Каргополь

— Костя, ты заебал! Слова срываются с языка раньше, чем он успевает их обдумать. Тем не менее, Юра не жалеет. У него нет сил, больше нет сил подбирать выражения: кажется, будто он вода, а Костины замашки — калий. Смешать не получится — в результате реакции произойдет чертов взрыв. Костя выглядит удрученно. Юра знает, что ему нечего сказать. Юра знает, что, возможно, перегибает палку, но ему все еще не жаль. Если Уралов не может держать себя в руках, то и он не будет. Это отчаянная животная логика, но и Юра уже давно не чувствует себя человеком: не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка. Он поджимает губы, пока Костя пытается выдавить примирительное «Юр»… — Нет, не «Юр». Больше пизди, что все можно решить словами, что нужно просто поговорить! Достало, Уралов! Тебе этих разговоров, видимо, мало, нужно больше, да? Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Я не тупой, Костя. Я терпеливый. Терпеливый друг. Но это я терпеть не собираюсь.  Уралов, судя по виду, пойдет биться головой о стенку, как только Юра покинет его дом. И правильно. Татищев не переживает — а что он может с собой сделать? На то они и бессмертные воплощения городов. Косте еще жить и жить, поэтому Юра убеждает себя в том, что ему абсолютно похуй. И уходит, хлопнув дверью. Не дает возможности высказаться, объясниться, попросить прощения. Он устал это слушать. Просто устал. Губы жжет надоедливый фантом, когда он ждет посадки на рейс Екатеринбург – Челябинск. Ему хочется отмыться, хочется забыть обо всем, очиститься. Он думает об этом весь полет, слушая ТЯЖЕЛУЮ АТЛЕТИКУ и мечтая вывернуть себя наизнанку по приезде домой. Хочется бежать, бежать без оглядки. Туда, где никто не подумает искать. Ни Костя, ни Аня, ни Илья. Ни в крайнем случае Данис. А больше он, в общем-то, никому и не нужен. Юра сделает это. Ему тоже никто из них не нужен. Потому что в первую очередь от них всех он и бежит.

***

Судьба смеется над ним, намекая на то, что он неудачник. У него даже сбежать не получается. Юра сам себя ненавидит, когда, выходя из гостиницы на перекур, видит перед собой Енисейского. Поначалу он думает, что ему кажется. Что таких блядских совпадений просто не бывает. Что не могут именно они вдвоем оказаться здесь, в Каргополе (!), в эти дни. Да это, блять, просто смешно. В Челябинске цирк давно заброшен — жизнь, видимо, решила компенсировать его отсутствие в городе, отыгравшись на нем. Ладно, думает Татищев. Все лучше, чем быть сейчас там. И наступает на старые грабли первым. В качестве одолжения. — Далеко же тебя нелегкая занесла, — скалится Юра. — Что, земляки покоя не дают? — М-м, — невпечатленно тянет Руслан. В голосе Татищева очевидным образом прослеживаются его собственные едкие мотивы, и Енисейский прекрасно понимает, что его зеркалят. Неосознанно, но зеркалят. Это самая понятная животная стратегия: если есть риск, что ударят — бей первым. Только вот Руслан в своем отпуске драться не собирался. — А тебе?  Драться он не будет, но пойдет в контрнаступление.  Это очень по-детски — отвечать вопросом на вопрос. Юра хмурится, потому что понимает, что теперь любое сказанное слово может быть использовано против него. Руслан, вопреки устоявшемуся в голове образу, не выглядит так, словно грядущая перепалка принесет то самое удовольствие, с каким этот эмоциональный вампир дрючит всех на свете на собраниях и прочей лабуде.  — А у меня все прекрасно.  — Верю, Татищев. Ну вот и гуляй. Дыши свежим воздухом. Понимаю, ты слабо представляешь, что это такое, — Руслан все равно без колкостей не может. Они выводятся на языке автоматически, проступают, как арабская вязь или, если по-русски, как скоропись при написании грамот в период монастырского возрождения. Думать об этом в Каргополе кажется особенно уместным. — Нам в одну сторону, — Юра возражает так твердо, словно действительно верит в свои слова. Есть много вариантов, куда пойти. Всегда. Он без понятия, куда собирается свернуть Руслан. Да и сам, если честно, давно перестал прокладывать собственный путь.  — Ну так поменяй свои планы, я вот ради тебя стараться не планирую.  Юра хмурится. Если бы не этот комментарий, он на девяносто девять процентов уверен, действительно пошел бы по направлению в 180 градусов относительно Руслана — только чтобы не пересекаться с этой сибирской язвой. Только вот его жизненная позиция делать все вопреки никак не соотносилась с логикой и здравым смыслом.  — Ну еще чего. А я ради тебя должен?  Все это глупость. А еще глупость то, как по иронии судьбы они пересеклись в провинциальном северном городе. Таких совпадений, кажется, просто не бывает, но если подумать, то вся жизнь из них и состоит. Юра часто становился свидетелем того, как старые знакомые пересекались в автобусе по пути на учебу или работу. Он слышал от Ани, как она перлась в какой-то непонятный пермяцкий секонд-хенд, чтобы случайно увидеть, как далекие друг от друга люди удивляются встрече в таком странном месте.  Даже не воплощения городов. Тогда почему они сами не могут пересечься в странном месте среди широт необъятной России, как это делают люди в своих городах?  Руслан его игнорирует, поджигая сигарету. Юра даже забыл на эти минуты о том, что, вообще-то, тоже выходил на крыльцо покурить. Вопрос прорывается наружу, обладая силой, пробивающей танковую броню: — Почему ты здесь? — Блять, не беси меня тупыми вопросами. Наверное, потому же, почему и ты, — Руслан показательно делает затяжку, чтобы Юра допер, что с ним не хотят ничего обсуждать. Юра допер с самого начала, и его бесит такое поведение. Его в целом Руслан пиздец как бесит.  — Нет, — Юра вредничает. Он выдыхает, чтобы не сорваться, потому что поездка сюда подразумевала "духовное очищение" и все в духе подобной шизотерической дребедени. Надо терпеть. В качестве ритуала успокоения он достает и поджигает сигарету. Теперь, по крайней мере на пару минут, между ними есть что-то общее. — Меня надоумил Костя, и мы должны были ехать вместе. Вряд ли ты здесь по той же причине.  — М-м, — Руслан мычит снова, на этот раз насмешливо. Юре хочется его ударить. Зеленые глаза слепят, удостаивая, наконец, блестящим взглядом. Юра думает об их цвете, пытаясь отвлечь самого себя. Это не уральский малахит, которым он налюбовался с детства. Это не изумруд, не нефрит, не александрит. Больше всего похоже на хризолит, но глаза Руслана — не драгоценный камень, а разъедающая кислота. Неважно, что зеленый цвет ей приписала массовая культура. Потому что суть Руслана от этого не меняется. Он — язва. — И где же твой ненаглядный?  Слова тонут в звуке ветра, колышущего чужие волосы, как кроны деревьев, и обдувающего его горящие лесным пожаром уши. Юра щурится, не прерывая зрительного контакта. — Заболел.   А потом ему выдыхают дым в лицо, и строить из себя крутого больше не получается, потому что там, где есть лесной пожар, обязательно появляется смог, и кашель вырывается из подгнивших легких. — Мне вот кажется, что заболел не он, а ты, — Руслан интонационно подчеркивает последнее слово, прежде чем добить контрольным выстрелом. — Юра. Я прекрасно знаю, от чего ты пытаешься убежать. Не надо врать.  «Ничего ты не знаешь» — хочется ответить Юре, когда он смотрит в чужие глаза. Но взгляд у Енисейского такой проницательный и безапелляционный, что получается только сдаться. Татищев переводит взгляд на землю, ищет им что-то, за что можно зацепиться, но под ногами натыкается лишь на голый асфальт. Может быть, это правда очевидно для всех. Может, очевидно только для Красноярска. Факт остается фактом — Юра бегает, и бегает отчаянно.  — Ладно, не обижайся, Юр. Я понимаю тебя.  Что-то внутри дергается, когда Руслан впервые обращается к нему по имени, а не по фамилии. Безобидное «Юр», в отличие от острого «Татищев», не наполнено ядом. Юре кажется, что он впервые слышит настоящий голос Енисейского — не искаженный презрением ко всем окружающим. Он не понимает, что произошло за то время, пока они не виделись, раз Руслан говорит с ним на равных. И еще больше его интересует, о каком понимании с его стороны может идти речь. — Разве? — все, что Юра может выдохнуть после очередной затяжки. Руслан в ответ на это только глухо хмыкает, но на Татищева не смотрит. Из принципа. Стряхивает пепел и кидает окурок в рядом стоящую урну, ставя тем самым символическую точку. — Я пошел. Только Юра с этой точкой мириться не хочет, как и играть по чужим правилам. Он зеркалит: избавляется от сигареты и сокращает дистанцию, пристраиваясь рядом. Руслан, кажется, совсем не удивлен, но полувопросительный взгляд все-таки переводит. Юру напрягает такая манера. Енисейский, пожалуй, первый, с кем ему приходится общаться молчанием.  Это срабатывает. Руслан выдыхает смиренное «ладно», и Юре кажется, что в этом раунде он победил.

***

Юра, наверное, впервые так пристально вглядывается в православный храм — да вообще в любой храм в принципе. Обычно он старался не задерживать взгляд на церквях больше, чем на секунду — просто из-за атеизма и советизма. Советская глава истории до сих пор замыливала его взгляд, мешая восприятию многих вещей. В Христорождественском соборе застыл XVI век и взятие Казани Иваном Грозным. Подумать только, Юра даже не жил тогда. Неосознанно он переводит взгляд на Руслана: тот ведь и сам был основан лишь в XVII веке (мысль о том, что Красноярск старше чуть ли не на век, больно резанула по самолюбию). Енисейский рассматривал его внимательно, и спокойно-участливое выражение на его лице казалось Татищеву чем-то противоестественным, вроде неожиданной ласки от вечно пьяной матери. Была ли такой Русь? — Интересно, как здесь проходили богослужения, когда церковь только-только построили. — Че? — Юра немного не понял, в какой момент они пришли к тому, что открывать рот можно. Еще больше он не понял того, что подразумевал Руслан. — Какой же ты дилетант. В XVI-XVII веках православие, считай, находилось в упадке и состоянии нравственного разложения, особенно после Смуты, когда эпопея самозванства развязала народу руки. Вот Алексей Михайлович, например, со своими сторонниками из кружка ревнителей древнего благочестия стремился исправить ситуацию. Типа, на момент его вступления на престол уже долгое время процветала практика многоголосия и прочей херни. Богослужения велись спустя рукава. Юра, мягко говоря, опешил от подобной исторической справки. Его никогда особо не интересовало русское Средневековье или Раннее Новое Время. ХХ век — вот, что он любил больше всего, на правах города, чей расцвет пришелся именно на это время. Древность, а уж тем более вопросы религии, раньше не трогали его, а может, он сам не особо задумывался. То, что Руслан поднял подобную тему сейчас, породило в Татищеве внутреннюю смуту. Поддержать диалог или отшутиться, как делал это всегда? — Многоголосие это че? — все-таки выдал Юра, и саркастичный вздох от Руслана не заставил себя ждать. — Это когда во время богослужения несколько людей параллельно читали разные его части, чтобы сократить его длительность. — А в чем тогда смысл, если ничего непонятно? — Вот именно поэтому Алексей Михайлович и взялся за дело. А потом, блять, пришли греки-попрошайки и вшивый Никон. — Сильно же он тебе не угодил… Руслан скрещивает руки на груди, качая головой из стороны в сторону, но ничего больше не говорит. Что-то изнутри подначивает Юру вывести его на продолжение диалога: неожиданные познания Енисейского в истории русской церкви (даже если они были поверхностными, о чем Татищев судить не мог) и его оживленная реакция на тему религии порождали в душе много вопросов. Руслан совсем не выглядел человеком верующим — такого грешника, наверное, по всей Сибири не сыщешь. Но если вся его колкая натура — лишь образ, тогда… — Пойдем. Юра не успевает даже осознать, но после этой обрывающей мысль фразы Руслана прошло достаточно времени, чтобы они успели доковылять до так называемой смотровой площадки, которая по сути являлась небольшим деревянным пирсом, уходящим в воду не очень далеко от берега Онеги. Смотря на ее воды, Татищев думал о том, что они сильно отличаются от того же Миасса. На Севере природа почему-то кажется ярче и живописнее: трава настолько же зеленая, насколько зеленые глаза у Енисейского, а вода ярко-синяя, как из фантасмагорических снов. Впервые за долгое время он, кажется, чувствует умиротворение. Юра закрывает глаза, и его слух обостряется настолько, что он слышит шелест каждой травинки, всплеск каждой рыбки и даже размеренное дыхание Енисейского. Все-таки, ощущения невероятные. Невероятно странные, если быть точнее: Юра сбежал от своего лучшего друга, от своего старшего брата, и от своей… любви, которая причиняла боль веками? И в итоге смог расслабиться не с кем-то из них, а с самой страшной занозой в заднице Сибири, чье молчаливое присутствие было большей опорой, чем вся наигранная поддержка его близких. В груди что-то зашевелилось и зашелестело, а может, это он начал сходить с ума. — Надеюсь, после нашего визита это место не превратится в сибиреязвенный скотомогильник, — Юра предельно осознанно говорит «нашего» вместо «твоего». Они оба токсичны. И, кажется, впервые за долгое время он признает их схожесть в этом смысле. — И где ты здесь скот увидел посреди Онеги? Смешной такой. Лучше помолчи. Юра внутренне замирает, когда ловит себя на прорезающейся глупой улыбке. Руслан не похвалил его юмор, он его уколол, но Юра все равно начал лыбиться, как идиот. Как хорошо, что Руслан стоит к нему спиной. — Может, я не хочу, чтобы ты грустил. — Я загрустил в тот момент, когда тебя увидел. Отлично выглядишь, думаю, скоро помрешь. «Помру», — мысленно соглашается Юра. — «Но ведь и ты не лучше». Он не собирается озвучивать это вслух. Зачем трогать то, что и так всем очевидно. А если не всем, то им обоим. Не всем, потому что не всем же жить в бесконечном РЧН. А тем, кому это не свойственно, очень легко о нем забыть. И трудно понять, как ощущается адское пламя в легких. Юра и сам никогда не задумывался о том, что среди всего окружения Руслан, наверное, лучше всех его понимает. Делает вид, что это не так, отвлекая внимание своим отталкивающим поведением, но в глубине души… Руслан просто всегда выглядит слишком идеальным и самодовольным. Юре вдруг стало стыдно, и в этот же момент Енисейский, словно почувствовав муки чужой совести, обернулся. Они молча смотрели друг на друга, и Юра не пытался ничего вычитать в этом взгляде. Просто наслаждался тишиной и необъяснимой невербальной связью. Руслан первым разорвал этот контакт, сложив руки на груди и повернув голову обратно в сторону убаюкивающей речной глади. Солнечные блики гуляли по воде, воображая себя бумажными корабликами в поисках великих географических открытий. — Ты ведь наконец все понял. Это был не вопрос со стороны Руслана, а вполне конкретное утверждение. Подсознательно Юра понимал, о чем речь, но эта зона его души была слишком опасной и неприкасаемой, чтобы сдаваться так просто. — О чем речь? — О твоем друге, конечно, — Руслан намеренно подчеркнул триггерное слово, и Юра это прекрасно почувствовал. Молчание было ответом. Комментарии излишни. Енисейский покачал головой. — Можешь не откровенничать со мной, но ты ведь прекрасно понимаешь, что твоя детская ложь и кислая мина сделали все очевидным изначально? Юра вновь промолчал. А что ему нужно было сказать? Да, Руслан молодец, раз такой умный и проницательный, но что с того? Что это способно изменить? — Я здесь, потому что убегаю от них всех, — неожиданно тихо начал Енисейский, не отрывая взгляда от воды. — От Матвея, ебал его в рот, от Максима, ебучего хлюпика, от, прости Господи, этого малыша-задрота Коли. От Дугара, в конце концов. — Разве вы с Дугаром не… близки? — Юра мог бы прямо сказать: «лучшие друзья». Но выбрал более извилистую формулировку, потому что особую личную связь между ними чувствовали и обсуждали примерно все. Ну, если говорить прямо, то в первую очередь Татищеву было интересно, оформляли ли Руслана в задний проход или нет. — Ты так тонко намекаешь, я прям завидую. Да, мы ебались. Не раз. Можешь разбить мне мое гейское ебало. Но именно  от этого дерьма я и убегаю. — Что ты имеешь в виду? — бить Юре не хочется, а вот понять, как ни парадоксально — да. — Раньше мы были реально близкими друзьями. Может, он мне даже нравился… Стоило ступить на тропу интимной близости — это похерило все. Секс без обязательств, дружба с привилегиями, все в этом роде… Честно, я ненавижу себя за то, что позволил этому произойти. Юра тяжело переваривал все эти слова. Ему, как убежденному гомофобу, было чуждо слушать о подобных вещах и понимать, что они реальны: реальны здесь, в России, на расстоянии вытянутой руки, а не только на сатанистском Западе. В какой-то мере это даже ужасало, но что говорить, если и его лучший друг… был таким? Но что еще более странно — слышать от кичливого и самовлюбленного Енисейского слова о ненависти к себе. — Это ужасно, — Юра буквально не может исторгнуть из себя ничего, кроме этих слов, потому что это правда ужасно. Он попытался представить свой секс с Аней: вероятнее всего, для нее это было бы тем же, чем для Дугара — близостью без обязательств, позволяющей забыться. От мыслей об Уралове, например. На месте Татищева она наверняка представляла бы его… Юре стало мерзко. — Ваш уральский треугольник не менее ужасен, — с неприкрытым отвращением признается Енисейский, и Юра прямо-таки ожидает, что в его сторону сейчас полетит говно. — Кого ты, блять, выберешь: безнадежного екатского педика, влюбленную в него гоповатую пермячку или челябинского куколда, сохнущго из-за невзаимной любви несколько сотен лет? Вопреки ожиданиям их обоих, Юра рассмеялся. Искренне: так, как не смеялся, кажется, столько же сотен лет, сколько он «сохнет из-за невзаимной любви». Словно он снова оказался в ромашковом поле, и они все трое действительно были друзьями, пусть со своими глупыми детскими влюбленностями. Юра никогда не думал, что сможет настолько сильно понять Руслана. — Никого не выберу, они все ужасны. — Тогда тебе придется убить себя. Юра улыбается, подходя ближе к Руслану и вставая с ним на один уровень. Теперь можно сказать, что они любуются видом вместе. Чувства от всей этой ситуации — такие же мягкие и обволакивающие, как фраза «Поехали домой, там хорошо» из уст балабановского героя. Когда в последний раз Юра вообще позволял себе расслабиться, ни от кого не защищаясь и ни на кого не нападая. Изнутри разрывает какое-то странное чувство, какой-то мимолетный порыв к странному и неоправданному действию. Юра делает глубокий вдох, и находит в себе силы изобразить что-то похожее на неловкие объятия, и, к его величайшему удивлению, Руслан не брыкается и не бьет его ногой в область паха. Просто подстраивается, позволяя уральцу уткнуться носом в его плечо и поглаживая по спине. — Это не любовь, а зависимость. Она разрушает тебя. Я прекрасно знаю, о чем говорю, — тихо констатирует Енисейский, и Татищев только хмыкает в ответ, крепче сжимая чужое тело в объятиях. — Отпусти ее. Ты ей не нужен. — Ненавижу тебя, Енисейский. — Я тебя тоже, Татищев, я тебя тоже. Прелестный эвфемизм для слова «люблю». Что происходило между ними все эти годы? Что за одержимость словесными перепалками и тяготение к тому, чтобы зацепиться языками при любой удобной возможности? Юру пугал тот клубок нераспутанных мыслей, который пытался обнажить что-то в его душе. — Неужели мы продолжим этот цирк по возвращению отсюда? — Юра и сам не понимает, какой ожидает ответ. Руслан хмыкает. — Ну, мне нравится тебя подкалывать. Но аэропорт Красноярск всегда открыт, если захочешь поговорить с глазу на глаз. Юра молчаливо принимает это к сведению. Енисейский кажется хорошим кандидатом на роль собутыльника: с Костей Татищев, например, никогда не мог нормально выпить и завести душевный разговор, приправив опьянение сигаретным дымом. С Русланом даже сейчас все иначе, чем с ними всеми. И даже если эта поездка оставит после себя смешанные чувства и страх, то в ней он, по крайней мере, обрел нечто важное — собственную свободу. И одну красноволосую сибирскую язву, к которой, кажется, мог обратиться.

***

— Татищев, умоляю, закрой свой рот. Воняет на весь коридор. Юра обомлел от возмущения, когда из-за спины, болтая с Томским после собрания у автоматов, услышал этот голос. Он обернулся и, не щадя эмоций, парировал: — Енисейский, умоляю, выкинься из окна, подыши свежим воздухом. — Ой-ой, как оригинально. Сходи почитай лучше пацанские паблики ВКонтакте, там и то побольше интересных ответок найдешь, — лицо Руслана как всегда было идеально бледным и идеально надменным. Буквально аристократическим — Юра же, как закостенелый пролетарий, имперские замашки ненавидел. — Руслан, ну что же ты так неучтиво к гостям? — вставил свои пять копеек Матвей, которого ни Юра, ни Руслан одинаково ни о чем не спрашивали. — Блять, Матвей, из твоего рта еще сильнее воняет. Заткнись, — отмахнулся Енисейский и с этими словами скрылся на лестнице. Юра задержался на красноволосой макушке взглядом. — Вот так всегда, — пожал плечами Томский, умиротворенно улыбаясь. — В этом весь Красноярск. — Ага… Я, пожалуй, пойду, — Юра отмахнулся от Матвея так же стремительно и поспешил преодолеть все лестничные пролеты, чтобы наконец вылететь из душного офисного здания и чуть ли не столкнуться с героем сегодняшнего вечера. — В курилку, — полупредложение-полуприказ сорвался с уст Енисейского, и Татищев молча его принял. Было уже весьма темно, и в сумраке чужие черты лица, подсвечиваемые лишь фонарями со здания, выглядели еще более тонко и красиво. Стоило только добраться до отведенного места, как Руслан мгновенно выпалил: — Какого хуя ты с ним сюсюкаешься? — С кем? С Матвеем? Просто перекинулись парой фраз. — С этим чертом даже парой фраз перекидываться опасно. Не подпускай его к себе. — Да я и не собирался… Он жуткий тип. Не внушает доверия. Почему ты вообще… Юру перебивают. Ну… Это все еще изящный эвфемизм для обозначения чего-то другого. В сущности, Юру целуют: Руслан хватается за его горячие щеки и резко впивается в напряженные губы. Это длится не более пяти секунд: Татищев, признаться честно, считал. — …спрашиваешь. Руслан нервно выуживает из кармана пачку, из пачки — сигарету. Зажав ее меж зубов, пытается нащупать в кармане брюк зажигалку, но, как назло, не выходит, и даже в таком положении он умудряется цокнуть. Юра, уже отзеркалив чужие действия, предложил свою, прежде чем поджечь собственную сигарету. Как вообще и что говорить после этого… Спросить, что это было? Может, лучше спросить себя, почему на чужом лице еще не красуются кровавые подтеки от контакта с асфальтом? Что за хуйня происходит с ним самим, если ушам так предательски горячо? — Ты не выходишь у меня из головы, — признается Руслан на выдохе и тут же делает новую затяжку. У Юры в груди смесь странных неизведанных ощущений. — Из-за той поездки? — Юра спрашивает на удивление спокойно. — Да. Черт ее и тебя дери, — Руслан проводит по лицу свободной рукой, словно пытаясь снять с себя клеймо свежайшего позора. Юра неосознанно нервно дергает ногой, размышляя о том, что вообще происходит. — Блять, я… А-а, да какая разница, что происходит. Юра сбрасывает окурок на асфальт и мгновенно его притаптывает. Быстрее, чем Руслан успевает осознать, что враг пошел в контрнаступление. Теперь этот поцелуй не такой напряженный: мало-помалу, втягиваются они оба. Сигарета из рук Енисейского непроизвольно валится на пол сама, и вслепую он старается нащупать ее, чтобы потушить, но Татищев, чувствуя чужие потуги, наступает ему на носок ботинка. Укоризненно. Чтобы не отвлекался, когда ему дают шанс. Татищев не до конца отдавал себе отчета в своих действиях. В сущности, он чувствовал себя мудаком: почему он не мог так с "Катюшей", почему отвергал чувства лучшего друга и дискредитировал его гомофобными высказываниями, а сейчас целуется с гребаным Енисейским? Понять себя просто невозможно. Но глобально Юра знал одно: Костя — не Руслан. Костя не его родственная душа, не продолжение его личности, не кривое зеркало, отражающее худшие стороны его личности в своем характере. И это был настоящий ответ. Эти ощущения трудно сравнить с фейерверками или бабочками в животе: лидирующим чувством был, скорее, страх. Но этот страх порождал адреналиновую эйфорию в крови, заставляя обмякнуть в объятиях друг друга. Руслан оказался прижатым к стенке — как в прямом, так и в переносном смысле. И его это устраивало: до тех пор, пока издалека не послышались голоса приближающихся Кузбассова и Белоярского. Юра приложил последнее усилие, схватившись за воротник Енисейского и прильнув к чужим губам как можно сильнее прежде чем оторваться. В момент, когда сибиряки смогли увидеть их вдвоем, словно столкнувшихся в очередной перепалке, с уст Татищева слетело каноничное: — Ненавижу тебя, Енисейский. В ответ прозвучало не менее каноничное: — Я тебя не меньше.