Wish you never met me

*** — Мне пора возвращаться, — говорит Юджин, кидая бычок в урну. — Вечером на задание. Нужно всё успеть. — он поворачивается к Джисону, и в его голосе появляется что-то тёплое, будничное. — Ты домой? — Да, — Джисон кивает. — Отсыпаться. — слово выходит усталым, тяжёлым. Он и сам не ожидал, насколько сильно хочет просто лечь и не думать. Ни о чём. Ни о ком. Юджин смотрит на него. Не спрашивает, почему он такой. Не давит. Просто кивает. — Тогда до завтра? — говорит он. — Чай, кофе? Джисон вскидывает брови. — Что? — С утра что пьёшь, чай или кофе обычно, — Юджин пожимает плечами, смеется. — А то сегодня ты был согласен на оба варианта. Пришлось гадать. Джисон моргает. Не сразу понимает, о чём он. А потом понимает и внутри становится странно тепло и приятно. "Он запомнил", — думает Джисон. — "Из всего этого утра, из всей этой суматохи, он запомнил, что я пил и то, и то. И теперь хочет сделать правильно". Он смотрит на Юджина. На его спокойное лицо, на лёгкую улыбку, на руки, которые он сунул в карманы расслабленно, без напряжения. На человека, который не требует от него ничего. Не ждёт объяснений. Не хочет быть ближе, чем нужно. — А... наверное, кофе, — говорит Джисон. И добавляет, чуть тише, почти смущенно: — Но это не обязательно. Я и так... — Да ладно, — Юджин улыбается широко, и в этой улыбке ничего, кроме простого, человеческого тепла. — Я же на всех готовлю. Он говорит это так буднично, так легко, что Джисон почти верит. "На всех", — повторяет он про себя. — "Конечно, на всех. Ты идиот, Джисон...". Но почему-то внутри всё равно становится спокойнее. Будто кто-то поставил чашку того самого горячего чая на стол в пустой комнате. И теперь там не так холодно. — Ладно, — Джисон кивает. — Тогда до завтра. — До завтра, — Юджин кивает в ответ. Разворачивается, идёт ко входу. На полпути оборачивается. — Хан. Джисон поднимает голову. — Держись там, — говорит Юджин просто, без пафоса. — Всё наладится. Джисон смотрит на него. Хочет спросить: "Откуда ты знаешь?", "Почему ты так уверен?", "Что ты видишь такого, чего не вижу я?". Но вместо этого одобрительно кивает. — Спасибо, — говорит он. И это выходит искренне. Юджин улыбается, заходит внутрь. Осторожно прикрывает за собой дверь. Джисон остается один. Воздух холодный, осенний, пробирает до костей, забирается под тонкую куртку. Где-то вдалеке лениво лает собака, без надрыва, будто тоже устала. Хлопает дверь глухо, звук далекий, тонет в шуме ветра. Обычный вечер. Обычная жизнь, в которой у него нет места. Джисон нервно проводит рукой по лицу, ладонь горячая, щека ледяная. Смотрит на свои пальцы, которые всё ещё дрожат. Он сжимает их в кулаки до хруста. Разжимает и снова сжимает. Не помогает. Джисон делает шаг. Потом другой. Не думает, куда идёт, ноги сами несут его. К общежитию. Туда, где его никто не ждёт, где можно не играть, не улыбаться, не делать вид, что всё в порядке. Он идёт медленно, не потому, что устал, а потому, что не хочет приходить. Не хочет открывать дверь в пустую комнату. Не хочет оставаться наедине с собой. Но и бродить по городу бесцельно тоже не вариант. Ноги не слушаются, тело ноет, в груди тяжесть, которая не даёт дышать полной грудью. Он устал, вымотался из-за задания, из-за того, что произошло в квартире. Из-за всего сразу. Улицы пустеют. Редкие прохожие, закутанные в куртки, спешат по своим делам. Город живёт своей чужой, параллельной жизнью, в которой у Джисона нет места. Кто-то несёт сумки с продуктами. Кто-то смеётся в телефон. Кто-то торопится домой, где его ждут. А Джисон идёт. Один. И никто его не ждёт. Мысли лезут, липкие, тяжёлые, как этот осенний воздух. Минхо. Его руки. Его губы. Его голос, когда он сказал: "Отсыпайся. Босс ждёт завтра". Вот так. Просто. Будто ничего не было. "А что было? — спрашивает он себя. — "Поцелуй? Ну и что. Мало ли кто с кем целовался под воздействием алкоголя. Может, для него это вообще ничего не значит. Может, он уже забыл. Может, я накручиваю себя, потому что мне больше нечем заняться?" Но он помнит. Всё помнит. Как Минхо смотрел на него тяжело, пристально, будто видел впервые. Как его пальцы сжимали его тело сильно, почти больно. Как его губы сухие, горячие, пахнущие табаком вжимались в его губы, требовали, не давали дышать. А потом оттолкнул, будто ошпаренный. — Идиот, — выдыхает Джисон в пустоту. — Чёртов идиот. Он не знает, кому это адресовано - Минхо или себе. Конечно же себе, за то, что думает об этом, на что то надеется. За то, что ждёт. За то, что не может остановиться, хотя должен. Он достаёт телефон. Проверяет экран. Сообщений нет. Минхо больше не написал. И не напишет. Потому что он Ли Минхо. Потому что он не умеет говорить о чувствах. Потому что для него всё, что между ними, просто ошибка, которую нужно забыть. "Или я просто придумываю то, чего нет?" — мелькает мысль. — "Может, он вообще не думает обо мне? Может, для него я просто назойливый напарник, который перешёл границы и которого лучше держать на расстоянии?" Он убирает телефон в карман. Сжимает его там, чувствуя холодный корпус через ткань куртки. "Нет. Не может быть. Я видел его глаза. Я видел, как он смотрел на меня. Он хотел этого не меньше меня. Он не может не чувствовать..." А может и может. Минхо умеет отключать чувства. Умеет не показывать. Умеет убеждать себя, что ничего не было. А Джисон остаётся с этим один. С этой болью, с этим "почти", с этой дурацкой памятью на губах, которая жжёт изнутри. Фонари горят тускло, выхватывая из темноты мокрый асфальт, жёлтые листья, которые ветер кружит в воздухе. Обычный вечер. Обычная жизнь. В которой он уже не обычный. Подъезд встречает его запахом сырости и старых сигарет. Лампы светят тускло, выхватывая из темноты облупившуюся краску и грязные ступени. Лифт не работает опять. Привычно. Почти по-родному. Джисон останавливается у первой ступеньки. Смотрит вверх. Лестница тянется бесконечно — серая, унылая, как его мысли. Ступенька. Ещё одна. Ещё. Ноги тяжёлые, ватные, не слушаются. Он хватается за перила холодные, скользкие, с облупившейся краской. Пальцы сжимают металл, чувствуют каждую неровность, каждую шероховатость. У двери он останавливается. Прислоняется лбом к холодной стене. Закрывает глаза. Пахнет краской и сыростью. Чужая лестница, чужой дом, чужая жизнь, которую он должен играть. А он уже не помнит, где настоящая. — Ты справишься, — шепчет он в пустоту. Голос срывается, ломается на полуслове. Открывает глаза. Отлипает от стены, доставая ключи. Пальцы дрожат, он сжимает их сильнее, заставляя слушаться. Они не слушаются. Он роняет ключи на пол, звон гулкий, неестественный в этом тихом подъезде. Матерится сквозь зубы. Нагибается, поднимает. Снова роняет. В третий раз попадает в замок. Дверь открывается. В комнате темно. Пахнет сыростью, пустотой и одиночеством. Джисон заходит, не включая свет. Падает спиной на кровать. Смотрит в потолок. Трещина. Пятно от протечки. Он уже знает эту трещину наизусть, каждый изгиб, каждую развилку, каждую неровность. Сколько ночей он провёл, глядя на неё, перебирая в голове всё, что нельзя выговорить вслух? Телефон всё ещё в руке он даже не заметил, когда достал его. Экран горит бледным, ровным светом, который режет глаза. "Наверное все-таки нужно ответить, а что собственно писать? "Минхо-сси, ты трус..." или "Не забудь рану обработать..." Бред. Он от меня отказался, а я со своей заботой лезу. Есть дела по важнее..." Джисон выдыхает, набирая номер Чонина. В трубке слышится гудок. Второй. Третий. Джисон смотрит в стену, пальцы барабанят по колену. Нервно. Он сжимает их в кулак, заставляет себя успокоиться. — Джи? — голос Чонина взволнованный, почти срывающийся. Словно он ждал этого звонка целую вечность и уже начал бояться, что не дождётся. В динамике слышно, как он отодвигает стул, садится или встаёт? Джисон не знает. Просто слышит этот звук, скрежет ножек по полу. — Ну наконец-то, — Чонин выдыхает с облегчением. Хан поджимает губы. Слышать Чонина после всего, что произошло, как глоток воздуха, когда тонешь. Как напоминание, что он ещё жив. Что есть кто-то, кто переживает. — Сильно переживал? — усмехается Джисон. Усмешка выходит кривой, почти жалкой. Он чувствует, как уголки губ дрожат. — Достаточно, чтобы промахнуться по мишени с трёх шагов, — голос Чонина звучит ровнее, но в нём всё ещё слышится то самое напряжение, которое не уходит, даже когда он пытается шутить. Пауза. Джисон слышит, как Чонин затягивается сигаретой, наверное. Выдыхает дым в сторону, подальше от трубки. Потом его голос становится тише, серьёзнее. — Я слышал, что случилось в "Лабиринте". — Чонин замолкает на секунду, будто подбирает слова, боясь сказать лишнее. — И ты полный идиот. — У меня было всё под контролем, — Джисон говорит твёрже, чем чувствует. Сжимает телефон сильнее. — Ага, конечно. Знаю я тебя. — Чонин усмехается, но в усмешке нет насмешки. Только усталость, смешанная с теплом, от которого у Джисона внутри что-то сжимается. — И что, никакого выговора? — Напарник от меня отказался. — Джисон старается, чтобы голос звучал ровно, но внутри подступает ком. Колючий, невыносимый. Он проглатывает его. — Это успех, Хан, — говорит Чонин глухим, почти безразличным голосом. Но Джисон знает, это маска. — Только ты так умеешь. Что ж... — Чонин, — перебивает Джисон. Голос становится жёстче, серьёзнее. Он заставляет себя смотреть в стену, не отводить взгляд. — Я слышал разговор на задании. Кан встречался с кем-то там в клубе. Говорил про шефа. И про то, что тот должен подождать ещё неделю. Чонин молчит. В трубке только тяжёлое, прерывистое дыхание. — Это наш? — Джисон давит, не давая ему уйти в молчание. — Тот шеф — это Чан? — Джи... — Чонин выдыхает. — Слушай... — Не ври мне, — перебивает Джисон тихим, но твердых голосом. — Я там был. Я слышал. Кан работает на шефа. Да? — Да, — наконец говорит он. — Кан наш. Уже давно. Сан о нём ничего не знает. И не должен узнать. Джисон закрывает глаза. Внутри всё сжимается медленно, неумолимо, будто пружина, которую затягивают, и она вот-вот лопнет. — А Сухо? — спрашивает он. — Он же тоже пришел от Сана, его тоже считать нашим? — Сухо другое, — голос Чонина становится тише. Он звучит осторожно, будто каждое слово может взорваться. — Он сам пришёл к нам. Ты с ним работал, видел, как он предан нам. Джисон усмехается коротко, безрадостно. — Да вы вербуете людей Сана на раз-два. Кан, Сухо... Кто следующий? — Мы не вербуем, Хан, — Чонин не поддерживает шутку. — И ты это знаешь. — Знаю, — Джисон открывает глаза. — И то, что должен убедить Сана не лезть в нашу группировку, тоже знаю. — Тогда выполняй своё задание. И не задавай лишних вопросов. Голос Чонина становится глубже, жёстче. От него по спине бегут мурашки. Джисон чувствует, как волоски на руках встают дыбом. — Ян, — Джисон чувствует, как сердце ухает вниз. — Что вы задумали? — Не твоё дело, — отрезает Чонин. Джисон слышит, как снова отодвигается стул, но теперь резко, почти зло. Наверное, встал, мерит шагами комнату. — Твоя задача собирать информацию и не спалиться. Всё остальное совсем не твоя забота. — А если Минхо узнает про Кана, Сухо? Про меня? — Не узнает. Не должен, ведь ты об этом позаботишься, ты же профессионал.. Джисон сжимает телефон так, что пластик скрипит. Он чувствует, как корпус давит на ухо, но не убирает. "Профессионал", — думает он. — "Профессионал не задаёт лишних вопросов. Не целуется с врагом". — Что будет в порту? — спрашивает он. Чонин молчит. И это молчание слишком долгое, чтобы Джисон не смог напрячься сильнее, до боли в мышцах. — Ян, — голос Джисона становится тише, почти шёпотом. Он проводит пальцами по шву на одеяле машинально, успокаивая себя. — Ты же знаешь. Скажи. — Я не знаю всех деталей, — Чонин говорит медленно, будто взвешивает каждое слово, боясь ошибиться. Джисон слышит, как он щёлкает зажигалкой, чирк, пауза, выдох. Дым, наверное, тянется к потолку. — Но если ты умный парень ты поймёшь, что тебе там не место. — Это не ответ. — Это всё, что я могу тебе ответить. — Чонин делает паузу. Джисон слышит, как он затягивается, глубоко, до кашля. — Джи, там будет опасно. Не лезь. Джисон молчит. Смотрит в стену. Пустую, белую, чужую. —И для Минхо? — спрашивает он наконец. Голос срывается. Он не может это контролировать. Чонин не отвечает. И это громче любых слов. — Ян, — Джисон чувствует, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое. — Что с ним сделают? — Джи, никто ничего с ним не сделает, — Чонин говорит резко, почти зло. — Ты там, чтобы собирать информацию. А не чтобы спасать местных псов. — Он мой напарник. - вырывается невольно из Джисона. — Он больше не твой напарник, — напоминает Чонин. — Ты сам сказал. "Он прав", — думает Джисон. — "У меня больше нет доступа. Нет права." — Понял, — говорит он. Голос ровный, пустой. — Работа. Без личного. — Вот и молодец, — Чонин выдыхает с облегчением, с усталостью. В его голосе слышится улыбка, невесёлая, почти грустная. — Джи... береги себя. Пожалуйста. — Постараюсь. Джисон отключается. Короткие гудки бьют по ушам. Он убирает телефон от уха, смотрит на экран. Словно надеется, что Чонин передумает и перезвонит. Скажет: "Я пошутил, Джи. Всё не так. Не переживай". Но Чонин не перезванивает и Джисон понимает, что друг говорил на полном серьезе. Телефон падает на кровать. Отскакивает от матраса, замирает. Экран гаснет и комната погружается в темноту. Только свет уличных фонарей просачивается сквозь щели в шторах, ложится полосами на пол, на стены, на его лицо. Джисон смотрит в темноту. Кан — свой. Сухо — свой. А Минхо — не свой. Слова крутятся в голове, навязчиво, как заевшая пластинка. Он не может их остановить. Не может перестать думать о том, что значит быть "своим". И что значит — "чужим". Он переворачивается на бок. Смотрит в стену. Пустую, белую, чужую. Обои дешёвые, с пузырями, кое-где отклеились по углам. Джисон замечает это только сейчас. Или раньше не хотел замечать. Думает о Сухо. "Человек, которого все считают предателем. Который, возможно, действительно предал. А может, просто выживал, как умел. Но для своих он остался предателем. И, возможно, даже для Минхо. А я могу стать таким же. Для него". Мысль горькая, липкая. Он отгоняет её, трясёт головой, зажмуривается сильнее. Но она возвращается. Снова. И снова. И снова. Бьётся где-то под рёбрами, как запертая птица. "Если Минхо узнает, кто я на самом деле... Если поймёт, что я работаю на Чана... Что делают с предателями?" Судя по Сухо ничего. Не выследили. Не стали тратить время. Или просто не смогли? А с Каном всё по-другому за ним следят, его хотят поймать. "Почему? Чем Кан хуже Сухо?" Он не знает. Не понимает. Не может сложить эти кусочки в одну картину, хотя они у него перед глазами. Они лежат на ладони, режут пальцы острыми краями, но он всё равно не видит целого. Джисон сжимает подушку пальцами. До хруста в суставах. Комкает ткань, вминает в матрас. Внутри пустота, которую нечем заполнить. Только мысли. Только эти чёртовы мысли, которые не дают покоя. Он закрывает глаза. В темноте порт. Тёмная вода, тяжёлая, маслянистая, отражает редкие огни. Контейнеры громоздятся друг на друга, как надгробья. Ветер свистит в щелях, гуляет по пустым проходам, гоняет мусор. Тени скользят по стенам чужие, враждебные. И Минхо один. Без прикрытия. Потому что его напарника отстранили. Потому что он сам попросил замену. Потому что боится. "Боится чего? Меня? Себя? Того, что между нами происходит?" Джисон не знает и этого. И никогда не узнает, если не спросит. Но спросить, значит открыться. А открыться, значит рискнуть. А рискнуть, значит потерять всё, что он строил так долго. И ту жизнь, которая у него была до Минхо. И ту, которая может быть после. — Я не пойду, — говорит он себе. Слова выходят глухими, почти неслышными. Он шевелит губами, но звука почти нет. Только воздух, только шёпот, который тонет в тишине пустой комнаты. — Я не пойду, потому что это не моя война." Но внутри него голос. Тихий, настойчивый, как стук сердца. Как пульс, который не остановить. Как дыхание, которое не перехватить. "Ты уже решил." *** Чонин смотрит на завершённый звонок. Выдыхает шумно, проводит рукой по лицу устало, нервно, будто пытается стереть с себя этот разговор, который въелся под кожу. Бросает телефон на стол. Тот глухо стукается о деревянную поверхность, отскакивает, замирает. — Он хочет спасти пса Сана? — голос Чана звучит у двери. Усталый, ровный, но в нём слышится что-то ещё — напряжение, которое он не может спрятать. Чонин оборачивается. Чан стоит, оперевшись плечом о дверной косяк, сложив руки на груди. В полумраке коридора его лицо кажется бледнее, тени под глазами глубже. В глазах что-то тёмное, тяжёлое. Он всё слышал. — Похоже на то, — Чонин трёт лицо ладонями, потом проводит пальцами по волосам, взъерошивает, будто это может помочь проснуться, собраться, стать тем, кем нужно. — Крис, мы не должны были его отправлять. — Он сам захотел. — Чан проходит в комнату, встаёт рядом у окна. — Я изначально был против, и ты прекрасно об этом знаешь. — Знаю, — Чонин отвечает тихо. Опускает плечи, сдаётся, но только на секунду. — Просто переживаю. Он такой открытый, лезет куда не надо, рискует. — Ты тоже был таким, — вдруг говорит Чан. Поворачивается к нему, смотрит в глаза. Чонин поднимает голову. На лице медленно расцветает улыбка, невесёлая, но тёплая. Глаза блестят то ли от воспоминаний, то ли от того, что он не выспался, то ли от того, что Чан смотрит так, будто время вернулось назад. — Я был хуже, — усмехается он. — Влетел к тебе в кабинет и сказал, что хочу работать на тебя. И только попробуй отказать. — А я отказал сначала, — Чан усмехается уголком губ. — Три раза. — Три? — Чонин вскидывает бровь, подаётся вперёд. — Я помню только два. — Третий был, когда ты уже сидел под моими окнами вторую ночь подряд. — Чан замолкает, отводит взгляд ненадолго, погружаясь в воспоминания. — Я вышел, сказал, чтобы шёл домой. А ты сказал... — он не договаривает, смотрит на Чонина выжидающе. — Что я сказал? — Чонин заглядывает ему в лицо, не моргает. — Что дом это там, где я. И что ты отлично стреляешь по банкам. Чонин замирает. Секунду. Другую. Потом улыбается медленно, довольно, с той улыбкой, которую Чан видел тысячи раз, но которая всё ещё способна заставить его сердце биться чаще. — И ты сдался, — шепчет Чонин. — Я просто устал спорить, — Чан пожимает плечами. Пальцы сами тянутся к его руке, накрывают, переплетаются. — И замерзать ты начал. Смотрел на меня, а губы синие. Я думал: "Этот идиот точно заболеет". Пришлось тебя отпаивать чаями с мёдом. — А помнишь, как я остался в первый раз? — Чонин не отводит взгляда. Голос становится тише, почти шёпотом. — Ты уснул на диване, — Чан сжимает его пальцы, переплетает снова, крепче. — Я смотрел на тебя и думал, что никогда не видел никого красивее. — И испугался, — Чонин заканчивает за него. — Я знаю. Ты меня разбудил и сказал, что пора домой. — А ты сказал, что не уйдёшь. — Чан смотрит в глаза. — И не ушёл. Он притягивает Чонина за талию. Не резко, медленно, будто боится спугнуть. Обнимает, прижимает к себе, закрывает глаза. Чонин утыкается носом ему в шею, вдыхает знакомый запах, табак, кофе, что-то своё, домашнее, что стало родным за эти годы. Потом берёт его руку, подносит к губам. Целует пальцы, один за другим, медленно, почти невесомо. Чувствует, как напрягается Чан, как его дыхание сбивается, становится прерывистым. — Ты чего? — голос Чана становится ниже, хриплее. Пальцы другой руки сжимают его талию не больно. — Скучал, — Чонин шепчет в его ладонь. — Сильно. Чан замирает. Дыхание сбивается, становится глубже, прерывистее, а в груди разливается что-то тёплое, почти болезненное. Он смотрит на свои пальцы, которые Чонин держит у губ, на его губы, которые всё ещё касаются его кожи. На его влажные, опущенные ресницы, будто он боится поднять глаза. Чувствует, как сердце пропускает удар и бьётся снова, чаще, громче. — Ян... — выдыхает Чан. Пальцы другой руки сами тянутся к лицу Чонина, касаются щеки — осторожно. — Посмотри на меня. Чонин поднимает голову. В глазах не та стальная уверенность, которой он прикрывается на людях. Только он усталый, родной, свой. Чан наклоняется. Целует его в лоб медленно, нежно, задерживаясь губами на горячей коже. Потом в щеку. В уголок губ. — Я скучал по тебе сильнее., — шепчет он в губы, не отстраняясь. Чонин улыбается, той самой дерзкой улыбкой, которая бесит всех, кроме Чана. Но сейчас в ней нет вызова, только . — Докажи, — говорит он едва слышно. Чан сжимает его пальцы, переплетает со своими. — Докажу, — отвечает он, и в его голосе клятва. — Немного терпения, я жду звонка. Они смотрят друг на друга долго, не отрываясь, будто пытаются запомнить каждую чёрточку. Будто знают, что скоро это может исчезнуть. Чонин отводит взгляд первым. Смотрит на их переплетённые пальцы. Потом снова на Чана. — А Джисон? — спрашивает Чонин, не поднимая головы. — Помнишь, как он пришёл? — Помню, — Чан гладит его по спине — медленно, успокаивающе, будто пытается унять собственную дрожь. — Он стоял на пороге. Грязный, худой, рубашка порвана, на скуле — синяк. — Чонин поднимает голову, смотрит на Чана. — И глаза... такие огромные, голодные. Не от голода, а от желания быть нужным. Сказал, что у него ничего нет. Что он готов на всё. Что будет делать, что скажут. Что не подведёт. — Голос Чонина становится тише, почти шёпот. — Ты тогда сказал: "Ещё один Чонин. Где такие берутся?" — А потом взял его, — Чан кивает. — Потому что увидел тебя. Таким же. — Я боюсь за него, Крис... — Чонин устало опускает голову, опираясь лбом в чужое плечо. — Знаю, — Чан кивает. — Но он умный, хитрый и сообразительный. — А если он полезет в порт? — Чонин не отводит взгляда. Голос становится тише, напряжённее. — Если этот Ли Минхо... — Если встанет на пути...— перебивает Чан жестким голосом. Пальцы ложатся на плечо Чонина, сжимают не больно, но так, чтобы тот чувствовал. — Вмешаемся. — Я слышал его голос, Крис, — говорит Чонин обеспокоенно. — Когда он говорил о порте, о задании... в его голосе была не работа. Он рвётся туда не ради Сана. Не ради нас. — Чонин замолкает, подбирает слова. — Он хочет быть рядом с ним. Даже зная, что Минхо наш враг. Даже зная, что они могут оказаться по разные стороны. — Я не могу его остановить. Он сам должен принять решение. — наконец говорит он. Голос глухой, почти беззвучный. — А если он выберет не нас? — вопрос повисает в воздухе. Чан смотрит на него долго. Очень долго. Потом говорит не громко, не зло: — Тогда пусть живёт с этим выбором. — Он делает паузу, сглатывает. — Но я не позволю ему умереть. Даже если придётся вытаскивать его из-под пуль. — Крис... — Он наш, Ян, — Чан говорит твёрдо. — Я не бросаю своих. Телефон разрывает тишину. Чан достаёт его, смотрит на экран. Лицо становится серьёзным, сосредоточенным, тем особенным, которое появляется, когда приходит время действовать. — Да. Следите за погрузкой. — Он сжимает телефон, пальцы белеют на корпусе. — И если надо, устраните тех, кто мешает. Я приеду через час. Отключается. Кладёт телефон на стол. Смотрит на Чонина уже нежно, тепло, но в глазах решимость. Чонин смотрит в ответ. На то, как мгновенно Чан переключился с нежности на жёсткость, с любви на войну. На глаза, которые стали холодными, цепкими. На голос, который отдаёт приказы, от которых зависит жизнь. Он знает этого человека, знает, каким он может быть, когда надо защищать своих. — Ты дал приказ убирать всех, — тихо говорит Чонин. — Да. — Ты жестокий, — Чонин усмехается. Коротко целует в уголок губ. — Только на работе, — говорит Чан, притягивая его к себе. — И если кто-то встанет между нами и Джисоном, он так же не уйдёт живым. Чонин молчит. Секунду. Другую. Проводит пальцами по его груди, замирает на сердце — чувствует, как оно бьётся, ровно, сильно. — Ты боишься, что Джисон не даст этого сделать? Полезет в порт? — Я боюсь, что мы потеряем его, — Чан отводит взгляд. — В любом смысле. Он сжимает Чонина в обьятиях. Чонин чувствует, как ровно и сильно бьётся его сердце. Как напряжены мышцы под рубашкой. И как руки сжимают его талию чуть крепче, чем обычно, будто боятся, что Чонин тоже может уйти. — Но мы справимся, — говорит Чан. И голос не требует возражений. — Как всегда. — Как всегда, — повторяет Чонин едва слышно. Чан поднимает его лицо за подбородок. Смотрит в глаза. В его взгляде только темнота, но в этой темноте он. И страх, тот самый, о котором Чан никогда не говорит вслух, но Чонин видит. Он всегда видит. — А теперь, — говорит Чан, подхватывая Чонина под бёдра, рывком поднимает на руки. — хватит о работе. — Крис! — Чонин вскрикивает, хватается за его плечи, обхватывает ногами талию. — Молчи, — Чан несёт его к кровати. — Не возмущайся. — А ты не командуй, — Чонин пытается изобразить возмущение, но голос уже не слушается, становится мягче и в нем слышится смех. Чан опускает его на постель. Нависает сверху, опирается на руки. Смотрит в глаза. Долго. Взгляд тяжёлый, жадный, как у человека, который не видел любимого несколько лет, хотя они расстались всего несколько часов назад. — И что ты сделаешь? — спрашивает он. Чонин тянет его за воротник, притягивает к себе. — Ничего такого, о чем бы ты пожалел. — шепчет он в губы, расплываясь в улыбке. Чан целует глубоко, требовательно. Чонин стонет ему в рот, выгибается, пальцы впиваются в плечи, ногти царапают кожу. Чан стягивает с него футболку одним движением, так что ткань трещит по швам. — Ненавижу эту футболку, — бурчит Чан в его шею. — Врёшь, — выдыхает Чонин, запрокидывая голову, открывая шею для поцелуев. — Ты её сам мне подарил. — Значит, ненавижу, что она на тебе, а не на полу. - шепчет Чан, не теряя времени, касается губами тонкой кожи. Чонин смеётся тихо, почти беззвучно. Позволяет увлечь себя в медленный, тягучий танец губ и рук, в котором нет места спешке. Только здесь, только сейчас, только тепло и тишина, которую они заслужили.