Негасимая звезда

Август утекал сквозь пальцы, как вода из расколотой чаши. Регулус не заметил, как пролетели три недели. Он только начал привыкать к шуму, к детским голосам, к тому, что в его библиотеке кто-то оставляет книги не на тех полках, а в гостиной пахнет тёплой выпечкой. Он привык к Грейнджер, не перестал замечать её кровь, нет, это было бы слишком просто, но перестал вздрагивать и кривить лицо каждый раз, когда она входила в комнату. Она говорила умные вещи, не лезла в фамильные артефакты и однажды даже поправила вазу, которую задел Рон, поправила молча, деликатно, как будто делала это всю жизнь. Гарри приходил к нему почти каждый вечер. Они сидели в библиотеке или в гостиной, если никого не было, и говорили. О квиддиче меньше, чем раньше. О войне всё больше. Гарри рассказывал о своей жизни, о Дурслях, о том, как сталкивался с Волан-де-Мортом, о Тайной комнате, о Кубке огня. Регулус слушал и не перебивал. Иногда он давал советы, пусть короткие и сухие, но точные. Гарри слушал. И, кажется, доверял. Это было странно. Регулус не привык, чтобы ему доверяли. Он привык к косым взглядам со стороны Ордена и замечаниям со стороны брата. Сириус пил. Регулус замечал это по его мутным глазам по утрам, красным по вечерам. По тому, как он запирался в своей комнате. По тому, как Молли вздыхала, убирая пустые бутылки из гостиной. Регулус не лез. Не его дело, как брат убивает себя. Если бы Сириус хотел помощи, он бы попросил. А он не просил. Он только смотрел на Регулуса с той смесью ненависти и зависти, которая появлялась всякий раз, когда Гарри садился рядом с младшим Блэком. Регулус не лез. Но иногда, по ночам, когда дом затихал, он слышал, как Сириус ходит по коридору тяжело, неровно, спотыкаясь. И думал о том, что когда-то они были братьями. Настоящими. До того, как всё сломалось. *** Первое сентября наступило внезапно. Регулус проснулся от того, что дом гудел. Не тревожно, а радостно. Стены дрожали от топота детских ног, от криков «Где мой чемодан?», «Кто видел мою сову?», «Мама, а можно я возьму ещё один пирожок?». Он лежал в кровати, смотрел в потолок и слушал. Кикимер появился с завтраком: овсянка, тосты, джем, чай. Регулус посмотрел на еду без обычного отвращения. Прогресс. — Хозяин, — сказал Кикимер, ставя поднос на столик. — Сегодня дети уезжают. — Я знаю, Кикимер. — Вы будете скучать? Регулус взял чашку. Сделал глоток. — Нет, — сказал он. — Блэки не скучают. Кикимер ничего не ответил. Только посмотрел на него своими небольшими глазами так, будто знал правду. И эта правда была прямо противоположной тому, что сказал хозяин. *** На платформе было шумно. Регулус никогда не любил многолюдные места. Даже в лучшие годы до своей смерти он предпочитал тишину, в которую пускал максимум одного человека, для которого сам Регулус казался шумным. А сейчас, после шестнадцати лет неподвижности, толпа давила на него, как вода в озере. Он чувствовал, как воздух становится плотнее, как каждый чужой взгляд, пустой, скользящий, оставляет на его коже невидимые следы. Маска помогала. Он нашёл её в доме, старую, фамильную, зачарованную так, что лица не разглядеть. Обычный мужчина средних лет, непримечательный и незаметный. С тростью. С опрятной, но неброской одеждой. Никто не оборачивался. Никто не спрашивал, кто он. Маска делала своё дело — она делала его никем. Сириус был в облике собаки. Большой, лохматый, чёрный пёс сидел у ног Молли и тяжело дышал, высунув язык. Регулус посмотрел на него, и у него внутри что-то дёрнулось, желание, почти непреодолимое, сказать что-нибудь колкое. Про намордник, например. «Молли, а вам не кажется, что на эту страшную собаку стоит надеть намордник? Вдруг дети испугаются». Он представил лицо Сириуса, если бы тот был в человеческом обличье, и чуть не усмехнулся. Но промолчал. Не время. Не место. Дети суетились вокруг. Рон тащил чемодан, нагруженный как верблюд. Гермиона несла клетку с Живоглотом, который недовольно мяукал. Джинни поправляла мантию, а близнецы.. близнецы, как всегда, были везде и сразу. — Мистер Живой Мертвец! — крикнул Фред, заметив его. — Вы пришли нас провожать? — Похоже на то, — сказал Регулус. — Это трогательно, — сказал Джордж. — Я бы даже сказал, сентиментально. — Вы становитесь мягким, мистер Живой Мертвец. — Я не становлюсь мягким, — сказал Регулус. — Я просто решил убедиться, что вы действительно уезжаете. Близнецы переглянулись. — Он нас любит, — сказал Фред. — Очень любит, — подхватил Джордж. — Просто боится признаться. — Потому что он Блэк. — А Блэки не признаются в любви. — Они только закатывают глаза и уходят в закат. Регулус закатил глаза. — Вот! — сказали они хором. — Видите? Гарри подошёл позже, когда суета немного улеглась. Он стоял перед Регулусом, теребя лямку рюкзака, и смотрел куда-то в сторону. — Я, э-э.. — начал он. — Спасибо. За всё. За брошь. За советы. За то, что.. ну, за то, что вы есть. — Звучит как прощание, Поттер, — сказал Регулус. — Нет, это просто.. спасибо, сэр. Регулус кивнул. Помолчал. Потом сказал: — Пиши. — Что? — Гарри поднял глаза. — Письма. Ты умеешь писать письма? Или тебя этому не научили? — Умею, — сказал Гарри, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Просто не практиковался достаточно для вас. — Попрактикуешься. — Регулус едва склонил голову, в глазах мелькнула смешинка. — Я отвечаю на все письма. Даже на глупые. Гарри взял пергамент, посмотрел на него, потом на Регулуса. — Вы будете скучать? — спросил он. Те же слова, что и Кикимер утром. — Блэки не скучают, — ответил Регулус. — Но если ты не напишешь, я обижусь. А обиженный Блэк — это страшно. Гарри улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той, вежливой, которую он выдавал взрослым, чтобы их не расстраивать. — Я напишу, — сказал он. — Напиши, — кивнул Регулус. Они стояли на платформе, вокруг них бегали люди, паровоз дымил, и кто-то уже кричал, что поезд скоро отходит. Гарри посмотрел на собаку, которая сидела у ног Молли, и его лицо на секунду омрачилось. — С Сириусом.. — начал он. — Я разберусь, — перебил Регулус. — Не твоя забота. — Но он мой крёстный. — А я — его брат. — Регулус чуть наклонил голову. — У каждого из нас есть обязательства. Твоё — хорошо учиться и не давать себя в обиду. Моё — держать его в узде, чтобы он не натворил глупостей. — Вы справитесь? — спросил Гарри. — Я со всем справляюсь, Гарри. Я Блэк, — Регулус усмехнулся под маской. — Даже если проблема это вонючая страшная псина. Гарри покачал головой. Хотел что-то сказать, но в это время раздался пронзительный свисток, и дети бросились к поезду. — Удачи! — крикнул Гарри на бегу. — И тебе, — ответил Регулус, хотя Гарри уже не слышал. *** Близнецы снова подскочили прямо перед посадкой. Фред и Джордж, как всегда, вместе, как будто их нельзя было разлучить даже на секунду. — Мистер Живой Мертвец, — сказал Фред. — Мы будем писать. — Обязательно, — добавил Джордж. — Под кодовыми именами. — Чтобы никто не догадался. — Вы будете для нас.. — Тайным информатором! — Нет, — сказал Регулус. — Мы будем писать вам о школьных новостях, а вы будете давать нам советы по усовершенствованию продукции. — Я не буду давать вам советы. — Уже даёте, — сказали они хором. — Вы сказали, что фиолетовый дым лучше синего. Это был совет. — Это было наблюдение. — Наблюдение — это совет для гениев, — сказал Фред. — А мы гении. — Так что мы будем писать, — подхватил Джордж. — А вы будете отвечать. — Под кодовыми именами, — напомнил Фред. — Какими? — спросил Регулус. Он уже понял, что спорить бесполезно. — Мистер Невыносимый и Мистер Невозможный, — сказал Джордж. — Мы будем подписываться «М. Н. М. Н.». — А вы будете отвечать «Ж.М.». — Живой Мертвец? — Сокращённо. Регулус смотрел на них и не знал, смеяться или плакать. Он выбрал третье и закатил глаза. — Поезд отходит, — сказал он. — Бегом. — Мы успеем, — сказал Фред. — Мы всегда успеваем, — добавил Джордж. — Потому что мы.. — Мистеры Невыносимый и Невозможный! Они развернулись и побежали к поезду, обгоняя замешкавшихся первокурсников. Регулус смотрел им вслед и чувствовал, как внутри, глубоко, там, где Блэки не позволяли себе чувств, что-то теплое поднимается к горлу. Он не сказал им «буду скучать». Не сказал «берегите себя». Не сказал «я буду ждать ваших писем». Он просто стоял на платформе, опираясь на трость, и смотрел, как поезд медленно трогается, набирает ход и уносит детей в школу. *** Дом встретил его тишиной. Регулус вошёл в прихожую, и стены будто вздохнули, облегчённо, устало. Трость стучала по полу — раз, два, три. Он прошёл в гостиную, сел в кресло главы рода и закрыл глаза. Кикимер появился с чаем. — Хозяин, вы бледнее обычного. — Я всегда бледный в последнее время, Кикимер. Мог и заметить. — Сейчас бледнее. Регулус не ответил. Он чувствовал это, странную тяжесть, которая навалилась на него, как только поезд скрылся из виду. Не то чтобы ему было плохо. Просто он словно оставлял часть себя там, на платформе. Часть, которая привыкла к шуму, к голосам, к тому, что кто-то нуждается в нём. Он думал о Гарри. О близнецах. О Грейнджер, да, даже о ней, хотя она была грязнокровкой, и он всё ещё не до конца принял этот факт. Они уехали. Дом опустел. И Регулус остался один: с Сириусом, который пил, с Молли, которая хлопотала по хозяйству, с портретом матери, который спал, и с Кикимером, который смотрел на него с тревогой. — Приготовь чернила и пергамент, — сказал Регулус. — Мне нужно написать несколько писем. — Слушаюсь, хозяин. Он напишет. Мистеру Невыносимому и Мистеру Невозможному — с советами по улучшению продукции для будущего магазина. Гарри Поттеру — с вопросами о школе и просьбой беречь брошь. Может быть, даже Молли — с благодарностью за то, что она держала этот дом в порядке, пока Регулус учился заново быть человеком. Хотя какой смысл писать письмо той, кто находится с тобой в одном доме? Просто лично сказать сложнее. Напишет ли он Северусу? А что он может ему написать, чтобы не показать, что хочет отправить ему письмо просто так? Северус не поймёт. Регулус будет выглядеть идиотом. А Блэки не выглядят идиотами. Но сначала чай. И тишина. Дом успокаивался. Стены перестали вздыхать. Портреты замерли в своих рамах. И только трость стояла у кресла: чёрное дерево, серебряный ворон. Напоминание о том, что Регулус Арктурус Блэк ещё не полностью восстановился. Вне дома ему становилось хуже. Он заметил это ещё на платформе, как воздух давит, как каждый шаг требует усилий, как трость становится не просто опорой, а необходимостью. Дома он мог ходить без неё: медленно, неуверенно, но мог. А там, среди чужих людей, среди шума и пара, он чувствовал себя так, будто шестнадцать лет неподвижности навалились на него заново. Регулус списывал это на привычку. На то, что он отвык от большого мира. На то, что его тело помнит только стены дома Блэков, и всё, что за ними: чуждо, враждебно, опасно. Но иногда, по ночам, когда он не мог уснуть и лежал в кровати, глядя в потолок, ему казалось, что дом не хочет его отпускать. Что стены сжимаются вокруг него, когда он пытается выйти. Что магия Блэков, которая сохранила ему жизнь, теперь держит его, как птицу в клетке. Он не знал, правда это или нет. И боялся проверять. — Кикимер, — позвал он, когда чай остыл. — Да, хозяин? — Завтра я начну выходить на улицу. Просто гулять. Рядом с домом. Кикимер помолчал. Потом сказал: — Хозяин, может, не надо? Вам и дома хорошо. — Мне дома слишком хорошо, — ответил Регулус. — Я не хочу превратиться в портрет. — Он посмотрел на мать — Вальбурга спала в своей раме, уронив голову на плечо. — В ещё один портрет. Кикимер ничего не сказал. Только взял пустую чашку и исчез. Регулус остался один. Он думал о письмах, которые напишет завтра. О близнецах, которые назовут его «Ж.М.» и будут рассказывать о своих новых изобретениях. О Гарри, который будет писать коротко, неловко, но каждое слово будет значить больше, чем он сам понимает. Он думал о том, что впервые за долгое время ему есть кого ждать. Есть, о ком заботиться. Есть, ради кого выходить из дома — даже если каждый шаг даётся через боль. — Блэки не скучают, — сказал он в пустоту. Потом помолчал и добавил тише: — Но я скучаю. Свечи догорали. Трость стояла у кресла. А где-то далеко, за сотни миль, поезд нёс детей в Хогвартс, увозя с собой последний месяц лета — шумный, тяжёлый, такой неправильный и такой нужный. Регулус Арктурус Блэк сидел в кресле главы рода и ждал писем. Он не знал, что письма придут быстрее, чем он думал. Что близнецы напишут уже на второй день — с восторгом, ошибками и припиской «Ж.М., вы нам снились». Что Гарри будет писать каждую неделю, сначала коротко, потом длиннее, а потом начнёт рассказывать о школе так, будто Регулус был там, рядом. Он не знал, что эти письма станут для него нитью, связывающей его с миром. С тем миром, который он покинул шестнадцать лет назад. С тем миром, в который он теперь пытался заново вписаться. Он не знал. Но он ждал. И этого было достаточно. *** Сентябрь выдался долгим. Регулус не ожидал, что будет так тяжело. Не потому, что он скучал, нет, Блэки не скучают. Но дом стал другим. Тихим. Пустым. Даже портреты, казалось, говорили тише, будто боялись нарушить траурную тишину, которая воцарилась после отъезда детей и нарушалась только пьяным сопением Сириуса и собраниями Ордена. Он сидел в библиотеке, перечитывал всю известную ему информацию о крестражах, потому что он всё ещё не нашёл способа уничтожить медальон без Дамблдора, который каждый раз, исчезал раньше, чем Регулус успевал что-то сказать. И Регулус ждал сов. Они прилетали регулярно, сперва робко, будто не зная дороги, потом всё увереннее. Первое письмо пришло от близнецов. Общее. На одном пергаменте — два почерка, перебивающих друг друга, с кучей приписок на полях и вклеенных клочков чего-то неизвестного происхождения. «Дорогой Живой Мертвец! (мы надеемся, вы все же не против такого обращения, потому что мы уже привыкли, а отвыкать лень) Школа — это ад. Настоящий. Не тот, где кипят котлы с грешниками, а тот, где новый преподаватель Защиты носит бантики и визжит на каждом шагу. Вы бы видели эту женщину. Она похожа на жабу в парике. Мы уже придумали двадцать три способа её достать, и это только за первую неделю. Фред предлагает запустить в её кабинет стаю нюхлеров. Джордж говорит, что нюхлеры слишком милые для такой жабы. Мы спорим. Пока без результата. P.S. Вы не знаете, где можно достать нюхлера? Спрашиваем для друга. P.P.S. Друг — это мы». Регулус усмехнулся. Усмехнулся — и тут же одёрнул себя. Блэки не усмехаются над письмами Уизли. Но он всё равно перечитал письмо дважды, прежде чем отложить. Он ответил в тот же вечер. Кикимер принёс лучший пергамент, тушь с серебряным отливом и перо с лебединым пером. Регулус писал медленно, выводя каждую букву так, как учила мать: с наклоном, с завитками, с аристократической небрежностью, которая на самом деле была результатом многолетних тренировок. «Мистеру Невыносимому и Мистеру Невозможному, коим я имею честь оказывать своё снисходительное покровительство, шлю приветствия из дома, который без вашего шума кажется мне почти до неприличия скучным. Почти, ибо я — Блэк, а Блэки не признают скуки, заменяя её достоинством и воздержанием от суеты. Что до вашего вопроса о нюхлерах — я, разумеется, не имею ни малейшего понятия, где можно достать сие милое, но до крайности проблемное существо. Однако, если вы всерьёз намерены осуществить свою затею, советую обратиться к мистеру Артуру Уизли, чья склонность к маггловским диковинам, полагаю, распространяется и на магических тварей, благодаря влиянию старших сыновей. Если же вы шутили — что ж, шутка ваша была почти остроумна. Жду дальнейших известий о розовом паре из ушей вашей новой преподавательницы. Сей образ показался мне настолько живым, что я едва не расхохотался. Едва, ибо Блэки не смеются. Ваш покорный слуга, Ж.М.» Он перечитал письмо, остался доволен и отправил с Кикимером на совятню. Через три дня пришёл ответ. Длинный, на трёх листах, с таким количеством постскриптумов, что они уже не помещались на полях и были написаны поперёк текста. «Дорогой Живой Мертвец, Высокочтимый Лорд Склепа, Хранитель Трости, Великий Молчальник и Прочие Титулы (мы насчитали в вашем письме семь аристократических оборотов, это новый рекорд, мы пытаемся подражать, но получается как у нас всегда), мы нашли нюхлера! Шутка. Не нашли. Это чтобы привлечь внимание. Но нашли кое-что получше: идею, как сделать так, чтобы её последователи всегда соскальзывали со стульев на её занятиях. Представляете её лицо, когда она входит в кабинет, а её поклонники соскальзывают со стульев? Это так прекрасно! Фред сказал, что она лопнет от злости. Джордж сказал, что лопнет — это слишком жирно, скорее всего, просто задымится. Мы готовим экспериментальный образец. Если выживем — пришлём. P.S. Вы пишете как профессор древних рун, который надышался пылью веков. Это комплимент. P.P.S. Джордж говорит, что комплимент — это если бы мы сказали «вы пишете как портрет вашей бабушки». Но мы не говорим, потому что не знаем вашу бабушку. И вообще мы вас уважаем. P.P.P.S. Фред предлагает добавить к вашим титулам «Истребитель Тишины» и «Повелитель Скуки». Вы не против? Мы уже добавили. В следующий раз будет больше. P.P.P.P.S. Мы правда пытаемся писать витиевато, но у нас получается «витевато». Это считается? Ваши недостойные, но обаятельные корреспонденты, М. Н. М. Н.» Регулус прочитал письмо три раза. Потом отложил, встал, подошёл к окну и долго смотрел на серое лондонское небо, пытаясь понять, что он чувствует. Он чувствовал что-то тёплое. Что-то, что Блэкам было не положено чувствовать. Что-то, что очень походило на.. — Нет, — сказал он вслух. — Блэки не привязываются к Уизли. Он сел за стол и написал ответ. Витиеватый, как всегда. С припиской, что «витевато» — это не слово, но он оценивает попытку. И с разрешением добавить ещё два титула, если они будут звучать достаточно аристократично. *** Гарри писал реже. Его письма были короткими, по делу, без близнецовой восторженности. Регулус чувствовал между строк усталость — тяжёлую, въедливую, которая не проходит после сна. «Регулус, здравствуйте. В школе всё сложно. Новый преподаватель — ужас. Она не преподаёт Защиту, заставляет читать учебник на уроках, а на первой же лекции сказала, что нам не нужна практика. Я попытался возразить — получил неделю отработок. Она использует какое-то перо, которое пишет на моей руке. Не волнуйтесь, это не смертельно. Просто больно. Брошь ношу с собой — она греет, когда Амбридж рядом. Это помогает не взорваться. Так мне кажется, что Вы рядом. Гарри.». Регулус перечитал письмо трижды. Потом отложил и долго сидел, глядя в стену. Перо, которое пишет на руке. Он слышал о таких артефактах: тёмных, старых, едва ли не запрещённых. Министерство, которое назначило такого преподавателя в Хогвартс, было не просто некомпетентным. Оно было опасным. Он написал ответ. Витиевато, как всегда, но в этот раз с холодной, почти официальной вежливостью, которая у Блэков означала крайнюю степень беспокойства. «Гарри Поттер, чьё имя я далее позволю себе писать без фамилии, ибо мы, кажется, достигли того уровня доверия, который позволяет мне это, я получил твоё письмо и принял к сведению всё, что в нём сказано. Перо, пишущее на твоей руке, является артефактом тёмной магии, что, впрочем, неудивительно для той особы, что назначена преподавателем. Я бы посоветовал тебе обратиться к Дамблдору с жалобой, но полагаю, что ты уже это сделал и получил обычный для таких случаев уклончивый ответ. Тогда советую другое: не оставайся с ней наедине. Брошь, которую я тебе дал, почувствует опасность раньше, чем ты сам. Доверяй ей и ищи компанию. Или прячься. Если станет совсем невмоготу — напиши. Я не могу приехать в Хогвартс, но могу прислать Кикимера. Он маленький, незаметный и очень злой, когда дело касается моих протеже. Ты, кстати, теперь мой протеже. Не спрашивай разрешения — я уже решил. Жди писем. Пиши чаще. И береги себя. Р.А.Б., но для тебя — Регулус». Он отправил письмо и долго смотрел в окно, думая о том, что мальчик, который ему не сын, которого он не выбирал, от которого, по идее, должен был бы держаться подальше — стал для него важнее, чем он готов был признать. *** В начале октября пришло короткое письмо от Гарри. Одно предложение, написанное торопливо, будто он боялся передумать. «Мы основали отряд. Учимся защищаться сами. Я теперь преподаватель. Представляете?» Регулус выдохнул. Неугомонный. Вечно лезет в драку. Вечно ищет проблемы на свою голову. Он написал ответ, в котором на четырёх страницах аристократическими оборотами и витиеватыми выражениями сообщил следующее: 1) он гордится, но Блэки не гордятся Поттерами, они просто отмечают факты; 2) он предупреждал, что так будет, и он действительно предупреждал, даже без сарказма; 3) если Амбридж узнает, Гарри нужно иметь план отступления, Регулус предлагает три, включая один с использованием нового изобретения близнецов, на которое их вдохновил он сам; 4) он, Регулус, в своё время тоже учил других, не уточняя, чему именно — защите от тёмных искусств или искусству выживать в обществе, где каждый второй желает тебе смерти, но скорее всего второе; 5) если Гарри нужны учебные материалы, Регулус вышлет из своей библиотеки несколько книг, которые не числятся в школьной программе, но очень полезны для тех, кто собирается жить дольше недели. Гарри ответил через два дня. Коротко: «Спасибо. Книги пришлите. И да — вы правы, я неугомонный. Но вы тоже не подарок. Гарри». Регулус смотрел на это письмо и не знал, смеяться или возмущаться нахальством. Он выбрал третье и улыбнулся. Внутри. Там, где никто не видит. *** Октябрь тянулся медленно. Письма от близнецов стали регулярными. Они писали каждую неделю, иногда чаще, если случалось что-то особенно смешное или опасное. Они рассказывали о своих успехах в донимании Амбридж, о том, как она краснеет, когда злится, и как из ушей вот-вот пойдёт розовый пар. Регулус улыбался. Отвечал. Всегда подписывался Ж.М. — Живой Мертвец. Это стало их маленькой традицией, их секретом, их способом говорить о том, что Блэки никогда не признали бы вслух. Однажды в письме от близнецов было написано: «Ж.М., мы тут подумали: а вы вообще спите? Вы пишете письма в три часа ночи, мы высчитали время частоте ваших писем. Вы что, не отдыхаете? Или вы действительно Живой Мертвец, которому сон не нужен? Фред говорит, что мы должны вас пожалеть. Джордж говорит, что мы должны вас развеселить. Мы решили делать и то и другое, по очереди. Поэтому в этом письме — три анекдота, две жалобы на Амбридж и одна история о том, как мы чуть не взорвали Запретную секцию библиотеки. Спойлер: не взорвали, но было близко. P.S. Мы научились писать витиевато! Посмотрите на этот оборот: «Посему, принимая во внимание вышеизложенное, а также тот факт, что наша преподавательница по Защите напоминает жабу, мы выражаем своё глубочайшее...» Дальше забыли. Но начало отличное, правда?» Регулус ответил: «Мистеру Невыносимому и Мистеру Невозможному, чьи эпистолярные изыски начинают понемногу приближаться к тому, что можно было бы назвать «почти аристократическими», — получил ваше послание, содержащее, помимо прочего, три анекдота (два из которых я счёл почти остроумными), две жалобы (обе справедливые) и одну историю, от которой у меня едва не случился нервный тик. Что до сна — я сплю. Иногда. Когда дом позволяет. А дом, как вы, возможно, помните, принадлежит мне, и если он решил, что его хозяин должен бодрствовать в ночные часы, значит, так тому и быть. P.S. Ваше «почти взорвали» звучит так же обнадёживающе, как «почти не убили». Пожалуйста, воздержитесь от подобных экспериментов в библиотеке. Там хранятся книги, которым несколько веков, и я не хочу, чтобы вы вошли в историю как люди, уничтожившие «Энциклопедию ядовитых растений» 1587 года издания. P.P.S. Если вам так уж нужно что-то взорвать — делайте это на улице. Там ничего ценного, кроме вас самих. Хотя вас мне тоже жалко. Ваш Ж.М., который не спит, но делает вид, что это часть аристократического этикета». Он отправил письмо и долго сидел, глядя на камин. Внутри было тепло — не от огня. От чего-то другого. *** К концу октября Регулус заметил, что Гарри пишет иначе. Длиннее. С чуть меньшей официальностью, с чуть большим доверием. Он рассказывал о занятиях отряда, о том, как учит однокурсников Защите, о том, как Гермиона помогает с планированием, а Рон с поддержанием боевого духа. «Вы говорили, что я теперь ваш протеже, — писал Гарри. — Не знаю, что это значит, но звучит торжественно. Мне нравится. Только не говорите Сириусу, потому что он расстроится. Он и так уже расстроен, что я вам пишу чаще, чем ему. Но вы даёте советы, которые работают. А он даёт советы, которые начинаются с «не парься» и заканчиваются «будь как твой отец». Не обижайтесь на него. Он просто... он просто не знает, как иначе. Брошь ношу постоянно. Она согрела меня на прошлой неделе, когда Амбридж вызвала меня к себе в кабинет в неурочный час. Я успел придумать отговорку и уйти до того, как она начала своё. Спасибо. Я не говорю это часто, но спасибо. P.S. Вы правда пишете как портрет из восемнадцатого века. Это странно, но как-то... успокаивающе. Будто я получаю письмо от человека, которого уже нет в живых, но он всё равно здесь. Не принимайте за оскорбление. Это комплимент. Самый искренний, какой у меня есть». Регулус перечитал это письмо пять раз. Потом встал, подошёл к портрету матери. Она не спала, смотрела на него с той странной, почти человеческой нежностью, которая появлялась у неё только при нём. — Матушка, — сказал Регулус. — Мальчик, которого я не должен любить, только что сказал мне спасибо. Портрет Вальбурги молчал. Но её вечные глаза смотрели на него так, будто она знала. Будто она всегда знала, что её младший сын, который когда-то гладил по голове отрубленную голову эльфа и разговаривал с ней, вырастет в человека, который будет получать письма от осиротевшего мальчика и хранить их в шкатулке из чёрного дерева. — Я дорожу им, кажется, — сказал Регулус. — Не так, как сыном. Я не знаю, как это называется. Но я хочу, чтобы он был в безопасности. Я хочу, чтобы он жил. Портрет молчал. Но Регулусу показалось, что Вальбурга чуть улыбнулась одними уголками губ, так, как умела только она. Он сел за стол и написал ответ. Витиеватый, длинный, с аристократическими оборотами и тремя приписками. В одной из них он написал: «Ты не похож на отца. И на мать. Ты похож на себя. Это лучший комплимент, который я могу тебе дать. Остальное — слова, слова, слова. А Блэки не разбрасываются словами, если не уверены в их правде. Я уверен. Регулус». Он отправил письмо, и ему показалось, что дом вздохнул легче. Будто стены, которые держали его внутри, наконец-то поняли, что он не бежит. Он просто ждёт. Ждёт писем. Ждёт новостей. Ждёт, когда закончится этот странный, тяжёлый, полный розовых жаб и подпольных отрядов учебный год. Он ждал. И, кажется, это было единственное, что он умел делать хорошо всегда.