She took me to the sky

"Ничто не вырвет меня из твоих объятий

Я никуда не уйду

Вот опять, я слышу боль

Она медленно разливается по моим венам"

Она давно перестала молиться вслух. Слова застревали где-то в горле, становились тяжёлыми, чужими—как будто не имели права звучать. Раньше всё было проще: вина имела форму, страх—причину, а прощение казалось достижимым, если достаточно сильно просить, достаточно больно биться лбом о холодный пол перед алтарём. Теперь же она не знала, как назвать то, что с ней происходит. Это не было ошибкой. Ошибки можно исправить—достаточно осознать, покаяться, сделать выводы. Это было чем-то более глубоким. Это было устройством её души, тем, против чего она не могла восстать, но за что могла бесконечно себя наказывать.

***

Родители Соён были людьми довольно таки набожными. Не теми, кто просто верит—теми, кто живёт верой так, будто она смотрит на них каждую секунду, фиксируя каждое неверное движение. Их дом всегда пах воском, ладаном и страхом–тем самым тихим, почти благородным страхом, который не кричит, а шепчет, что ты недостаточна. Что ты всегда должна быть лучше, чем ты есть. Чище. Правильнее. Она старалась. Сжимала ладони до побелевших костяшек, стоя на коленях перед алтарём, повторяла заученные слова, пока они не теряли смысл, превращаясь в пустой звук, в привычное движение губ, уже не столь обдуманное. Она давила в себе всё, что казалось лишним. Каждое слишком громкое желание, каждый непозволительный взгляд, каждую мысль, которая не укладывалась в узкие рамки дозволенного. Даже тишина не давала покоя, ибо даже ей когда-нибудь суждено было прерваться—и тогда в этой тишине она оставалась наедине с тем, кого боялась больше всего: с самой собой. —Девочка должна быть чистой не только в поступках, но и в мыслях,—говорила мать, аккуратно складывая руки на коленях. В её голосе не было жестокости, только спокойная, абсолютная уверенность в своей правоте. Это было страшнее крика. Крику можно было противопоставлять гнев. А этой уверенности—только молчаливое согласие. —Грех начинается там, где ты позволяешь себе лишнее,—добавлял отец, не поднимая взгляда от книги. Для него всё было просто: мир делился на правильное и неправильное, и переход из одной категории в другую требовал только волевого усилия. Если ты не можешь—значит, не хочешь достаточно сильно. Если сомневаешься—значит, уже согрешила в сердце своём. Соён тогда кивала. Она всегда кивала. Даже если в мыслях у неё творился полный хаос. Даже если она порой не слышала то, про что шёл разговор изначально, потому что её собственный внутренний голос заглушал всё вокруг. —Ты слишком много смотришь по сторонам. Это звучало за ужином, ровно, без злости. Но Соён чувствовала, как в груди сжимается ледяной ком. Мать ничего не знала. Не могла знать. И всё же каждое её слово попадало точно в цель, будто она видела то, что происходило в голове у дочери. Будто сама мысль была преступлением, которое невозможно скрыть. —Смирение—это когда ты не ищешь лишнего. Соён опускала глаза в тарелку. Она не знала, что именно считается «лишним». Может, даже и не хотела тогда знать в своих попытках казаться правильной и послушной. Думала, что незнание убережёт её от греха: как можно отвечать за то, о чём даже не подозреваешь? Но позже поняла: незнание не спасало. Грех не требовал её согласия. Он просто был.

***

Когда она была младше, всё казалось проще. —Если тебе стыдно—значит, ты знаешь, что это неправильно. —Бог видит даже то, о чём ты молчишь. Эти фразы стали её внутренним голосом. Вечным спутником, начиная с того момента, как родители только начинали посвящать её в веру, и вплоть до сегодняшнего дня. Они поселились в её голове, пустили корни, срослись с её собственными мыслями так плотно, что она больше не могла отличить, где заканчивается голос матери и начинается её собственное осуждение. —Не привязывайся слишком сильно к людям. —Почему?—спросила она однажды. В её голосе прозвучало что-то, похожее на робкое сомнение, и она тут же пожалела об этом. Отец тогда впервые посмотрел прямо на неё. Взгляд был тяжёлым, изучающим—таким, каким смотрят на вещь, которая ведёт себя не так, как положено. —Потому что человек слаб. А слабость ведёт к греху. Мать мягко добавила, словно смягчая, но на самом деле лишь добивая остатки сопротивления: —Настоящая любовь должна быть направлена вверх, а не… в стороны. Не позволяй себе свернуть не туда. Соён не поняла тогда полностью. Долго сидела в своей комнате, обхватив колени руками, думая над этими словами. Но в конечном итоге так и не пришла к нужному выводу—или, возможно, пришла к тому самому, которого боялась. Возможно, мать хотела донести, что любовь должна быть всецело посвящена Богу? Но ведь даже она не принадлежала Ему всецело, ибо разделила свою жизнь с отцом. Так что значит «свернуть не туда»? Как ещё можно сделать это? Влюбиться в мужчину, который совершенно гнилой в душе? В того, кто не будет любить? Или… Или вообще не в мужчину? При одной мысли об этом Соён вздрогнула так, будто её ударили током. Она резко села на кровати, вцепившись пальцами в одеяло, словно боялась, что эта мысль вырвется наружу и её увидят—родители, Бог, вселенная. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках тяжелыми, болезненными толчками. Нет. Нет, такого варианта для неё даже не существует. Не здесь. Не в этой жизни. Не в этом теле, которое должно быть чистым, правильным, послушным. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули оранжевые круги, и принялась насильно прокручивать в голове молитву—знакомые, безопасные слова, которые всегда помогали заглушить всё остальное. «Господи, очисти мои мысли. Господи, прости мою слабость. Господи, сделай меня нормальной». Последнее слово она никогда не произносила вслух. Даже в мыслях оно звучало чужим, словно принадлежало кому-то другому. Но страх оставался. Он жил в ней, питался каждым её подавленным желанием, каждой ночью, проведённой в попытках не думать о том, о чём думать было запрещено. Она ненавидела себя за эти мысли. Ненавидела тем особым, изощрённым чувством, которое умеет рождаться только в душах, воспитанных на религии и страхе. И чем сильнее она ненавидела, тем больше думала. Это был замкнутый круг—её личный ад, который она носила внутри.

***

Позже всё стало строже. Намного строже. —Ты изменилась. Это уже не было осторожным замечанием. Это было обвинение. Приговор, вынесенный без права на апелляцию. —В тебе появилась… рассеянность. Мать произносила это слово так, будто речь шла о проказе. Соён замирала, чувствуя, как холод пробегает по спине. Ей казалось, что мать видит всё—каждую запретную мысль, каждый взгляд, который она украдкой бросала на девушек в церкви, каждую ночь, проведённую в попытках не плакать от осознания собственной «неправильности». —Это опасно,—тихо говорила мать.—Сначала мысли. Потом желания. Потом поступки. Каждое слово — как ступень. Вниз. Всё дальше вниз. Так, что если поднять голову, сверху её ждала та же тьма, что и внизу. — Ты должна контролировать себя. — Я стараюсь, — шептала Соён. Голос предательски дрожал. — Недостаточно стараться, — резко отвечал отец. — Нужно быть. Быть кем? Этот вопрос звенел в её голове весь вечер, но она так и не решилась задать его вслух. Она знала ответ, просто не могла себе в нём признаться. Нужно быть такой, какой её хотели видеть. Нужно вырезать из себя всё, что не вписывается, отсечь, как гнилую плоть. Нужно перестать быть собой—потому что «собой» было то самое, непозволительное, то, что заставляло её сердце биться быстрее при виде чужой улыбки, то, что шептало по ночам: «А что, если всё не так? Что, если ты не сломана, а просто… другая?» Но этот голос она душила быстрее, чем остальные. Потому что если она не сломана—значит, её не нужно чинить. А если её не нужно чинить—значит, всё, чему её учили, всё, во что она верила, было неправдой. И тогда она останется одна—без веры, без семьи, без ориентиров. В полной темноте. Страх перед этой темнотой был сильнее, чем страх перед грехом. И она выбирала грех—но не тот, о котором думала с замиранием сердца. Она выбирала грех самоотрицания. Грех медленного уничтожения себя во имя любви тех, кто, возможно, не полюбил бы настоящую её.

***

Иногда по ночам, когда дом затихал, а тишина становилась такой плотной, что можно было разрезать, Соён позволяла себе слабость. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и представляла. Не лица. Не конкретные образы. Просто—тепло. Чьи-то руки, которые обнимают её без осуждения. Чей-то голос, который шепчет: «Ты в порядке. Ты не сломана. Ты просто есть». В эти моменты что-то внутри неё оттаивало, и она могла дышать—глубоко, свободно, впервые за день. Но стоило сознанию вернуться, стоило вспомнить слова матери, взгляд отца, холодный пол церкви, на котором она стояла на коленях,—и лёд снова сковывал грудь. Она ненавидела эти ночи. Ненавидела себя за то, что позволяет себе мечтать. И с каждым разом запрет становился только строже—не потому, что кто-то устанавливал новые правила, а потому, что она сама закручивала гайки, стремясь задавить в себе то, что не имело права на существование. «Если я перестану об этом думать, это пройдёт»,—убеждала она себя. «Если я буду достаточно верующей, достаточно хорошей дочерью, достаточно правильной, это исчезнет. Это просто искушение. Испытание. Все проходят через это». Но это не прошло.

***

В следующую ночь ей снился сон—довольно редкий случай, ибо ей перестало что-либо сниться ещё с десяти лет. Она шла по узкому длинному коридору. Слабый свет пробивался сквозь окна, отсвечивая солнечными зайчиками на тёмных стенах. Впереди размеренно отдавались чужие шаги. Слабые, едва слышные, скорее шлёпающие, словно человек шёл совсем без обуви. Соён только сейчас взглянула туда. На расстоянии пяти шагов перед ней шла девушка. Её босые ноги ступали по полу так плавно, несмотря на неровности и, возможно, холод поверхности. Платье молочного цвета мягко колыхалась по пути в такт светлым прядям длинных волос. —Кто вы?—обратилась к ней Соён едва слышно, наконец додумавшись спросить, а не бездумно идти следом. Девушка сбавила скорость, а после и совсем остановилась. Медленно обернулась лицом к Соён, и та наконец смогла увидеть её лицо, не менее красивое. Тёмные глаза мелькнули в темноте легким озорством, но лишь на секунду. —Не всё обязательно знать, immaculata,—низкий, чуть хриплый голос девушки в тишине коридора прозвучал даже слишком громко, словно отдаваясь эхом в ушах.—Просто следуй за мной. Идти осталось немного. С этими словами она вновь повернулась, возобновляя шаг. Впереди показались двери, распахнутые навстречу девушкам. Оттуда шёл яркий свет, который видно было даже за несколько метров. Он мягко обрамлял силуэт девушки, и Соён невольно подумала, что она выглядит как ангел. Девушка, словно услышав эти мысли напрямую, усмехнулась. —Не стоит делать выводы по первому виду. Иногда нужно приглядеться получше. Кто знает, какая неожиданность скрывается за, казалось бы, безобидной картинкой?—в этот раз она даже не обернулась. Просто сказала это тихо, словно сама себе, но при этом ясно давая понять, что обращается к Соён, заставляя ту опешить. —Ты знаешь о чём я подумала?—спросила та, остановившись, на что получила лёгкую улыбку от незнакомки. —Ты слишком громко думаешь. Впрочем, сейчас это неважно. Мы пришли. Они оказались у той самой комнаты, чьи двери уже были открыты. Свет стал намного ярче, заставляя щуриться. Приглядевшись, Соён увидела вдалеке небольшой сад с маленьким озером рядом. Незнакомка прошла первая, неспешно двигаясь по земле. —Сними обувь,—кинула она через плечо,—Земля здесь мягкая, как пух, можешь не бояться за свои ноги. Последние слова она произнесла почти что усмешкой, и Соён невольно нахмурилась, но сняла легкие туфли, тоже оставаясь босой. Ноги коснулись поверхности напрямую. Она взглянула на свою спутницу—та уже сидела у озера, проводя ладонью по воде, отчего по ней разошлись круги. Соён приблизилась, присаживаясь рядом, но чуть дальше, держа дистанцию. Девушка, заметив это, слабо улыбнулась. —Неужели воспитание религией делает из девушек таких недотрог?—произнесла она скорее для себя, чем для неё.—Я не кусаюсь, милая. Правда... Иногда могу. Зависит от настроения.—добавила она игриво, заставляя Соён покраснеть и отвернуться.—Ох, неужели ты смущаешься даже от такой мелочи? —Просто не люблю когда кто-то ведет себя так нагло...—пробормотала Соён, и это была далеко не вся правда. —Родители внушили, что девушка должна быть скромной? Мило, но, к сожалению, создано для удобства других, чтобы тобой было легче управлять. Разве может скромница ослушаться? Может пойти против чужой воли?—незнакомка склонила голову набок, вглядываясь в лицо Соён. —Не понимаю, о чём вы...—попыталась оправдаться Соён, но чужая рука легла на её щёку, поворачивая к себе. Нежная кожа её длинных пальцев очертила скулу. —Не понимаешь, или пытаешься не понимать, потому что боишься?—раздался тихий шёпот на ухо. Соён вздрогнула. Она попала в самую точку. Эта женщина, которую Соён видела впервые, будто знала о ней больше, чем другие. Девушка замолчала, не в силах ответить. Незнакомка отступила, не настаивая. —Ладно, не говори сейчас, если не хочешь, но рано или поздно тебе придётся признать это самой. Как бы ты не противилась этому. Моё дело—не нагружать тебя в первую же встречу, а лишь вести к пути, который будет действительно твоим. С этими словами незнакомка поднялась на ноги, и Соён последовала её примеру. —Тебе пора возвращаться в свой мир, immaculata. Нельзя пребывать в мире грёз вечно.—сад и озеро вокруг неё медленно растворились, оставляя после себя лишь слабые очертания, а после и сама девушка стала исчезать. —Подожди!—спохватилась Соён,—Что за путь? Что значит "действительно мой"? —Это значит, что этот путь выберешь сама ты, а не те, кто делал это за тебя всю твою жизнь. —Постой, но как тебя зовут? Незнакомка вновь взглянула на неё, а после, прежде чем пространство вокруг них начало рябить, прошептала так, чтобы слышала только она: —Называй меня Юци. Надеюсь, ты действительно собираешься использовать эту информацию в будущем, а не просто интересуешься, чтобы потом пытаться забыть это всё. Последнее, что Соён увидела, прежде чем проснуться—улыбка Юци. Но в отличие от прошлых она была другой. Более задумчивой и... грустной? Она подскочила на матрасе, тяжело дыша. Оглянулась по сторонам, но не увидела никого—лишь пустую комнату и лёгкий утренний свет, пробивающийся сквозь шторы. Она прижала ладони к лицу, повторяя про себя имя "Юци", дабы не забыть.