Я вернулся бы в глухой лес

      Вымороженную пустошь перед воротами Ангбанда озаряет буйное пламя. Огненное кольцо, полыхая на фоне бездонно-черных, ослепших небес, прячет внутри себя густую, мерцающую тьму. Кольцо расступается, обретают черты грубые, скуластые лица, обрастают твердеющей плотью сильные руки, сжимающие рукояти пламенных бичей. Готмог и его балроги пропускают вперед своего вновь обретенного Повелителя. Мелькор выступает из тьмы полупрозрачной бледностью кожи. Тьма стекает на плечи, обращаясь гладью черных волос, плотностью одежд. Правая рука мятежного вала-предателя облита живым, мягким светом – он принес с собой что-то. Что-то чуждое этому месту, самой его сути.       Мелькор вернулся в Ангбанд, в единственный теперь и последний свой дом. Он видит обвалившиеся башни, разрушенные местами стены, вздыбившиеся каменные плиты внутреннего двора. Эта крепость знавала лучшие времена. Всё потом. Это всё подождёт! Сейчас через ворота, через галереи и коридоры в сторону хозяйских покоев. Мелькор торопится, очень, всем нутром своим рвется вперед, но… шага не прибавляет. Гулкое эхо вторит его ровной поступи, отзывается в самых дальних углах. И орки, и темные майар, и всякие твари, ждавшие столько унылых, бессмысленных, как казалось им, лет поднимают, наконец, головы. Бросают настороженные взгляды в сторону высокой фигуры, несущей мерзостный свет, втягивают опасливо воздух носами. Это Он! Так пахнет власть, смерть и война. Он вернулся! И вот уже толпятся в холодных, пустых до этого коридорах слуги воспрянувшей тьмы, тянут руки и лапы, но не смеются коснуться. А Мелькор их видит и слышит. Он знает, что они жаждут хоть слова, хоть взгляда. Всё потом. Это всё подождёт!       Ребра, чуть не переломанные Унголиант, отзываются тупой болью на каждый вдох. Спина каменеет, наливаются на ней багряной чернотой синяки, оставленные лапами алчной паучихи. Правая рука пылает, горит, кажется, будто с нее сняли кожу, но на самом деле там лишь гладкая, белая плоть, хоть и покрытая на кончиках пальцев угольной чернотой, как головешки после пожара. Это не ожог, это позорное клеймо, след, метящий вора. Мелькор знает, точно знает, что никогда больше не удастся ему сменить облик. На это нет больше сил и уже не будет. Но Мелькору наплевать. Всё потом. Это всё подождёт!       Последняя лестница, коридор, дверь. Сердце захлебывается кровью, глушит ударами прямо в голову. Забавно будет потерять тело, развоплотиться на пороге собственной спальни и застрять в местах значительно более труднодоступных, чем фальшивый, улыбчивый Валинор. Мелькор толкает дверь. Грохот створ. Ничего. Она всегда открывалась на себя. Тянет теперь за потускневшую латунную ручку. Входит.       За дверью он, Майрон. Сидит на кровати — руки сложены, пальцы сцеплены. Пытается не дышать. Не думать. Не надеяться. Он триста с лишним валианских лет учился не надеяться. Научился, может, сегодня к утру — и на тебе. Призыв балрогов, шаги в крепости. Но, может, это сон, бред, жизнь-иллюзия. Майрон жмурится сильно. Еще сильнее. Надо выждать еще немного. Надо справиться с сукой-надеждой. Но она побеждает. Майрон распахивает глаза, видит, как дверь открывается шире. Майрон видит Мелькора. Лицо бледное, волосы черные, в глазах Тьма без дна, спина прямая, в руке свет. Губы Майрона изгибает улыбка, он пытается и не может ее остановить. Она кривая, больная, счастливая, жалкая, триумфальная, ослепительная.       Мелькор молчит, смотрит, затаскивает в бездну взгляда. Прикрывает ненадолго глаза, все то, что он видит, не помещается в него разом, рвет изнутри. Лицо Майрона — острое, резкое, прекрасное. Его рыжие волосы — огонь в кудрях. Разворот плеч, узкая талия в черном дублете. Черный дублет! Ангбанд наполовину завалило битым камнем, песком и пылью, а у него на одежде ни одной пылинки! На горле Мелькора затягивается петля, ни вдохнуть, ни сглотнуть.       Майрон встаёт с кровати, подходит близко, глаз не сводит. Сияет золотом взгляда, все еще цветущей улыбкой. Только брови ползут к переносице, делая вдруг улыбку вымученной. Левая рука Мелькора поднимается, ложится на затылок майа, зарывается пальцами в густые волосы. Не тянет, не требует. Майрон выдыхает, клонится вперед медленно, словно во сне, пока не утыкается лицом Мелькору в грудь:       — Всё.       Мелькор вздрагивает от того, как звучит голос майа. От того, что он просто – звучит. Он только кивает.       Руки Майрона на спине, прижимают сильно. Пальцы впиваются в свежие, мучающие болью кровоподтеки под одеждой. Мелькор задерживает дыхание, просит:       — Сильнее обними.       Майрон послушный, давит на спину. Тело простреливает сладкой болью. Мелькор кончить готов оттого, что это боль от рук Майрона. Впервые за триста лет что-то от рук Майрона. Ноша Мелькора падает на пол, звонко, громко, раскатывается в стороны. Майа не смотрит. Вторая рука вала ложится на талию в черном дублете.       Дверь качает сквозняком, скрипят несмазанные петли. Время снова начинает свой ход, впервые за триста лет это имеет смысл для двоих. Майрон поднимает лицо, он пытается целовать Мелькора, но может только прижаться губами к губам. И стоять, и стоять в тёмной спальне, подсвеченной странными камнями, валяющимися у ног на полу. Наконец, оба они отмирают.       — Хочешь узнать, как там было? – Мелькор приглаживает рыжие волосы, растрепанные его же рукой.       — Я и так знаю… Хочешь узнать, как было здесь?       — Я и так вижу.       Майрон опускает глаза, трогает носком сапога один из камней, полный света. Разглядывает не без любопытства даже:       — Это что?       — Сильмариллы. Величайшее творение первого принца нолдор, Куруфинвэ.       — Зачем они нам?       — Не знаю… Захотелось. – Мелькор равнодушно пожимает плечом. – Красивые?       — Красивые, да.       — Он придет за ними. Соберет войско и пойдет за своими камнями.       — Понятно. – Майрон переводит золотистый взгляд на Мелькора. – То есть мы продолжаем войну?       — Естественно.       Мелькор молчит какое-то время, постукивает пальцами по бедру.       — Еще я убил его отца.       Майрон вскидывает брови, усмехается:       — А это зачем?       — Я пришел за сильмариллами, он был там. Что мне было с ним делать?       — Ну да. – Майа в целом согласен. И правда, а что было делать.       Мелькор отходит к низкому креслу с побитой временем обивкой, опускается медленно. Просит:       — Сядь на колени.       Майрон смотрит пристально, глаза прищуривает, начинает раздеваться. Он не хочет к Мелькору на колени, он хочет к нему на член. Складывает свои вещи аккуратно на кровати. Так аккуратно, что у Мелькора дергается бровь. После достает из недр постели непонятную склянку с понятным содержимым. Встав к вала спиной, он выливает смазку на пальцы, наклоняется чуть вперед, отводя назад бедра, его рука двигается между ягодиц, оставляет густой, масляный след. Майрон вставляет в себя сразу два пальца, проталкивает медленно глубже. Мелькору такое нравится. Нравится видеть, как Майрон неудобно тянется назад, как готовится трахнуться с ним, и ему все равно, как выглядит это со стороны: ни красивых изгибов, ни томных взглядов, ни изысканных поз.       Мелькор расстегивает штаны, достает налившийся кровью, подрагивающий член. Он не раздевается, потому что все еще знает, что нравится Майрону. А тому нравится быть обнаженным на фоне черной замши и бархата. Ему нравится им самим выдуманная, сыгранная неравность — голое тело и надменная строгость глухо застегнутых черных одежд.       Майа делает шаг назад, и еще, натыкается на колено Мелькора. Расставляєт ноги, опускается сверху к вала спиной. Находит член Мелькора рукой, подставляет под себя. Головка упирается в слегка растянутый вход, едва слышный полустон-полувыдох и она погружается в майа. Еще ниже и снова чуть вверх, еще ниже и вверх, пока Майрон не оказывается на Мелькоре с его членом внутри. Он выгибает грудь, Мелькор сдавливает один сосок, заставляет Майрона вскрикнуть. Майрон накрывает руку вала своей, сводит пальцы сильнее и от боли сжимается на члене так, что Мелькор чуть не бьется лицом о его затылок, дергаясь резко вперед. Руки разъединяются, оставляя следы на груди и пульсацию в сжавшейся, нежной, алеющей ареоле. Ладонь Мелькора, плотно прижатая, движется к шее, к лицу, зажимает приоткрытый рот, вламывается двумя пальцами внутрь, добирается чуть не до горла. После сползает обратно, на грудь, на живот. Но этого мало, и Мелькор обхватывает майа второй рукой. Под ладонями гладко, и живо, и жарко. Под ладонями тело Майрона. Такое, что хочется впиться, хочется до скрюченных пальцев, до хрипа, до ругани грязной, похабной, сквозь зубы, до слез. Майа разводит ноги шире, и одна рука Мелькора подхватывает его под мошонку, скользит пальцами по вспотевшей в промежности коже. Хватается жадно за член, трется ладонью.       Вдруг второй рукой вцепляется в волосы на затылке, пригибает Майрона лбом к его же коленям, складывает его в двое — еще сильнее надавит — и майа стошнит. И трахает часто, коротко, вскидывая рывками на своих бедрах. Майрон давится стонами, уткнувшись лицом в собственные ноги. Выдыхает высокое, тонкое «а», которое бьется на части от быстрых, почти истеричных толчков. Он пытается просунуть руку к своему члену, ее зажимает между ребрами и бедром. Пальцы обхватывают член, но двигать рукой почти невозможно. Пережатое предплечье затекает, немеющие пальцы срываются в рваный, изломанный ритм. Мелькор накручивает волосы на руку туже, трахает резче, требует:       — Давай же!       Бьет правой ладонью, наотмашь, попадает по бедру, оставляя красные, тут же вздувающиеся следы. Майрон раздвигает колени, клонится ниже, кровь ударяет в голову. Член Мелькора толчками заливает его спермой изнутри. Майрон кончает, забрызгивая себе живот, грудь, подбородок. Мелькор покачивает плавно майа на бедрах, тот обхватывает голову обеими руками, сжимается весь, прячет лицо. Вала склоняется к спине Майрона, укрывает его собой:       — Я был грубым с тобой.       — Я почти заплакал.       — Не от боли же?       — Нет, конечно.       Тишина. Скрипит на сквозняке проклятая дверь.       — Если бы ты ждал в глухом лесу, то я вернулся бы в глухой лес. Если бы в грязной норе, то в нору.       — Не говори так. Ты Повелитель, хозяин этого мира.       — Да, я Повелитель и я говорю, что хочу. Я вернулся к тебе.