела? Она меня лизнула! Она меня любит! — Видела, Дениз, — улыбнулась Пакизе. Жасмин, привлечённая громким голосом, навострила уши, потом начала радостно вилять хвостом — так сильно, что её маленькое тельце ходило ходуном. — Какая она красивая, — прошептал Дениз, осторожно гладя щенка по шёрстке. — Рыжая-рыжая. Как лисичка из сказки. И уши длинные. И нос мокрый. И глаза как пуговки. — Она пудель, — сказала Алья. — Той-пудель. — Пудель, — повторил Дениз, пробуя слово на вкус. — Пу-дель. Смешное слово. Но Жасмин — красивое имя. Как мамины цветы. — Правда? — улыбнулась Алья. — Правда, — серьёзно кивнул Дениз. — А можно я её подержу? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Я очень осторожно. — Можно, — ответила Алья, передавая щенка сыну. — Только поддерживай головку. Она ещё маленькая. Дениз взял Жасмин обеими руками — так бережно, как будто держал хрустальную вазу, которую ни в коем случае нельзя разбить. Щенок посмотрел на него снизу вверх, чихнул прямо в лицо и лизнул в нос. — Она меня поцеловала! — закричал Дениз, и его счастье, казалось, не имело границ. — В нос! Теперь у меня есть сестра! Нет, у меня есть собака! То есть у нас есть собака! Семейная! — Семейная, — улыбнулась Алья. — Я буду с ней гулять, — затараторил Дениз, уже строя планы на будущее. — Каждое утро. И каждый вечер. Я буду её кормить. Я буду учить её командам. Сидеть! Лежать! Голос! Дай лапу! Он поднёс Жасмин к своему лицу, заглянул ей в глаза и прошептал с такой серьёзностью, что Пакизе невольно улыбнулась: — Я буду тебя защищать, Жасмин. Ты маленькая, а я уже большой. Я никому не дам тебя в обиду. Даже папе. Даже врачам. Даже медсёстрам с большими иголками. Жасмин тявкнула — тоненько, радостно — и лизнула его в подбородок. Дениз засмеялся — звонко, заливисто, запрокинув голову. — Мама, она со мной разговаривает! — крикнул он. — Она говорит, что я ей нравлюсь! Она говорит, что я её брат! — Ты её брат, — сказала Алья, и её голос дрогнул от счастья. — Самый лучший брат на свете. Они сидели так долго — мама, сын и маленький рыжий щенок. Дениз рассказывал Жасмин о школе, о футболе, о Диджле, которая скоро родится, о том, как они будут вместе играть, гулять и есть мороженое. Жасмин слушала — наклонив голову то в одну сторону, то в другую, — и иногда тявкала, как будто соглашалась. — Мама, — сказал Дениз, когда солнце за окном начало клониться к закату. — А когда ты выздоровеешь, мы возьмём Жасмин домой? Насовсем? — Насовсем, — ответила Алья. — Она будет жить с нами. В нашем доме. В нашей семье. — И Диджле будет с ней играть, — добавил Дениз. — Я научу Диджле играть с Жасмин. Они будут лучшими подружками. — Будут, — улыбнулась Алья. Дениз зевнул, прижимая к себе спящую Жасмин, и закрыл глаза. — Спасибо папе, — прошептал он, уже засыпая. — Спасибо за Жасмин. Она самая лучшая. После тебя. Алья смотрела на сына, на щенка, на свои руки, лежащие на одеяле, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. --- Кайя подъехал к офису на своей машине. Он не спал уже несколько дней. Бессонница мучила его с той самой ночи, когда Алья лежала в реанимации, когда Джихан стоял на коленях у стеклянной стены и молился всем богам, которых не знал. Кайя тогда сидел в коридоре, сжимая в руках остывший кофе, и смотрел на брата. На его дрожащие плечи. На его лицо — бледное, серое, как у мертвеца. «Если она умрёт, — думал тогда Кайя, — он не выживет. Он уже однажды потерял память. Если потеряет ещё и её — он просто исчезнет. Растворится. Перестанет быть». С тех пор он не мог спать. Каждую ночь он лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как за стеной Джихан ходит из угла в угол, не находя покоя. Каждую ночь он слышал, как брат разговаривает сам с собой — тихо, отрывисто, как будто с кем-то спорит. Каждую ночь он вставал, шёл на кухню, наливал себе воды и сидел в темноте, глядя на звёзды за окном. Он чувствовал, что что-то надвигается. Какое-то напряжение, которое сжимало грудь, не давало дышать, не давало расслабиться. Будто кто-то натягивал тетиву, и стрела вот-вот сорвётся. Будто сама судьба замерла в ожидании. Сегодня он проснулся с тяжёлой головой и тошнотой. Выпил кофе — не помогло. Выпил второй — только хуже стало. Руки дрожали, и он не мог понять, от чего — от недосыпа, от страха или от чего-то ещё, что пряталось глубоко внутри. — Тебе не надо ехать в офис, — сказала Наре, когда он надевал пиджак. Она стояла в дверях спальни, держа на руках Гюнеша, и смотрела на него встревоженно. Глаза её были большими, тёмными, полными той тихой паники, которая появляется, когда чувствуешь беду, но не можешь её объяснить. — Отдохни. Выспись. Всё подождёт. — Не поможет, — ответил он, целуя её в лоб, а потом Гюнеша в макушку — малыш пах молоком и сном. — Джихан в больнице. Кто-то должен быть в офисе. — Ты не обязан всё тащить на себе. — Обязан, — сказал он и вышел, не оглядываясь. В машине он включил радио, но звук раздражал. Выключил. Стало тихо — только двигатель гудел, да ветер свистел за окном. Он смотрел на улицы Мардина, на дома, на деревья, на людей, идущих по своим делам. Обычные люди. Обычные дни. Обычная жизнь. Почему же ему казалось, что сегодня всё пойдёт не так? Он подъехал к офису, припарковался на своём месте. Вышел из машины — солнечный свет ударил в глаза, заставил зажмуриться. На секунду показалось, что кто-то смотрит на него. Он оглянулся — никого. Только охранник у входа, который приподнял фуражку в знак приветствия. — Доброе утро, Кайя-бей, — сказал охранник. — Доброе, — кивнул Кайя, проходя внутрь. В вестибюле было прохладно и тихо. Секретарши за стойкой приветливо улыбнулись, но он едва кивнул им — мысли были где-то далеко. Он прошёл к лифту, нажал кнопку. Ждал. Лифт не ехал — сломался, что ли. Он вздохнул и пошёл пешком. На втором этаже его встретил запах кофе — кто-то из сотрудников заварил свежий. Кайя прошёл по коридору, где висели фотографии из жизни компании — первые контракты, первые клиенты, первые победы. Он остановился на секунду у одного из снимков: Джихан, он и Шахин стоят перед офисом, ещё молодыми, ещё полными сил. Джихан улыбается — той улыбкой, которую Кайя не видел уже много лет. Открытой, мальчишеской, беззаботной. «Куда всё уходит? — подумал он. — Время. Силы. Люди». Он покачал головой и пошёл дальше. Коридор был длинным, с высокими потолками и большими окнами, выходившими на улицу. Солнце светило ярко, заливая всё вокруг золотистым светом. Пылинки танцевали в воздухе. Где-то вдалеке играла музыка — кто-то из секретарш включил радио. Кайя подошёл к двери своего кабинета. На мгновение задержал руку на ручке. Что-то было не так. Что-то в воздухе. Он прислушался — тишина. Обычная, офисная тишина. Ничего подозрительного. «Ты просто устал, — сказал он себе. — Тебе нужно отдохнуть. Выпить ещё кофе. Поговорить с кем-нибудь. Всё нормально». Он повернул ручку и открыл дверь. И в этот момент мир взорвался. Сначала была вспышка — белая, ослепительная, как удар молнии прямо перед глазами. Она была такой яркой, что, казалось, пронзила его насквозь, выжгла всё внутри. Он увидел свои собственные кости — на долю секунды, как на рентгене. Увидел, как тень его руки отпечаталась на стене. Потом — грохот. Не просто звук, а физическая волна, которая ударила в грудь, в голову, в уши. Она была такой сильной, что он почувствовал, как его внутренности сжимаются, как лёгкие опорожняются, как сердце пропускает удар. Стекло в окнах рассыпалось тысячами осколков, и каждый осколок блеснул в воздухе, как маленькая звезда, падающая с неба. Потом — боль. Острая, режущая боль в плече, в ноге, в голове. Будто кто-то вонзил в него раскалённые иглы. Будто тысячи ножей врезались в его тело одновременно. Он хотел закричать, но не смог — горло сжалось, голос исчез. Потом — темнота. Он не помнил, как упал. Не помнил, как ударился головой о пол. Не помнил, как кровь потекла по лицу — тёплая, липкая, пахнущая железом. Не помнил, как вбежали охранники — их крики доносились откуда-то издалека, как через толщу воды. Не помнил, как кричала секретарша — её голос был высоким, пронзительным, похожим на сирену. Не помнил, как вызывали скорую. Он помнил только огонь. Чёрный, жирный, лижущий стены, потолок, мебель. И запах — ужасный запах гари, который въедался в ноздри, в горло, в лёгкие. Запах смерти. Он открыл глаза на минуту, когда его выносили из здания. Небо было синим, чистым, без единого облачка. И пахло гарью — острой, едкой, въедающейся в ноздри. Кто-то нёс его — двое мужчин, он чувствовал их руки под спиной, под ногами. Они что-то кричали, но слова не различались — только звуки, только шум, только звон в ушах. — Джихан… — прошептал он, и голос не слушался. — Скажите Джихану… Он потерял сознание. --- Джихан сидел у постели Альи, держал её за руку, и они вместе смотрели на спящую Жасмин. Щенок положив голову на лапки, и тихонько посапывал, иногда вздрагивая во сне и перебирая лапками — наверное, ей снилось что-то хорошее. Что-то с костями и игрушками. Он смотрел на неё и чувствовал покой. Впервые за долгое время — покой. Не тот, который приходит от бездействия, а тот, который приходит от осознания, что всё хорошо. Что она рядом. Что она жива. Что Диджле внутри неё толкается, давая знать, что она тоже здесь, она тоже ждёт. Телефон завибрировал. Джихан взглянул на экран — Шахин. Что-то в этом имени, высветившемся на дисплее, заставило его внутренности сжаться. Будто холодная рука сжала сердце. Будто кто-то выключил свет. — Что? — спросил он, выходя в коридор. — Взрыв, — голос Шахина был чужим — севшим, дрожащим, как у человека, который только что видел смерть и не может забыть её лицо. — В офисе. Кабинет Кайи. Он… он был там. Джихан, он был внутри. Джихан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Стены коридора поплыли, закачались, как в качку. Он прислонился к стене, чувствуя под пальцами холодный кафель, и понял, что если не сделает это — упадёт. — Кайя… он жив? — спросил он, и его голос был чужим — спокойным, ледяным, как у человека, который замерзает заживо. — Ты слышишь меня, Шахин? Он жив? — Жив, — ответил Шахин, и в его голосе появилась надежда — хрупкая, как первый лёд на луже. — Скорая уже в больнице. Его везут в операционную. Джихан, ты должен приехать. — Я уже в больнице, — сказал Джихан, и его ноги сами понесли его по коридору. — В какой он палате? Я сейчас спущусь. — В реанимации. Сразу как войдёшь — налево. Джихан, он… — Шахин замолчал, и в этом молчании было столько ужаса, что у Джихана перехватило дыхание. — Что? — крикнул он. — Говори! — У него голова, — наконец выдавил Шахин. — Кровь. Много крови. И плечо — осколки. Врачи сказали… врачи сказали, что если бы осколок прошёл на сантиметр глубже… Он не договорил. — Я понял, — сказал Джихан и отключил телефон. Он стоял в коридоре, сжимая телефон в руке, и смотрел на дверь палаты, где осталась Алья с Жасмин. Ему хотелось войти. Хотелось обнять её, прижаться к ней, почувствовать её тепло. Но он не мог. Не мог показать ей свой страх. Не мог показать ей свои трясущиеся руки. Не мог показать ей своё побелевшее лицо. — Пакизе, — позвал он девушку, которая ждала в коридоре, листая журнал и поправляя выбившуюся прядь волос. — Посидите с Альей. Мне нужно отлучиться. Срочно. — Что-то случилось? — спросила Пакизе, и её глаза расширились. — Случилось, — ответил Джихан и пошёл по коридору. Он бежал. Не шёл — бежал, отталкиваясь от стен, не замечая ни медсестёр, ни пациентов, ни охранников. Бежал, как когда-то, в ту ночь, когда Наре закричала в телефон: «Алью ранили!» Бежал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как лёгкие горят, как ноги становятся ватными. «Только не Кайя, — повторял он про себя. — Только не он. Он — моя опора. Он — мой брат. Он — моя семья. Я не вынесу, если с ним что-то случится. Я не вынесу». --- Скорая помощь уже стояла у входа. Красные огни мигали, сирена выла, люди в оранжевых жилетах суетились вокруг. Из машины выгружали носилки. Джихан увидел Кайю. Он был бледным — бледнее, чем когда-либо. Бледнее, чем Алья в реанимации. Бледнее, чем он сам после аварии. Лицо его было серым, как пепел, как утренний туман над кладбищем. Глаза закрыты, губы потрескались, на лбу — капли пота. Голова его была замотана бинтами, и на бинтах проступала кровь — яркая, алая, ужасная. Плечо тоже было забинтовано — повязка пропиталась кровью насквозь, и она капала на белые простыни, оставляя тёмные, страшные пятна. Нога — тоже. Осколки. Стекло. Взрыв. Джихану показалось, что время остановилось. Каждая секунда растянулась в вечность. Он видел, как носилки плывут мимо него, как люди в белых халатах говорят что-то, но он не слышал их. Он слышал только своё сердце — и шум крови в ушах. — Кайя! — крикнул он, бросаясь к брату. — Нельзя! — медсестра преградила ему путь, выставив руку — худую, но сильную. — У него травма головы. Нельзя его трясти. Нельзя дёргать. У него может быть сотрясение, кровоизлияние. Вы сделаете только хуже. — Я не буду трясти, — сказал Джихан, и его голос был почти умоляющим — таким, каким он не говорил никогда. — Я просто… я должен быть рядом. Пожалуйста. Я не буду мешать. Медсестра посмотрела на него — на его лицо, бледное, с красными глазами, на его руки, дрожащие, на его плечи, опустившиеся под тяжестью страха. И, наверное, увидела в нём не Джихана Альбору — человека, которого боятся враги, — а просто мужчину, который боится за брата. — Идите, — сказала она. — Но тихо. И не мешайте врачам. Джихан пошёл за носилками до дверей реанимации. Когда Кайю закатили внутрь, Джихан остался стоять у дверей, прижавшись лбом к холодной стене. Точно так же, как стоял несколько дней назад, когда Алья была на операционном столе. Точно так же, как стоял много лет назад, когда его отец истекал кровью у него на руках. Та же поза. Тот же страх. Та же беспомощность. «Не дай ему умереть, — прошептал он. — Пожалуйста. Я не вынесу ещё одной потери. Я не вынесу». Он не знал, к кому обращается. К Богу, которого не помнил. К судьбе, в которую не верил. К самому себе, в котором сомневался. Но он шептал. И ждал. --- В коридоре собрались все. Садыкат сидела на стуле, сложив руки на коленях. Её лицо было каменным — ни страха, ни надежды, ни боли. Только ожидание. Но Джихан видел, как дрожат её пальцы, как побелели костяшки, как она сжимает край шали. Она боялась. Боялась так же, как боялась, когда его отца хоронили. Боялась так же, как боялась, когда он лежал в коме. Наре стояла у стены, прижимаясь к Шахину, и её глаза были красными от слёз. Она плакала тихо, без звука — только плечи дрожали, и изредка вырывался всхлип, который она тут же зажимала ладонью. Шахин обнимал её, гладил по спине круговыми движениями, но и сам был бледен, на его скулах ходили желваки. Джихан стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и смотрел на дверь операционной. Его лицо было пустым — ни страха, ни надежды, ни боли. Только ожидание. Только тишина. Только сжатые кулаки, в которых он прятал всё, что не мог показать. — Он выживет, — сказала Садыкат, и её голос был твёрдым, как камень. — Он сильный. Как все Альбора. — Как ты, — ответил Джихан, не глядя на неё. — Как вы оба, — добавил Шахин. Дверь открылась. Вышел врач — молодой, усталый, с окровавленными перчатками. Его лицо было бледным, на лбу блестели капельки пота. Он снял маску, провёл рукой по волосам, и все увидели, как дрожат его пальцы. — Кайя Альбора? — спросил он, оглядывая присутствующих. — Мой сын, — ответила Садыкат, поднимаясь. — Что с ним? — Состояние средней тяжести, — сказал врач, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — У него лёгкая контузия, несколько порезов от стекла. Осколки застряли в плече и в ноге — стекло, куски дерева. Мы извлекли их, остановили кровотечение. Черепно-мозговой травмы нет. Он будет жить. — Слава Аллаху, — прошептала Садыкат, и её плечи опустились, как будто с них сняли огромный груз. — Но… — добавил врач, и в его голосе появились нотки осторожности, — ему нужно будет восстанавливаться. Несколько недель. Может быть, месяц. Но он будет жить. — Можно его увидеть? — спросил Джихан, и его голос был ровным, спокойным, но внутри всё дрожало. — Через час, когда его переведут в палату, — ответил врач. — Сейчас он спит. Ему нужен покой. Джихан кивнул и отошёл к окну. --- Кайя лежал в палате, бледный, с бинтами на голове, на плече, на ноге. Глаза его были открыты, но он смотрел в потолок, не мигая. Рядом пищали аппараты, капала капельница. Пахло лекарствами, йодом и чем-то ещё — чем-то сладковатым, похожим на страх. Джихан вошёл тихо, стараясь не шуметь. Сегодня на стул у кровати. Долго молчал, глядя на брата. — Ты как? — спросил наконец. — Жить буду, — ответил Кайя, и в его голосе появились слабые нотки юмора. — Говорят, красивее стал. Шрамы будут. — Ты и так был страшный, — усмехнулся Джихан, и это была первая усмешка за этот долгий, страшный день. — Сам такой, — огрызнулся Кайя, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Они посмотрели друг на друга — и оба рассмеялись. Устало, через силу, но это был смех. Смех сквозь боль, сквозь страх, сквозь всё. Смех, который говорил: «Мы живы. Мы вместе. Мы справимся». Джихан наклонился и обнял брата — осторожно, боясь задеть раны. — Не смей больше так делать, — сказал он, и его голос дрогнул. — Постараюсь, — ответил Кайя, и его рука — здоровая, левая — легла на плечо Джихана. — Я серьёзно. — Я тоже. — Ты мне нужен. — Знаю. Они помолчали. — Кто это сделал? — спросил Кайя, и его голос стал жёстким. — Болгары, — ответил Джихан, и его лицо окаменело. — Мы найдём их. Я обещаю. — Найди, — сказал Кайя. — И убей. — Обязательно. Джихан встал, подошёл к окну. За стеклом опускался вечер — небо окрашивалось в глубокие оттенки фиолетового и тёмно-синего. Где-то вдалеке зажглась первая звезда. — Ты должен быть осторожен, — сказал Кайя, глядя на брата. — Они уже пытались убить Алью. Теперь они пытаются убить всех, кто тебе дорог. — Я знаю, — ответил Джихан, не оборачиваясь. — Не рискуй понапрасну. — Не буду. — Обещай. Джихан повернулся и посмотрел на брата. — Обещаю. Кайя кивнул и закрыл глаза. — Иди, — сказал он. — К Алье. Она ждёт. — А ты? — Я посплю. Врачи сказали, что мне нужен покой. Джихан кивнул, подошёл, похлопал брата по здоровому плечу и вышел. --- Босс сидел в своём кабинете, просматривая отчёты. Его пальцы — старые, узловатые, с выступающими венами, которые помнили столько смертей, что их не счесть, — бегали по страницам, но мысли были далеко. В Мардине. У постели Альи. Он думал о том, как она выглядит — бледная, худая, с тёмными кругами под глазами, с капельницами, влитыми в тонкие руки. Думал о том, как она улыбалась, когда была маленькой — он видел её всего несколько раз, издалека, не смея подойти, не смея прикоснуться, не смея сказать: «Я твой отец». Она была такой крошечной тогда. Лет пяти, наверное. Бегала по двору того убогого дома, где жила с матерью — с Фикрие. Она смеялась — звонко, заливисто, запрокинув голову. И в этом смехе было столько жизни, столько надежды, столько будущего, которого у него самого никогда не было. «Она похожа на меня, — думал он тогда». Он хотел подойти. Хотел взять её на руки. Хотел сказать: «Я твой папа. Я буду тебя защищать». Но не мог. Потому что его мир был миром крови и смерти. Потому что если бы враги узнали о ней... Телефон на столе завибрировал. Босс посмотрел на экран — Джамиль. Внутренности сжались. Джамиль не звонил просто так. Если он звонил — значит, случилось что-то важное. Что-то страшное. Что-то, что нельзя было сказать в сообщении. — Да, — сказал он, принимая звонок. — Отец, — голос Джамиля был чужим — севшим, дрожащим, как у человека, который только что видел смерть и не может забыть её лицо. — В офисе Альборы взрыв. Кайя Альбора в больнице. В средней тяжести, но жив. — Кто? — спросил босс, и его голос был ледяным — таким холодным, что, казалось, воздух в комнате замерзал. — Свои же. Люди Михаила. — ответил Джамиль, и в его голосе появилась горечь. — Михаил, — повторил босс, и это имя прозвучало как приговор, как удар колокола, как первый залп на похоронах. — Он хочет спровоцировать войну между вами и Альбора, — сказал Джамиль. — Чтобы вы уничтожили друг друга. А он… он заберёт всё. Власть. Деньги. Людей. Всё, что вы строили годами. — Откуда ты знаешь? — спросил босс, и его пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки. — У меня есть информаторы среди его людей, — ответил Джамиль. — Они говорят, что Михаил давно готовит переворот. Ему не нужны вы. Он хочет сам быть на вершине. Босс встал. Глаза загорелись тем огнём, который его люди видели только раз — много лет назад, когда он уничтожил целый клан за одну ночь, когда кровь текла по улицам, когда небо было красным от пожаров. — Готовь самолёт, — сказал он. — Я лечу в Мардин. — Но, отец, — начал Джамиль, и в его голосе появились нотки сомнения. — Там опасно. Михаил может узнать. Его люди везде. Если он поймёт, что вы знаете… — Пусть узнает, — перебил босс, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я не боюсь его. Он — ничтожество. Крыса, которая решила, что может стать львом. — Отец… — снова попытался Джамиль. — Не спорь, — отрезал босс. — Я должен быть рядом. Даже если она никогда не узнает. — Она? — переспросил Джамиль, и в его голосе появилось любопытство. — Вы говорите об Алье Альбора? Босс молчал. — Я видел её, отец, — сказал Джамиль, и его голос стал тише, почти задумчивым. — Она… она очень похожа на вас. Те же глаза. Та же упрямая складка между бровями. Та же… сила. — Не смей, — прошептал босс, и в его голосе появился страх — тот самый, который он никогда не показывал. — Не смей даже думать об этом. — Я не знаю, кто она вам, — сказал Джамиль. — И, наверное, не узнаю никогда. Но я вижу, как вы на неё смотрите. Как вы заботитесь о ней. Как вы послали меня её охранять. И я… я понимаю. Не всё. Но достаточно. — Джамиль, — голос босса стал жёстче. — Забудь. Это не твоё дело. — Я уже забыл, — ответил Джамиль. — Но будьте осторожны, отец. Она — слабость. А слабость убивает. Он отключился. Босс стоял у окна, сжимая телефон в руке, и смотрел на огни Стамбула. На миллион огней, миллион жизней, миллион тайн. Где-то там, в Мардине, в больнице, лежала его дочь. «Я еду к тебе, — подумал он. — Я не могу потерять ещё одного ребёнка». Он набрал номер Михаила. — Михаил, — сказал он, когда тот ответил. — Приезжай в особняк. Через час. — Что-то случилось? — спросил Михаил, и в его голосе появилась настороженность. — Приезжай, — повторил босс и отключился. --- Михаил вошёл в кабинет, сопровождаемый двумя своими людьми. Они были здоровенными, с бычьими шеями и холодными глазами, одетыми в чёрные костюмы. За ними следовали ещё четверо — охрана самого Михаила. — Вы звали, босс? — спросил Михаил, и в его голосе чувствовалась фальшивая почтительность, которую босс научился распознавать много лет назад. Босс сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на них. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Таким спокойным, что у Михаила по спине побежали мурашки. — Я знаю, — сказал босс. — Что вы знаете? — спросил Михаил, и его глаза сузились. — Всё, — ответил босс. — Взрыв в офисе Альборы. Твоя работа. Михаил побледнел. Его рука дрогнула, и он сделал шаг назад. — Я не понимаю, о чём вы… — Не лги мне, — перебил босс, и его голос стал громче. — Я знаю всё. Ты хотел спровоцировать войну между мной и Альбора. Ты хотел, чтобы мы уничтожили друг друга. — Это ложь! — крикнул Михаил, но в его голосе не было уверенности. — Кто вам сказал? Ваш шпион? Ваш информатор? Они врут! — Джамиль не врёт, — сказал босс, и в его голосе появилась сталь. — Он мой сын. Он не предаст меня. Михаил замер. Его лицо стало белым, как полотно. — Джамиль… — прошептал он. — Он… он… — Он был в Мардине, — сказал босс. — Он видел всё. Он знает всё. И он рассказал мне. — Это не я, — прошептал Михаил, пятясь к выходу. — Это мои люди. Они действовали без моего ведома. Я прикажу их наказать. Я… — Ты — крыса, — сказал босс, и в его голосе появилась тихая, леденящая душу ярость. — Ты предал меня. Ты предал наш клан. Ты предал всех, кто в тебя верил. — Босс, пожалуйста… — начал Михаил, и его голос дрожал. — Ты больше не входишь в мой клан, — сказал босс, поднимаясь. — Я изгоняю тебя. И всех, кто с тобой. Михаил отшатнулся, как от удара. Его люди замерли, не зная, что делать. — Забирайте свои вещи, — продолжал босс. — И убирайтесь. Сегодня же. Если я увижу кого-то из вас завтра — я убью его своими руками. — Вы не можете так поступить, — прошептал Михаил. — Я столько лет служил вам. Я… — Ты служил себе, — перебил босс. — Убирайся. Михаил повернулся и вышел, шатаясь. Его люди последовали за ним. В коридоре он остановился, обернулся и посмотрел на босса с ненавистью — такой сильной, что, казалось, воздух вокруг загорелся. — Ты пожалеешь об этом, — прошептал он. — Я уничтожу тебя. И твою дочь. И всю твою семью. Клянусь. Босс не ответил. Он смотрел на него, и на его лице не было ни страха, ни гнева — только усталость. — Попробуй, — сказал он. — И умри. Михаил ушёл. Через час его люди покинули особняк. Клан лишился трети своих бойцов. Но босс знал: он сделал правильно. --- Михаил сидел на заднем сиденье, сжимая кулаки. Его лицо было перекошено от ярости. — Он пожалеет, — прошептал он. — Я уничтожу его. Я уничтожу Альбора. Я уничтожу всех, кто мне дорог. — Что будем делать? — спросил один из его людей. — Найдём Альбора, — сказал Михаил. — Предложим ему союз. Враг моего врага — мой друг. — А босс? — Босс умрёт, — ответил Михаил. — Медленно. Я хочу, чтобы он страдал. Я хочу, чтобы он видел, как умирают его дети. Как горит его империя. Как рушится всё, что он строил. --- Два дня спустя. Мардин, новый особняк Особняк стоял на окраине Мардина, на холме, откуда открывался вид на весь город — на белые каменные дома, на минареты мечетей, на горы, уходящие вдаль. Он был меньше стамбульского, но более уютным — с садом, с фонтаном, с коваными воротами, которые охраняли четверо здоровенных парней. Босс подъехал к воротам в чёрном автомобиле с тонированными стёклами. — Мы на месте, — сказал шофёр. — Ждите, — ответил босс и вышел из машины. Он не взял с собой охрану. Не взял телохранителей. Он хотел быть один. Только он, и она, и этот город, который стал для неё домом. Он шёл медленно. Вокруг шумел город — люди спешили по своим делам, дети бежали в школу, продавцы выкрикивали товары. Он смотрел на них и чувствовал себя чужим. Чужим в этом городе, который должен был стать для него родным, но не стал. Он дошёл до больницы. Остановился у входа, посмотрел на высокие стены, на белые окна, на вывеску с красным крестом. Где-то там, внутри, лежала его дочь. Он вошёл внутрь. Прошёл по коридору — мимо медсестёр, мимо пациентов, мимо запаха лекарств, который преследовал его всю жизнь. Поднялся на второй этаж. Коридор был длинным, с высокими потолками и большими окнами, выходящими на улицу. Он шёл медленно, считая шаги. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Вот она. Палата номер тринадцать. Он остановился у двери, прижавшись спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле — как молот, как судьба, как приговор. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. «Ты можешь это сделать, — сказал он себе. — Ты просто посмотришь на неё. Издалека. Она не узнает. Никто не узнает». Он открыл глаза и заглянул в палату. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель он мог видеть, что происходит внутри. Видел Джихана — тот сидел на краю кровати, держал Алью за руку. Видел щенка — рыжий пудель спал у неё на коленях, свернувшись калачиком, тихонько посапывая. Видел улыбку на её лице — такую светлую, такую счастливую, что у него самого защипало в глазах. «Она счастлива, — подумал он. — С этим мужчиной. С этой собакой. С этим ребёнком, который скоро родится. У неё есть всё, чего у меня никогда не было. Семья. Любовь. Будущее». Она засмеялась — звонко, заливисто, запрокинув голову. Джихан что-то сказал, и она ответила. Они играли с щенком — водили пальцем перед его носом, а тот пытался укусить. Жасмин тявкнула, и Алья засмеялась снова. Драгон смотрел на неё — на её улыбку, на её глаза, на её руки, гладящие щенка, — и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Стены, которые он строил годами. Стены из молчания, из лжи, из крови. Стены из страха, который не давал ему подойти к ней, когда она была маленькой, когда она нуждалась в нём больше всего. «Я не достоин тебя, — думал он. — Я не достоин быть твоим отцом. Я бросил твою мать. Я бросил тебя. Я не пришёл, когда ты плакала. Не пришёл, когда тебе было больно. Не пришёл, когда ты нуждалась во мне. Я — чудовище. Я — трус». Его глаза наполнились слезами. Он не вытирал их. Пусть текут. Пусть видят. Пусть знают, что даже старые волки плачут, когда смотрят на своих детей. «Но я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, — продолжал он. — Я буду рядом. Невидимо. Как тень. Как ангел-хранитель, в которого ты не веришь. Я буду защищать тебя. От болгар. От Михаила. От всех, кто посмеет поднять на тебя руку». Он отступил от двери. Повернулся и пошёл по коридору — медленно, опираясь на трость. Его шаги были тихими, почти бесшумными. Никто не заметил, как он пришёл. Никто не заметил, как он ушёл. В машине он закрыл глаза и прошептал: — Живи, Алья. Будь счастлива. Это всё, о чём я прошу. Шофёр завёл двигатель. Чёрный автомобиль выехал с парковки и направился к новому особняку на окраине города. За окном опускалась ночь. В больнице Мардина спала его дочь. --- Дорогие читатели. Прежде всего — как вам глава? Какие эмоции и впечатления она у вас вызвала? ✨ Мне очень важно это знать. А теперь к главному. Я сейчас в разработке сюжета ближайших глав и… честно говоря, в тупике. В центре внимания — ключевая сцена для джихал. По изначальному плану должна быть ссора, потом яркий, огненный эмоциональный конфликт, а после — окончательное принятие ситуации с памятью Джихана. Но теперь я сомневаюсь. Стоит ли смягчить эти моменты? Сделать их более мягкими, тёплыми, как было в первых их ссорах, когда эта ситуация была задета лишь поверхностно? Или, наоборот, завернуть в глубокую психологию, исследуя каждую трещинку? Мой главный страх: я не смогу достаточно тщательно и правдоподобно прописать психологию этой ситуации. Боюсь провалиться в фальшь или поверхностность. И из-за этого — ступор. Мне очень нужна ваша помощь и ваше мнение. Что вам ближе? Жёсткий эмоциональный разрыв с последующим примирением? Или мягкое, почти терапевтическое погружение во внутренний мир персонажей? Скажу одно: примирение будет в любом случае, но каким оно будет — решать вам. От ваших комментариев сейчас зависит, в какую сторону пойдёт развитие событий. Пожалуйста, не молчите. Прошу прощения, если история на некоторое время будет приостановлена. 🙃