За стойкой

Вечер сегодня дышит холодом. Всё живое прячется по тёмным углам мира. Кто-то забивается в ближайшую нору под картонкой, пытаясь выскрести из воздуха хоть каплю тепла. Кто-то разводит очередную девицу на ночь, покупая её благосклонность приторной, дешёвой улыбкой. Это так обыденно. В руках у пьяниц — бесконечные стопки. В головах — лишь хмель да пустой кураж. Жить каждый день как последний, словно затянувшиеся детские каникулы... Эти люди кажутся беззаботными, но даже у них есть внутренний «стоп». Здесь же это слово не в почёте. Парень замер перед треснувшим зеркалом в тесной подсобке. Помещение давно отжило своё: стены облезли, а серая штукатурка держалась лишь на честном слове. Вокруг — пара шкафчиков, и все заперты. О них здесь забыли годы назад: кто-то из прежнего персонала унёс ключи, а делать новые — «неоправданно дорого». Так всегда говорил босс. Лололошка никогда не встречал столь алчного человека. Для этого наглого жирдяя каждая копейка сияла чистейшим золотом. Впрочем, был в нём один плюс: внешность владельца полностью отражала его гнилой характер. Парень снова опустил взгляд на свои вещи. Чёрные широкие джинсы сидели идеально. Ему казалось, что это был самый большой размер в магазине, но даже в них он выглядел благороднее своего нанимателя. Потёртости, старые пятна от пролитого джина... Какая мерзость. Кроссовки — потрёпанные, с мелкими дырками на носках — довершали образ «своего парня» из низов. Но сверху... Сверху на нём была безупречная чёрная рубашка. Ни пятен, ни единой лишней складки. Пышные кружевные манжеты приятно облегали запястья, заставляя чувствовать себя защищённым и уверенным. У самой шеи покоился кулон с крупным рубином. Этот яркий, кровавый оттенок манил к себе каждый похотливый взгляд в зале. Ведь именно для этого он и был нужен. Эти «люди» всегда смотрели на шею — она цепляла. Идеально ровная, бледная кожа. Столь чистого, прозрачного фарфорового оттенка в «Осадке» почти не встречали. Шатен не раз замечал, как к нему подкатывали девушки и… парни. Было приятно слышать комплименты, чувствовать легкие, почти невесомые касания рук.

Но это было лишь прелюдией.

Чаще всего в этом баре липли именно мужчины. Как-никак, «Осадок» — гей-клуб с тягучим, как старый ликёр, названием. Правда, послевкусие у персонала оставалось горьким. Каждый здесь обязан был исполнять прихоти гостей, если у тех водились деньги. А они у них были. «Я же только сегодня укладывал волосы», — проворчал он про себя, нервно поправляя прическу. Лололошка работал здесь недолго — около года, — но правила выучил как молитву. Барменов тут не ценили, но Марка... Марка уважали и боялись. Еще здесь были три важных пункта: 1. Будь за стойкой ровно к 01:00. После этого часа вся тяжесть бара — на тебе. Если пьяница разобьёт бутылку элитного виски в твоё отсутствие — платить будешь ты. 2. Ты сам за себя. Официанты и администраторы заняты своими интригами, им плевать на твои проблемы. 3. Слушайся Марка. Последний пункт был самым важным. Старший бармен, настоящий «багряник», был страшен в гневе и ещё страшнее — в своём спокойствии. Он стоял у истоков этого места. Его слово весило больше, чем распоряжения владельца. Марк был геем, и он этого не скрывал. Лололошка узнал об этом в первую же смену, когда увидел, как старший «дрессирует» очередного смазливого парнишку. Ломает его волю, заставляет делать то, что хочется Марку. Это было жутко... и странно притягательно. Марк умел быть омерзительным. Он мог специально разлить алкоголь на одежду подчиненного или бросить в лицо ледяную гадость. Он подставлял подножки официантам, с наслаждением наблюдая за звоном бьющегося стекла. Это была его услада. Его личный театр боли. И из всех возможных жертв Марк выбрал его. Сначала игнорировал, но потом… Касания, ядовитые улыбки, тягучие разговоры о запретном. Это звучало мерзко, но заставляло кровь в жилах Лололошки закипать. За всё время это была лишь их четвёртая совместная смена. — Почему именно я сегодня с ним?! — выдохнул он в зеркало. — Вот взять Шэрон... Красивая девчонка, пусть бы она стояла рядом с этим амбалом! Но нет, — он в отчаянии развел руки в стороны, — именно я! Лололошка не хотел его видеть. Особенно после того случая, когда к Марку прилип очередной «почитатель» — какой-то богатенький мальчик, не отходивший от стойки ни на шаг. Эти шепотки, жесты, чужие руки на плече Марка... Лололошка чувствовал, как от злости его одежда словно сжимается, впиваясь в тело. Это было единственным логичным объяснением.

РЕВНОСТЬ.

Он полюбил этого монстра. Полюбил за редкую улыбку и колкие фразы. За то, как Марк иногда мял мочку его уха, медленно оглаживая её кончиками пальцев. За то, как их тела сближались в тесном пространстве за стойкой, пока руки багряника покоились уже не на шейкере, а на его талии.

Но сейчас...

нет.

Вместо интимного шепота — рубленые фразы. Вместо случайных касаний — ледяная дистанция. Лололошке было физически больно находиться в этом вакууме. Он знал: Марк просто попользовался им, как сезонным коктейлем, и выставил счет, который невозможно оплатить. Пару недель «счастья», а затем пустота. Парень горько усмехнулся своему отражению. Он не ушел из «Осадка» только потому, что другие места не предлагали таких денег, а счета за квартиру сами себя не закроют. Видимо, это его личный ад с запахом дешевого ликера. Он поправил прическу. В тусклом желтом свете подсобки его каштановые пряди отливали медью. Они ложились на плечи непослушными волнами, и Лололошка в сотый раз задался вопросом: в кого он такой? У отца — прямые как палки, у матери — вороново крыло. — Я что, соседский? — прошептал он, вглядываясь в свои черты. — Видимо, даже здесь папаня не удосужился постараться. Ни один «Лонг-Айленд» или «Текила» не смоет эту безалаберность. Впрочем, о семье он не жалел. Детдом научил его одной истине: если тебя выбросили, как мусор, не смей по этому мусору тосковать. Когда родители разбились, Лоши почувствовал не горе, а странное облегчение. Иронично, они стали полезны только после смерти, оставив в наследство квадратные метры. Одна квартира ушла под снос, вторая осталась — его единственная крепость. — Любви не дали, так хоть за крышу спасибо, — бросил он зеркалу и надел очки. Голубая оправа резко контрастировала с бледной кожей. Эти стекла были его силой. За ними он мог прятать усталость, презрение и ту самую искру боли, которую Марк так умело раздувал. Посетители бесились. «Солнечный мальчик», «слепой бармен» — они кусали, пытались заглянуть под линзы, но Лололошка лишь молча смешивал им яд в красивых бокалах. — Вроде готов, — он глубоко вздохнул, расправляя плечи. — Надеюсь, Марк сегодня не в настроении подъебывать меня весь день. Слышать его голос — всё равно что шпехать Стейси в туалете. Лололошка толкнул дверь и вышел из каморки навстречу гулу бара.

***

Пред его взором расстилался обыденный, до тошноты знакомый мир. Воздух здесь тяжёлый, пропитанный сигарным дымом, который не просто висел в пространстве, а, казалось, тёк по венам этого заведения, заменяя ему кислород. Навязчивые тени людей липли друг к другу в липком полумраке; каждый тёмный угол казался слишком тесным для двоих, и в каждом из них чудились чьи-то внимательные, оценивающие глаза. Мелкий, болезненно-тёплый свет робко пытался пробиться сквозь застоявшуюся мглу, надеясь осветить хоть что-то вокруг. Безуспешно. Везде царил мрак. Лишь над столами, точно висельники, свисали лампы в тяжёлых чёрных люстрах, выхватывая из темноты пятна лиц. Окна были наглухо заклеены, отсекая внешний мир, — ни одного лучика счастья, ни единой надежды не могло проникнуть в «Осадок». Смотреть на эту серую обыденность парню уже давно осточертело, она давила на плечи невидимым грузом. Но была и капля мёда в этой бочке дёгтя: за баром сегодня не было ни одного буйного алкоголика. Тишина. Хотя, если верить слухам, днём здесь уже успели вспыхнуть пара драк, которые официантам пришлось разнимать своими силами. Лололошки в тот момент, к счастью, не было на месте, иначе он — с его-то талантом оказываться в эпицентре всех «приятных событий!» — точно стал бы главным героем. За этим парнем всегда был нужен глаз да глаз. А теперь — плохая новость... — Ты опоздал на пять минут, Лололошка, — голос Марка прозвучал со свинцовой тяжестью, в которой не было и тени шутки. — Тебе совсем не стыдно оставлять меня здесь одного? В этих словах не чувствовалось привычной издевки — это была чистая, концентрированная злоба. Ло уже привык к подобному тону; от Марка глупо было ждать чего-то иного. Вечно мрачный, острый на язык, он одним своим присутствием создавал напряжение, от которого воздух начинал искрить. Иногда его ядовитых фраз хватало, чтобы превратить мирный вечер в кровавую бойню. «Смешно», — подумал Ло, и на его губах промелькнула едва заметная, горькая улыбка. Он молча наблюдал за тем, как багряник методично нарезает лимоны. Один слайс за другим. Жёлтый, кислый сок мягко стекал по краю деревянной доски, собираясь в лужицу. Лимонный сок — самый ходовой товар в их «храме порока». В «Осадке» всё работало по примитивной схеме: если перед тобой стоит тело, пьяное в хлам, и требует элитный алкоголь, просто плесни ему дешёвого пойла и залей лимонным соком. Он всё равно не почувствует разницы. Всё просто. — Отнюдь, — отрезал Лололошка, демонстративно переводя взгляд на список заказов. — Нам всё равно не о чем говорить. Слова прозвучали настолько дерзко, что багряник, казалось, на мгновение замер. Для Марка эти лимоны стали своего рода обратным отсчётом до момента взрыва. Каждый надрез был выверен, каждый жест — продуман задолго до начала этого разговора, но это не мешало ему едва заметно улыбаться. Он ждал. Лололошка продолжал хранить молчание. Заказы были простыми, рутинными, и это даже успокаивало. В душе парня разгорался маленький триумфальный огонь: он наконец-то смог ответить, смог защититься. Ощущение того, что даже самый опасный и сильный человек в этом зале на секунду замолк по его вине, приятным бонусом, «плюсом в копилочку». Марк был одет сегодня необычно, но непозволительно сексуально. «Ло! Хватит! Перестань об этом думать!» — яростно приказал он сам себе, но предательская мысль всё равно билась в голове: «Черт, он правда чертовски хорош». На Марке были чёрные, идеально скроенные брюки. Несмотря на его мощную фигуру, он выбрал чуть свободный фасон, который сидел безупречно. Глянцевые туфли сверкали в тусклом свете, они были отполированы так тщательно, что даже подошва казалась девственно чистой, не тронутой ни единой каплей пролитого алкоголя. Сверху — чёрная рубашка. Красный шлейф отделки, проходящий по контурам его тела, подчёркивал каждый изгиб, приковывая взгляд. Несколько верхних пуговиц были небрежно расстёгнуты, выставляя напоказ мощную, словно высеченную из камня, шею. Такую твёрдую, такую притягательную... Лололошке до боли в пальцах хотелось коснуться её, провести рукой по этой коже, ощутить её тепло. Грудь была воплощением силы. Марк по-настоящему живой и силён духом. Рядом с ним Лололошка чувствовал себя как за каменной стеной, не зря старший бармен был выше его на целую голову. А глаза... Два пылающих рубина. Хватало одного лишь взгляда, чтобы человек напрочь забыл о реальности: о жене, о семье, о собственных принципах. Охмурить, подчинить и уничтожить — вот был истинный девиз этого багряника. Единственная новая деталь выбивалась из привычного образа — кожаные перчатки. Ло впервые видел их на нём. Только на таких крупных, сильных руках они могли смотреться настолько органично. Перчатки были без пальцев, позволяли видеть его костяшки, подчёркивая умелую хватку, сильную. Марк сразу почувствовал на себе этот жадный, изучающий взгляд. Его это забавляло. Он медленно развернулся всем корпусом, заставляя парня смотреть на себя открыто, без тени страха. На губах расплылась улыбка — на этот раз не насмешливая, а странно, пугающе добрая. — Сказал бы сразу, Ло, что хочешь на меня полюбоваться, — проговорил Марк с абсолютной, непоколебимой уверенностью. — Если так просишь — я могу и раздеться. Вот она. Та пошлость. — Что?! — Лололошка испуганно замахал руками, в которых всё ещё сжимал по лайму. — Ты... Ты совсем ненормальный! Он выпалил это, не заботясь о последствиях. Но если быть до конца честным с самим собой, Ло был рад. Рад, что его заметили. Ему льстило, что Марк, несмотря на весь свой пафос, не забывает о его существовании. Багряник тихо, надтреснуто рассмеялся. Ни с кем в этом баре ему не было так интересно, как с этим пацаном. Сначала он хотел просто сломать его, уничтожить как личность, но со временем Ло стал для него чем-то большим. Только сам шатен этого пока не осознавал. «Придётся говорить прямо, — подумал Марк, — но не сейчас». Нужно было добавить в разговор страсти. — Не язви мне, Ло, — в его голосе вновь прорезалась привычная стальная грубость. — Ты хочешь сказать, что не мечтаешь лично стянуть с меня эти перчатки? — Он приподнял бровь, и на лице заиграла игривая, опасная улыбка. Щеки Лололошки вспыхнули густым румянцем. Он  огляделся — слава богу, никто не смотрел в их сторону. Весь бар был поглощён своими пороками: кто-то заливал горе виски, кто-то азартно спорил над картами. — Прекрати, — чуть повысив голос, выдавил Ло, наконец развернувшись к старшему бармену лицом. Тот продолжал улыбаться, наслаждаясь его смущением. — О-о-о... То есть ты не хочешь медленно расстёгивать пуговицы на моих манжетах? — Марк сделал короткий, хищный шаг вперёд. — Не прищуривайся так, тебе не идёт. Лололошка молчал, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Марк был мастером манипуляций, он точно знал, на какие рычаги давить. В этом баре все боялись его действий, и только Лололошка боялся его слов. С ним приходилось говорить на равных, и это пьянило не хуже самого крепкого Негрони. — Не хочешь коснуться моей шеи? Ощутить её своими рецепторами... Ну же, скажи, что не хочешь? — голос Марка превратился в яд, сочащийся издевкой. Лололошка понимал его правила игры. Понимал безупречно. Он знал, если сорвётся сейчас, пути назад не будет. Он никогда не сможет отказаться от этого человека, которого даже сейчас любил до дрожи. — Марк, хват... — попытался он прервать эту пытку, но не успел. — Да перестань ты нести свою ересь! — рявкнул Марк и со звоном ударил ладонью по железной поверхности стола. — Даже не смей мне это говорить. — Иначе что? — вдруг окрепшим от отчаяния голосом спросил Лоши. Он даже не подозревал, что Марк сегодня впервые за пятнадцать лет верной службы бару пьян. Он всё ещё мог рассуждать здраво, контролировать движения, но слова уже подчинялись не разуму, а инстинктам. Как говорится, что у трезвого на уме — у пьяного на языке. — Иначе я... — Марк замолчал и вдруг начал медленно, одну за другой, расстёгивать верхние пуговицы рубашки. Без лишних церемоний. Он был готов зайти так далеко, как потребуется, он хотел получить свой приз любой ценой. Лололошку захлестнула паника. Этот безумец был готов раздеться прямо здесь, на глазах у всех. Страшно было даже представить, какой хаос сейчас творится в его голове. Не раздумывая. Без малейших колебаний. Он рванулся к Марку, сокращая расстояние между ними в один прыжок. Тонкие руки шатена намертво обхватили его мощные предплечья, прерывая процесс раздевания. Ло снова почувствовал это: как мягкие волоски на руках Марка едва ощутимо касаются его собственной кожи. На лице Лололошки застыла смесь тревоги и подлинного страха. — Остановись! — выдохнул он, прижимаясь ухом к его широкой груди. — Хватит, прошу тебя! Вот она. Победа. Марк невольно расслабился. Злобная гримаса сползла с его лица, уступая место искренней, торжествующей улыбке. Наконец-то этот мальчишка был в его руках. Тёплая щека шатена касалась его груди, и от этого контакта внутри у багряника становилось невыносимо жарко. Даже самый крепкий алкоголь не обжигал так, как эти прикосновения. Руки Марка медленно соскользнули с пуговиц и переместились на талию парня, собственнически обнимая его, прижимая к себе всем сердцем. — Я подумаю, — прошептал он и плавно, нехотя чуть отстранил парня за плечи. «Он хочет меня поцеловать?» — эта мысль вонзилась в сознание Лололошки калёным колом, заставляя весь мир вокруг окончательно исчезнуть. Тело Марка приближалось — неотвратимо, тяжело. Каждый шаг этого хищника был выверен до миллиметра. Лололошка чувствовал это кожей. Внутри предательски вспыхнула радость: Марк всё тот же — невыносимо смелый, резвый, опасный. Но Ло не промах. Он не дастся так просто. Резким, текучим движением он выскользнул из этих намечающихся объятий. Ссутулившись, он обошёл захват, словно тень. На губах шатена заиграла странная смесь: дежурная маска бармена и настоящая, живая улыбка. Он слишком долго запрещал себе это — просто откинуть разум и наконец чувствовать. — Марк! Там... Там заказов полно, — выдохнул Лоши, пытаясь вернуть голосу твёрдость. Он перехватил длинный стакан. Пальцы машинально мазнули долькой лимона по ободку. Кислой, тягучий аромат должен был привести в чувства, но лишь заставил рецепторы ныть в предвкушении. Лёд с грохотом посыпался на дно бокала. Лоши почти скрылся за стойкой, нырнув за новой порцией холода, лишь бы не видеть этого взгляда. Марк лишь усмехнулся. Какова абсурдность? Велика. Почти осязаема. Багряник перехватил чужой стакан «Лонг-Айленда». Ему хотелось, чтобы этот вечер наконец окрасился в истинные цвета. Чтобы человек рядом с ним наконец осознал: он нужен не этому паршивому заведению. Он нужен ему. Старшему бармену. — Да что ты? — Марк осклабился и залпом осушил напиток. — Лоши, не беги от меня! Он вырос за спиной, словно стена. Руки по бокам, ладони упёрлись в стойку, отрезая пути к отступлению. Выхода нет. Эта мысль только сильнее забавляла мужчину: наконец-то этот беглый заяц загнан в угол. Лололошка замер. Дыхание у самой шеи было слишком горячим, слишком близким. Терпкий запах алкоголя и чего-то мужского, властного. Будь его воля, Ло бы сам подставился под этот удар, заставил бы Марка коснуться кожи губами. Самое заветное, постыдное желание. — Я не бегу, у меня дел... — начал было он, но договорить не успел. Марк рывком развернул его к себе. Чёрные глаза напротив красных. Марк целую вечность не видел его взгляда так близко. Эти стёкла очков... Они бесили, их хотелось сорвать и разбить, чтобы увидеть всё, что прячет эта душа. Но он знал цену этому барьеру и, против своей воли, уважал его. Поэтому не трогал. Ло натянулся как струна. Игнорировать это давление было невозможно. Марк, не стесняясь, рассматривал его лицо, задерживаясь на каждой черточке, каждой выемке, словно дотошный косметолог перед решающим надрезом. — Я гоняюсь за твоим лицом день и ночь, а ты всё никак не поймёшь, Ло? — прорычал он, и его тело плотно вжалось в тело парня. — Что я люблю тебя. Сильнее, чем кого-либо в этом аду. Лололошка не удивился. Но эта абсурдность — признание в любви среди грохота музыки, пьяных выкриков и липких пятен на стойке... Она горчила. Но с другой стороны... пьянила. — Романтично, пиздец, — Ло театрально закатил глаза. Марк этого не увидел — синие линзы надёжно хранили секреты. Они прятали то, что обычно называют «вторым языком» — искру боли и желания. Руки шатена наконец обмякли, он упёрся ими в край стола, рассматривая этого колючего, нервного мужчину. Даже у самой строгой маски есть предел прочности. — Да что тебе опять не так?! — Марк вскинулся, в его голосе прорезалась пьяная, обиженная злоба. Он всплеснул руками: — Я вообще-то на танец хотел тебя позвать... тебя! Он был смущён. Какое редкое, восхитительное зрелище. Руки Марка не находили места, пока он ждал приговора. Глаза лихорадочно бегали по лицу парня. Ло намеренно тянул паузу, делая задумчивый вид. По правде говоря, он из последних сил сдерживался, чтобы не рассмеяться. Видеть этого «багряника» так — всё равно что впервые пригубить «Северное сияние». Тот же вкус. Сладкий, бьющий в голову. — На танец? Меня? — игриво протянул шатен, подаваясь вперёд. — А разве не ты мне изменил? Слова упали между ними тяжёлыми камнями. Лололошка не шутил. Эта тема вскрывала старые швы, жгла чувства. Марк замер, понимая — виновен. По всем статьям. Но внутри него всё это время кипела своя правда, своя месть за этот бар, за Лоши... За его Лололошку. Каждое чужое прикосновение к парню Марк ощущал как физический удар. Медленный, по расписанию. Так бьют, чтобы ты прочувствовал вкус боли, когда у тебя отбирают твоё. И он не выдержал. — Ло... Я корю себя каждую ночь, — Марк тяжело уронил голову на плечо парня. Тот не оттолкнул. — Я просто хотел отомстить за каждое его касание к тебе! Никто, слышишь, никто, кроме меня, не имеет на это права! — сорвался он на крик. — Ты чего орёшь? С дуба рухнул? — Нет... Я абсолютно... нормальный, — икнул Марк. И только сейчас до Лололошки дошло. Он пьян. В хлам. Вот откуда этот жар, эта несвойственная откровенность и развязанный язык. Но, чёрт возьми, это было именно то, что Ло нужно было услышать. — Ты пьян?! — парень прикрыл лицо ладонью, скрывая улыбку. — Ты хоть понимаешь, что подставляешь бар? На самом деле Ло было плевать на заведение. Но правила есть правила. Марк же пропустил вопрос мимо ушей. В его расфокусированном зрении остался только профиль Ло, его дразнящие движения. Внутри всё воротилось и пылало. — Ага... — выдохнул Марк. Он рывком прижал Ло к столу. Тело парня прогнулось под напором, их силуэты слились в один неразрывный контур. Мощные ладони Марка сомкнулись на талии, сдавливая именно там, где Ло любил больше всего. Взгляд багряника не оставлял сомнений: выбора больше нет. — Не делай из меня безмятежного паренька, — выдохнул он в самые губы Лололошки и наконец оборвал этот затянувшийся спор поцелуем. Поцелуй не был нежным. Он вообще не знал этого слова. Марк вцепился в губы Лололошки так, будто хотел выпить его до дна по-звериному, без единого намёка на сомнение. Одна рука всё ещё сжимала талию шатена, вторая взметнулась к затылку, пальцы запутались в каштановых волосах, сжимая их в кулак. Достаточно сильно, чтобы причинять лёгкую боль. Достаточно, чтобы Лоши не мог отстраниться, даже если бы захотел.

А он не хотел.

Лололошка выдохнул прямо в рот Марку — этот выдох пах лимоном, горечью и чем-то давно забытым, похожим на надежду. Его собственные руки, ещё секунду назад безвольно лежавшие на стойке, вдруг ожили, вцепившись в идеально отутюженную рубашку багряника. Пальцы мяли дорогую ткань, сминали её, притягивая Марка ещё ближе — настолько близко, что между ними не осталось даже воздуха. Губы Марка оказались обжигающе горячими. Сухими, грубоватыми — и такими живыми, что у Лоши закружилась голова. Он чувствовал каждый миллиметр этого поцелуя: как Марк прикусывает его нижнюю губу, как проводит языком по шву, требуя большего, как тяжело дышит, прерываясь лишь на секунду, чтобы тут же вернуться с новой силой. Это было похоже на падение в пропасть. На первый глоток после долгой засухи. На то, чтобы наконец перестать притворяться. Пальцы Марка больно тянули волосы, запрокидывая голову Лоши назад, открывая его шею — эту самую шею, на которую так пялились все в зале. Багряник оторвался от губ только для того, чтобы пройтись жадным поцелуем по бледной коже, оставляя за собой влажную дорожку. Лололошка всхлипнул — тихо, почти беззвучно, — и вцепился в плечи Марка с такой силой, что побелели костяшки. — Марк... — прошептал он, и это имя прозвучало как молитва. — Я здесь, — ответил тот глухо, уткнувшись лбом в лоб шатена. — Я здесь, Лоши. И никуда не денусь. Они стояли так несколько секунд. Дыхание смешивалось, лбы касались друг друга, а очки Лололошки жалко съехали набок. Марк смотрел прямо в эти глаза — за синими линзами — и впервые не хотел их срывать. Но музыка гремела. Люди пили, смеялись, лапали друг друга в углах. А у них была работа. Лололошка пришёл в себя первым. Он медленно, почти болезненно разжал пальцы, выпуская измятую рубашку Марка. Сделал шаг назад — такой маленький, такой необходимый. Провёл дрожащей рукой по волосам, поправляя причёску, затем поправил очки. Его глаза невольно опустились вниз, ему было стыдно перед ним. Стыдно, что не понял сразу его намерения. — Работа, — выдохнул он, и голос его звучал хрипло, непривычно низко. — Иди работай, ловелас. Шутка. Такая простая и в моменте легкая. Та самая нить, что до сих пор тянет их вместе. Багряник не двинулся с места. Он смотрел на Лоши волчьим взглядом, всё ещё горящим, всё ещё ненасытным. Но в нём уже просыпалось что-то другое — понимание, что этот мальчишка прав. — Я сказал, — Лололошка ткнул пальцем ему в грудь, туда, где билось сердце, — заказы ждут. Ты главный бармен или кто? Марк усмехнулся — криво, но в глазах плясали искры. Он отступил. Потянулся к забытым лимонам, к шейкеру, к привычной рутине. Но уголки губ всё ещё подрагивали в улыбке. «Мне указывает младший бармен, — говорит в мыслях сам себе багряник, — до чего я докатился?» — Охх, еще не вечер, Лоши! Еще не вечер. — бросил он через плечо. — Вот и не расслабляйся, — парировал шатен и отвернулся к стойке, делая вид, что увлечён бокалами. Но внутри всё пело. Даже сквозь грязь этого бара, даже сквозь запах дешёвого алкоголя и чужого пота — пело. Лололошке не хотелось отрывать от его руку, она как окопа, не снималось просто. Его грудь печет ярким огнем, а его глаза тянут сильнее сапфиров с прилавков. «Почему мне на голову дали такого быка упрямого?» — подумал парень.

***

Время потянулось медленно, как патока. Марк отошёл на другой конец стойки, разливая заказы с видом человека, который готов убить любого, кто посмеет к нему обратиться. К счастью, посетители чувствовали эту ауру и обходили десятой дорогой. Лололошка тем временем протирал стаканы, стараясь не смотреть в сторону багряника. Не потому, что не хотел. А потому, что если бы посмотрел — уже не смог бы оторваться. Его щёки всё ещё горели, губы саднили после того поцелуя, а на языке оставался привкус Марка. Терпкий, пьянящий. Он почти забыл, где работает. Почти. — Эй, красавчик, — голос раздался справа, слишком близко. Лололошка медленно повернул голову. Перед ним стоял мужчина — лет под сорок, дорогой костюм, дорогие часы, дорогой парфюм. Типичный «Осадковский» клиент: пришёл не столько выпить, сколько почувствовать себя живым. В руке он держал полный бокал виски. — Чего желаете? — ровным голосом спросил Ло, уже зная, чем это кончится. — Тебя, — мужчина улыбнулся — масляно, самоуверенно. — Желаю тебя, мальчик. Лололошка вздохнул. Сколько раз он это слышал? Сотни? Тысячи? Каждый вечер кто-то считал себя особенным, кому он обязан улыбнуться, подставить шею, раздвинуть ноги. Надоело. — Я простой бармен. Не путайте, — отрезал он и потянулся за очередным стаканом. — Я не являюсь официантом. Но мужчина не отставал. Он подвинулся ближе, опираясь локтем на стойку, и его бокал опасно качнулся. В этом заведении можно заказать только официантов, бармены в эту категорию не входят. — А я не путаю, — его голос стал игривее. — Я знаю, кто ты, малыш. Тот самый «слепой бармен» с рубином на шее. Говорят, ты умеешь не только коктейли мешать. — Говорят, что дохлые кони летают, — Лололошка даже не повернулся. — У нас есть меню. Выберите что-нибудь или освободите место для других. — Дерзкий, — мужчина хмыкнул и потянулся рукой к кулону Лоши. — Мне нравится. Пальцы — влажные, липкие от алкоголя — коснулись рубина. Лололошка дёрнулся назад, но стойка не пускала. Он оказался в ловушке между телом приставалы и барным оборудованием. Этот человек профи в этом деле, за рубином пошла кожа. Этому чудаку так и хотелось коснуться ее и почувствовать своим телом, слить в одно. — Руки убрал, — прошипел он, и в голосе зазвенел металл. — Или что? — мужчина не убирал. Наоборот, его ладонь скользнула выше, к шее. — Позовёшь своего дружка? Того, который на тебя смотрит как голодный пёс? Лололошка не успел ответить. Потому что мир взорвался. Марк возник из ниоткуда — огромный, неотвратимый, опасный. Его рука сомкнулась на запястье нахала, сжимая с такой силой, что кости захрустели. Мужчина взвизгнул — противно, словно поросёнок, — но не успел издать ни звука. Кулак Марка встретился с его переносицей. Удар был коротким. Кровь брызнула на стойку, на безупречную чёрную рубашку багряника, на рукава его кожаных перчаток. Мужчина рухнул на пол, как мешок с дерьмом, — потерял сознание ещё до того, как коснулся грязных досок. Но его бокал… Этот чёртов бокал. Он вылетел из разжатой руки и полетел прямо в Лолошку. Шатен даже не успел среагировать. Янтарная волна обрушилась на его лицо, на грудь, на идеальную чёрную рубашку. Стекло разбилось о стойку, осыпая его осколками. Лолошка зажмурился, чувствуя, как алкоголь заливает глаза, смешиваясь со слезами, как пропитывает ткань, прилипая к коже.

Горечь. Спирт. Унижение.

Он стоял, залитый дорогим виски, и слышал только собственное прерывистое дыхание. И сквозь него — голос Марка, хриплый, взбешённый: — Кто следующий?! Кто, блядь, следующий прикоснётся к нему?! А Лололошка просто стоял и молчал. Капли стекали с его ресниц, с подбородка, с кончиков волос. Рубиновый кулон сиял в лужах алкоголя, кровавый отблеск танцевал на его мокрой коже. — Пошли, — голос Марка прозвучал глухо, почти незнакомо. Он не спрашивал. Он вообще никогда не спрашивал. Рука багряника обхватила запястье Лололошки — поверх мокрой ткани, поверх липкого виски — и дёрнула вперёд. Шатен не сопротивлялся. Он вообще едва соображал: алкоголь залил глаза, щипал нос, стекал по шее за воротник. Рубашка прилипла к груди, к животу, превратившись во вторую кожу. Холодно. Липко. Унизительно. Марк шёл быстро, расталкивая пьяных посетителей плечом. Кто-то что-то крикнул вслед, кто-то засмеялся. Багряник не обернулся. Он влетел в дверь мужского туалета, толкнув её с такой силой, что та ударилась о стену и жалобно звякнула. Туалет в «Осадке» был таким же, как всё остальное заведение: грязным, тёмным, пропахшим дешёвой химией и чем-то ещё, о чём лучше не думать. Кафель на стенах — когда-то белый, теперь цвета уставшей скуки. Раковина старая, с ржавыми подтёками. Зеркало над ней треснутое, разбитое чьим-то кулаком. И кабинки. Три кабинки с дверями, которые никогда не закрывались до конца. Марк дёрнул Ло к раковине. — Умывайся, — приказал он и сам включил воду. Ржавая струя побежала сначала, потом пошла чистая, холодная, почти ледяная. Лололошка наклонился над раковиной, подставляя лицо под воду. Холод обжёг кожу, смешиваясь с остатками виски. Он тёр глаза, тёр щёки, тёр шею — везде, где ещё секунду назад были чужие пальцы, липкие от спиртного. Марк стоял сбоку, скрестив руки на груди, и смотрел. Напряжённо. Жёстко. — Не вздумай снимать рубашку, — бросил он. — Всё равно сохнуть здесь негде. — Сам виноват, — буркнул Ло, не поднимая головы. Голос звучал приглушённо из-за воды. — Разбил нос — мог и бокал перехватить. — Ах, то есть это я виноват, что какой-то мудила решил облапать моего парня? — Твоего? — Лололошка выпрямился, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Капли стекали по подбородку, падали на мокрую рубашку. Он повернулся к Марку, очков не было, и его глаза казались совсем чужими. — С каких это пор я твой? Марк усмехнулся. Той самой усмешкой — кривой, опасной, от которой у Лоши всегда сводило живот. — С тех самых, как ты вцепился в меня на глазах у всего бара. Забыл? — Это ты вцепился, — парировал шатен, снимая очки и промывая их под водой. — Ты пьяный, Марк. Я трезвый. И я ничего не подписывал. — А поцелуй? — Марк шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра. — Поцелуй ты тоже не подписывал? Или забыл, как язык в мой рот просился? — Ох, боже, — Лололошка закатил глаза, надевая мокрые очки обратно. Стёкла сразу запотели снова. — Ты невыносим. Знаешь это? — Знаю. — Марк упёрся ладонями в раковину по обе стороны от Ло, зажимая его в клетке из своих рук. — Но тебе нравится. — Не нравится, — соврал Лоши, глядя куда угодно, только не в эти красные глаза. — Посмотри на меня. — Не хочу. — Лололошка, — голос Марка упал до шёпота, хриплого, почти интимного. — Посмотри на меня, мать твою. Шатен поднял взгляд. Сквозь пелену чего-то было видно, как сильно Марк хочет его. Не просто хочет — сходит с ума. Зрачки расширены, дыхание тяжёлое, желваки играют на скулах. Он стоял так близко, что Лоши чувствовал его тепло, несмотря на мокрую одежду. Чувствовал запах — табак, виски, что-то горькое и терпкое. И возбуждение. Чёрт возьми, он чувствовал и это. — Ты дрожишь, — заметил Марк. — Вода холодная, — огрызнулся Ло. — Врёшь. — Конечно. Марк отстранился — только для того, чтобы снять с себя пиджак и набросить его на плечи шатена. Тяжёлая ткань пахла дорогим парфюмом и самим Марком — тем самым, от которого у Лоши всегда кружилась голова. — Сними рубашку, — сказал багряник уже спокойнее. — Выжмем. Хоть немного. — Здесь? — Лололошка оглянулся на дверь. Кто-то ломился внутрь, но Марк, не оборачиваясь, рявкнул: «Занято!» — и ломоть прекратился. — Здесь, — подтвердил он. — Боишься, что я наброшусь? — Ты и так уже набросился, — Лоши начал расстёгивать пуговицы. Пальцы слушались плохо — то ли от холода, то ли от нервов. Рубашка отлипала от кожи с влажным, неприятным звуком. Он стянул её, оставшись в одной майке — тонкой, чёрной, тоже мокрой насквозь. Пиджак Марка он снял. Марк смотрел. Открыто. Жадно. Его взгляд прошёлся по ключицам Ло, по тонкой ткани майки, облепившей грудь, по соскам, проступившим сквозь влажную материю. Шатен отвернулся, выжимая рубашку над раковиной. Стекло холодной воды с примесью виски. — Засранец, — пробормотал Ло, не оборачиваясь. — Я? — Ты пялишься. — А тебе не нравится? Лололошка резко развернулся. Майка промокла настолько, что не скрывала ровным счётом ничего. Он знал это. Знал, что Марк видит каждый миллиметр его тела, и от этого внутри разгоралось мерзкое, жаркое, постыдное возбуждение. — Марк, — сказал он тихо. — Хватит игр. Мы в туалете. На работе. Кругом дерьмо и пьяные мудаки. — А мне плевать, — ответил багряник и сделал то, чего Лоши совсем не ожидал. Он опустился на колени. Прямо на грязный кафель. Прямо перед Лололошкой. Его руки легли на бёдра шатена — широкие ладони, горячие даже через мокрую ткань джинсов. Он смотрел снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли унижения. Только власть. Только желание. Только то, от чего Ло забывал, как дышать. — Ты с ума сошёл, — выдохнул шатен. — Встань. — Не встану, — Марк провёл большими пальцами по внутренней стороне его бёдер, почти касаясь паха. — Я хочу тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас. Лололошка замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на Марка — на этого опасного, пьяного, безумного человека, который разбил чужой нос ради него, который притащил его в туалет, который сейчас стоял на коленях и смотрел так, будто Лоши — единственное, что имеет значение. — Ты обещал больше не давить, — прошептал он. — Я не давлю, — ответил Марк, медленно расстёгивая его ремень. — Я прошу. Пряжка звякнула. Джинсы ослабли. Лололошка мог бы остановить это — одним словом, одним движением. Но он не хотел. Чёрт возьми, он так давно этого хотел. Так давно. Марк потянул джинсы вниз, освобождая его бёдра. Пальцы замерли на резинке трусов — чёрных, простых, мокрых от виски, который добрался и туда. — Марк, — голос Лоши сел. — Лололошка, — эхом отозвался багряник и прильнул губами к его животу. Поцелуй был невесомым — сначала. Просто прикосновение губ к мокрой коже, к напряжённым мышцам пресса. Марк целовал медленно, со вкусом, прокладывая дорожку от пупка вниз. Язык проходился по влажной дорожке, собирая остатки алкоголя, смешанного с потом и холодной водой. Лололошка выгнулся назад, ударившись лопатками о край раковины. Руки сами собой нашли голову Марка, вцепились в волосы — не отталкивая, а притягивая ближе. — Ты уверен? — прошептал Марк, замирая в сантиметре от того места, где Лоши больше всего хотел его чувствовать. — Заткнись, — выдохнул шатен, дёргая его за волосы. — Просто сделай это. И Марк сделал. Он стянул трусы вниз, освобождая член Лололошки — уже твёрдый, пульсирующий, с каплей смазки на головке. Багряник облизал губы, глядя на него снизу вверх, и наклонился. Первое прикосновение языка — к головке, к чувствительной уздечке — заставило Лоши задохнуться. Он вцепился в раковину побелевшими пальцами, чтобы не упасть. Марк не торопился. Он дразнил: проводил языком вдоль ствола, обводил головку по кругу, втягивал её в рот и тут же выпускал. Его руки держали бёдра Лоши, не давая тому двинуться, — даже если бы шатен захотел вырваться, у него не было ни единого шанса. — Марк, — простонал Лололошка, запрокидывая голову. — Ты… издеваешься… — Немного, — прошептал багряник, прежде чем взять его в рот целиком. Глубоко. Медленно. Горячо. Ло вскрикнул — громко, слишком громко, но Марку было плевать. Его язык работал ритмично, обхватывая член, скользя по всей длине. Он сосал, посасывал, иногда прикусывал — достаточно, чтобы причинять лёгкую боль, превращающуюся в удовольствие. Его голова двигалась вперёд-назад, и с каждым движением Лололошка чувствовал, как подкашиваются ноги. — Бля… Марк, я сейчас… Багряник остановился. Выпустил член изо рта с влажным звуком, вытер губы тыльной стороной ладони, улыбнулся — грязно, довольно, пьяно. — Не так быстро, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Я только начал. Он развернул Лоши лицом к стене, прижимая его грудью к холодному кафелю. Пиджак свалился с плеч на пол. Майка задралась, обнажая спину — бледную, с выступающими позвонками. Марк провёл рукой по позвоночнику, чувствуя, как Лололошка дрожит под его ладонью. — Руки на стену, — приказал он. Лоши послушался. Ладони упёрлись в грязную плитку, голова упала вниз. Он слышал, как Марк расстёгивает свои брюки — шуршание молнии, звон ремня. А потом — горячее, твёрдое, прижавшееся к его ягодицам. — Смазка? — хрипло спросил Марк. — В кармане… джинсов, — выдохнул Лоши. — Заднем. Всегда ношу. Марк хмыкнул, запустил руку в карман джинсов, которые были спущены, и нашарил маленький тюбик. — Подготовленный, — мурлыкнул он, выдавливая гель на пальцы. — Люблю таких. Он вошёл первым пальцем — медленно, аккуратно, несмотря на всю свою грубость. Лололошка закусил губу, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг чужой фаланги. Марк ждал. Не торопил. Второй палец добавил, когда первый уже скользил свободно. Растягивал, разминал, находил ту точку внутри, от которой у Лоши подгибались колени. — Там, — прошептал он. — Ещё. — Знаю, где, — Марк нажал на простату, и Лололошка выгнулся дугой, ударившись лбом о кафель. — Твою мать… — Мою, — согласился багряник, вынимая пальцы. Он натянул презерватив — откуда только взял, из того же кармана? — и приставил головку к влажному, размятому входу. — Смотри на меня. Лоши повернул голову, насколько мог. Марк смотрел на него — в эти безумные, мокрые, полные слёз и желания глаза — и вошёл. Одним толчком. Глубоко. До конца. Лололошка закричал — не от боли, от переполнявшего его ощущения. Марк замер, давая привыкнуть, но Лоши сам двинулся назад, насаживаясь на член, требуя большего. — Двигайся, — прохрипел он. — Прошу, двигайся. Марк не заставил ждать. Он вбивался в него жестко, ритмично, каждой мышцей своего тела. Руки сжимали бёдра Лоши до синяков, пальцы впивались в кожу. Кафель под ладонями шатена стал скользким — то ли от воды, то ли от пота. Каждый толчок посылал искры перед глазами, каждый выдох Марка у самого уха заставлял тело подчиняться. — Только мой, — рычал багряник. — Слышишь? Только мой. — Твой, — выдыхал Лоши, и в этом слове не было ни капли лжи. Марк ускорился. Удары стали глубже, резче, почти жестокими. Он наклонился, кусая Лоши за плечо, за шею, оставляя следы. Его рука скользнула вперёд, сжала член шатена, двигаясь в такт толчкам. — Кончай, — приказал он. — Кончай для меня. Лололошка кончил. Громко, с хриплым стоном, разбиваясь о кафель лбом. Его тело сжалось вокруг Марка, заставляя того сдавленно выругаться и последовать за ним — в несколько последних, глубоких, до безумия сильных толчков. Тишина. Только тяжёлое дыхание и звук капающей воды из крана. Марк выдохнул, уткнувшись лбом в затылок Лоши. Потом медленно вышел, завязал презерватив, бросил в мусорку. Развернул шатена к себе, поправил его очки, зачем-то поцеловал в кончик носа. — Оденься, — сказал он, голос уже спокойный, почти ласковый. — Через пять минут жду за стойкой. Лололошка открыл было рот, чтобы сказать что-то едкое, но Марк приложил палец к его губам. — И не вздумай улыбаться. Ты всё ещё должен мне смену. И вышел, оставив шатена одного — мокрого, растрёпанного, сбитого с толку и абсолютно, безоговорочно счастливого. — Черное чудовище… — на лице Лололошки расплылась улыбка.