She took me to the sky

Соён не помнила, сколько ещё просидела на полу после того, как проснулась. Спина затекла, затылок ныл от удара о дверь, но она не могла заставить себя подняться. В голове пульсировало одно слово, одно имя, один образ, который никак не хотел исчезать. Юци. Девушка прижала ладони к лицу, пытаясь унять дрожь в пальцах. Её руки пахли розами. Это было невозможно—она знала, что это невозможно, что цветы из сна не могут оставить реального запаха, но аромат был таким отчётливым, таким живым, что у неё закружилась голова. —Это просто сон,—прошептала она вслух, надеясь, что звук собственного голоса развеет наваждение.—Просто сон. Просто... Она не договорила. Потому что посмотрела на свою руку—ту самую, которую порезала во сне—и замерла. На подушечке указательного пальца, ровно на том месте, где в её сне выступила капля крови, алела тонкая, едва заметная царапина. Соён уставилась на неё, не моргая. Потом потёрла пальцем—царапина не исчезла. Она была настоящей. —Этого не может быть,—выдохнула она. В комнате было тихо. Только птицы за окном начинали свою утреннюю перекличку, и где-то внизу, на кухне, мать уже гремела посудой, готовя завтрак. Обычное утро. Обычный дом. Обычная жизнь, в которой не должно было быть места ни странным снам, ни загадочным девушкам, ни царапинам, появившимся из ниоткуда. Соён медленно поднялась, чувствуя, как затекшие ноги покалывают от того как долго она находилась в одном положении. Подошла к зеркалу, висевшему на стене. На неё смотрела бледная, осунувшаяся девушка с тёмными кругами под глазами и растерянным взглядом. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей—что, в общем-то, было почти правдой. —Кто ты?—прошептала она своему отражению, но ответа не получила.

***

За завтраком мать пристально наблюдала за ней. Соён чувствовала этот взгляд — тяжёлый, оценивающий, как у священника на исповеди, когда он ждёт, что грешник наконец назовёт свой самый постыдный грех. —Ты плохо выглядишь,—сказала мать, пододвигая к ней тарелку с кашей. —Я не выспалась. —Молись усерднее. Господь не оставляет тех, кто... —Мама,—перебила Соён тихо, и сама удивилась своей смелости.—Можно мне сегодня не ходить в церковь? Тишина повисла над столом, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Мать замерла с ложкой в руке. Отец, который до этого молча читал утреннюю молитву, поднял голову. —Что ты сказала?—голос его был спокойным, но Соён знала: это спокойствие страшнее крика. —Я...—она запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле.—Я просто устала. Я приду на вечернюю службу, но утром... можно я останусь дома? —Усталость—это не причина пропускать мессу,—отрезал отец.—Усталость—это испытание. Преодолевай его. Соён опустила взгляд в тарелку. Каша остыла, покрылась плёнкой, и есть её совершенно не хотелось. —Ты молилась сегодня утром?—спросила мать. —Да. —Просила прощения за свои мысли? Соён подняла голову. В глазах матери было что-то новое—не просто привычная уверенность в своей правоте, а... подозрение. Будто она знала. Будто видела сны дочери, слышала её разговоры с той, кого не должно было существовать. —Мои мысли чисты,—солгала Соён. Ложь обожгла язык. Мать покачала головой, но ничего не сказала. Только перекрестилась, глядя на икону в углу комнаты, и прошептала что-то, чего Соён не расслышала. Отец молчал. Но его молчание было громче любых слов.

***

Соён пошла в церковь. Как и всегда. Как и должна была. Она стояла на коленях на холодном каменном полу, сжимая руки в замок, и смотрела на алтарь. Свечи мерцали, отбрасывая длинные тени на стены. Пахло ладаном, воском и чем-то ещё—тем особенным, церковным запахом, который раньше успокаивал её, а теперь вызывал тошноту. —Господи,—шептала она,—очисти мои мысли. Прости мою слабость. Сделай меня... Она запнулась. Сделай меня нормальной. Эти слова всегда были в её молитвах, но сегодня они не пришли. Вместо них в голове звучало другое: «Ты уже не белая. Ты никогда ею не была». Соён зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули искры. —Прости меня,—прошептала она уже тише, почти неслышно.—Прости меня за то, что я... за то, что я думаю о ней. За то, что жду ночи, чтобы снова её увидеть. За то, что...за то что она засела в моих мыслях так плотно, что я не уверена, что когда-нибудь смогу её оттуда выгнать...

***

К вечеру Соён чувствовала себя так, будто её выжали. Голова гудела, глаза слипались, и единственное, чего она хотела—это лечь и провалиться в темноту. Но она боялась. Боялась заснуть и снова оказаться в том месте—на лугу из роз, рядом с Юци, которая знала о ней всё, даже то, что она сама боялась себе признать. —Не хочешь ужинать?—спросила мать, заглядывая в комнату. —Не хочу. —Ты ничего не ела весь день. —Я не голодна. Мать помолчала, потом вздохнула, перекрестила дверной проём и ушла. Когда за матерью закрылась дверь, Соён села на кровати, обхватив колени руками. В комнате темнело. Тени от веток за окном ползли по стенам, как длинные пальцы, тянущиеся к ней. —Юци,—прошептала она в пустоту.—Если ты слышишь меня... если ты правда существуешь... скажи, что мне делать. Почему ты так спешила спровадить меня в свой мир? Чего ты так боялась? Что за "Он" и про какое наказание речь? Слишком много вопросов. И ответов на них служит лишь тишина. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды до ночи. Соён легла, накрылась одеялом с головой и зажмурилась. Она не молилась. Впервые в жизни она не нашла в себе сил на молитву. Вместо этого она просто лежала и ждала. Ждала тьмы. Ждала сна. Ждала Юци.

***

Сон пришёл не сразу. Сначала была пустота—серая, бесформенная, без запахов и звуков. Соён парила в ней, не чувствуя тела, и думала, что, возможно, сегодня ничего не будет. Что её наказали за то, что она ждала. За то, что хотела. Но потом пустота начала меняться. Появился запах. Сырости, плесени, старого дерева. Соён почувствовала под ногами что-то твёрдое и холодное. Камень. Она открыла глаза. Она стояла в коридоре. Том самом, из первого сна—узком, длинном, с окнами, сквозь которые пробивался тусклый, больной свет. Но сейчас он выглядел по-другому:по стенам расползлись трещины, кое-где осыпалась штукатурка, обнажая тёмный камень, в воздухе пахло горелым. —Юци?—позвала Соён. Голос эхом разнёсся по коридору, многократно отражаясь от стен. Никто не ответил. Она пошла вперёд. Туда, где в прошлый раз была комната с садом и озером. Но теперь двери, ведущие туда, были закрыты. Массивные, дубовые, окованные железом. Соён толкнула их—они не поддались. —Юци!—крикнула она громче.—Ты здесь? Тишина. И вдруг—звук. Где-то далеко, в конце коридора, что-то упало. Глухой, тяжёлый удар, от которого задрожал пол. Соён замерла. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватило. Она знала, что должна бежать в противоположную сторону. Должна проснуться. Должна уйти. Но ноги сами понесли её к источнику звука. Коридор расширялся, стены становились выше, потолок терялся в темноте. Света почти не было—только слабое, болезненное мерцание, похожее на свет от умирающей свечи. Соён шла медленно, боясь споткнуться о камни, усеивающие пол. В конце коридора была ещё одна дверь. Не такая массивная, как первые, а скорее старая, рассохшаяся, с проржавевшей ручкой. Из-под неё пробивался свет—не ровный, а пульсирующий, как живой. Соён остановилась перед дверью. Пальцы дрожали, когда она протянула руку к ручке. Металл был холодным, почти обжигающим. Она толкнула дверь. И замерла на пороге. Комната была круглой, с высоким куполообразным потолком, расписанным фресками. Соён не сразу разглядела, что на них изображено—краски потускнели, местами штукатурка осыпалась, обнажая голый камень. Но кое-где ещё можно было различить фигуры: ангелы с опущенными крыльями, святые с закрытыми глазами, Богоматерь, отвернувшая лицо. Посередине комнаты сидела Юци. Соён уже хотела было вздохнуть с облегчением, но вгляделась получше, и только сейчас заметила другие детали:руки её были прикованы. Тяжёлые цепи, чёрные, с едва заметной ржавчиной, обвивали её запястья и лодыжки, уходя в стены и потолок. Её светлое платье было потемневшим и изорванным в некоторых местах—на рукавах и подоле. На коже кое-где была видна кровь. Похоже, из-за того, что она пыталась вырваться. Вид её был слабым, словно из неё выкачали все силы. —Юци!—Соён рванулась вперёд, но наткнулась на невидимую преграду, как будто между ними встала стеклянная стена. Юци подняла голову. Её лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли тени. Но она улыбнулась. Слабо. Виновато. —Не надо было тебе приходить, rosa alba,—прошептала она. Голос её звучал едва слышно, прерываясь на каждом слове.—Я же сказала... тебе не нужно это видеть. —Кто это сделал?—голос Соён дрожал. Она ударила кулаком по невидимой стене.—Кто? Я... —Не важно.—Юци качнула головой, и цепи зазвенели—глухо, похоронно.—Важно, чтобы ты... запомнила. То, что я говорила... это правда. Даже если теперь... Он будет убеждать тебя в обратном. —Он?—переспросила Соён. —Хранитель.—ответила Юци едва слышно.—Не верь ему. Его слова могут казаться тебе правильными, но не верь. Помнишь, что я говорила в нашу первую встречу? "Не стоит делать выводы по первому виду. Иногда нужно приглядеться получше." Её силуэт начал мерцать—сначала по краям, потом по всей фигуре, становясь прозрачным, как утренний туман. —Нет! Нет, не уходи!—Соён снова ударила по преграде, и на этот раз та поддалась—но было поздно. Юци исчезла. Остались только цепи, пустые, и кровавые пятна на полу. Соён упала на колени. Руки сомкнулись на пустоте. —Зачем... —прошептала она в тишину.—Зачем ты позвала меня, если просто исчезаешь? —Она не звала тебя. Это ты пришла сама. Голос был другим. Глубоким, спокойным, текучим—как вода в горной реке. Он звучал отовсюду, словно эхо, и в то же время слышался так отчётливо, будто совсем рядом. Соён резко обернулась. Примерно в нескольких метрах от неё, у стены, стоял силуэт. Сначала она увидела лишь тёмные одежды—тяжёлые, струящиеся, уходящие в пол. Потом подняла взгляд выше. У Него были довольно резкие черты лица, не похожие на обычные, человеческие, которые Соён привыкла видеть. Глаза были абсолютно белые, без зрачков, без цвета или хотя бы намёка на него. Он не двигался, но с его появлением зал словно стал меньше, а стены сдвинулись. Воздух сжался, навевая вместе с собой напряжение. —Встань, дитя.—вновь раздался этот голос, обволакивающий всё вокруг. Соён подчинилась, слабо пошатнувшись сначала, ибо ноги дрожали, но попыталась взять себя в руки и выпрямилась, хотя внутри была далеко не спокойной. —Кто вы?—прошептала Соён. Силуэт на мгновение поблёк, а после стал ещё ярче, отчётливее. —Хранитель. Тот, кто хранит порядок и устраняет хаос. Соён мысленно содрогнулась, хотя внешне почти что не показала этого. Хранитель. Мозг судорожно копался в воспоминаниях. Она слышала об этом однажды. В церкви об этом говорили редко. Шёпотом. Старые монахини, которые были уже одной ногой в могиле, крестясь, упоминали. "Самый приближённый к Богу. Тот, кто стоит у трона. Хранитель. Не дай Бог тебе встретить Его, дитя, потому что если Он пришёл—значит, выбор уже сделан за тебя. Осталось только объявить приговор." —Где Юци?—спросила она. Голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.—Что вы с ней сделали? —С ней?—Хранитель склонил голову.—Ничего. Она сама выбрала своё наказание. Как и всё остальное. Падшие ангелы всегда выбирают сами. Это их природа—и их проклятие. Он взмахнул рукой один раз, и по одному этому жесту стены вокруг резко исчезли. Соён вздрогнула, инстинктивно зажмурившись. Она не знала, когда это всё закончится и закончится ли вообще, но сейчас ей просто хотелось открыть глаза и оказаться вновь в своей комнате. Надежда была напрасной. Она распахнула глаза, оглядываясь. Они стояли в огромном зале. Колонны уходили вверх, теряясь в полумраке. Стены были покрыты картинами—сотнями, тысячами картин. Соён повернула голову, пытаясь охватить взглядом всё это полотно, и сердце её сжалось. На картинах были девушки. Разные. Молодые и среднего возраста. Светловолосые и тёмные. В богатых платьях и в лохмотьях. Одни смеялись, другие плакали, третьи смотрели прямо на неё—пустыми, мёртвыми глазами, в которых не осталось ни надежды, ни страха. Только тихое, бесконечное "за что?". —Кто они?—прошептала Соён. —Те, кого Юци "спасала", —ответил Хранитель. Он медленно шёл вдоль стены, и Его пальцы—бледные, почти прозрачные—скользили по рамам, не касаясь, но как бы благословляя каждую.—Она появлялась в их снах. Шептала сладкие слова. Говорила, что они не обязаны быть теми, кем их хотят видеть. Что они имеют право на счастье—даже если это счастье не вписывается в порядок. Соён сглотнула. —И что в этом плохого? Хранитель остановился. Свет Его глаз стал чуть ярче—не гневно, скорее с лёгким удивлением, будто ребёнок задал неожиданно сложный вопрос. —А ты подумай, дитя. Что случается, когда каждый начинает делать то, что хочет? Когда исчезают правила? Когда "быть собой" становится важнее, чем "быть правильным"? Он повернулся к ней полностью. —Хаос. Страдание. Грех. Не потому, что люди злы—а потому, что они слабы. Им нужны границы. Им нужен порядок. Им нужен Тот, кто скажет: "это можно, а это нельзя". Иначе они потеряются. Соён посмотрела на картины. На этих девушек, которые когда-то, возможно, тоже слышали голос Юци. Тоже верили. Тоже надеялись. —И где они теперь?—спросила Соён, не отводя взгляд от картин. —Там, где должны быть.—голос Хранителя не изменился, звуча также спокойно. Его рука остановилась на одной из картин, на которой была изображена темноволосая девушка со светлой кожей и тёмно-карими глазами, смотрящими будто в душу.—К примеру она. Миён. Хорошая девушка. Из верующей семьи. Юци приходила к ней в моменты уязвимости, когда та осознала свою любовь к девушкам и металась в сомнениях. Говорила, что нельзя прятать себя из-за того, что это считается чем-то постыдным и неправильным. Хранитель на мгновение замолчал, делая паузу, словно настраивая на следующие слова. —Она верила ей. Искренне верила. А вот родители, узнав, что их дочь постепенно стала уходить от своей веры, настроенная на другой взгляд, были в ярости. Она сбежала из дома. Уехала в другую страну, там влюбилась в девушку, призналась в любви, нашла взаимность в ответе. Но совесть продолжала терзать её изнутри. Каждый раз она вспоминала слова матери. Она не избавилась от ощущения "неправильности" до конца. Жила с этим несколько месяцев, а потом, в один день, её девушка нашла её тело в ванной. Рядом лежала записка:"Скажите моей матери, что теперь я чиста." Он отнял руку от картины, но так и не обернулся. —Она доверилась Юци. Разрушила жизнь ради того, что считала правильным, но в конечном итоге это всё равно не привело её к хорошему концу. Как думаешь, дитя, стоило ли сеять хаос в чужую жизнь, чтобы потом просто смотреть, как эта жизнь раскалывается на части? У каждой из этих девушек своя судьба. Каждая, так или иначе, была разбита. Везде по-разному ч но при этом одинаково больно. Соён стояла неподвижно, слушая всё это. И с каждым словом всё внутри сжималось. А голос Хранителя безжалостно продолжал. —Она много раз теряла моё доверие. Должна была наводить на правильный путь, но вместо этого делала абсолютно иное. Как думаешь, достойна ли она после такого быть ангелом? Она пала в моих глазах слишком низко, чтобы оставаться здесь дальше и продолжать творить хаос. —Что? Что это значит? Что вы собираетесь с ней сделать?—голос Соён прозвучал хрипло от долгого молчания. Хранитель покачал головой, медленно отдаляясь. Силуэт его стал растворяться. —Тебя не должна волновать её судьба, дитя. Только твоя собственная. Подумай о том, какой выбор сделать. Прими правильное решение. И знай цену обоим. Мир вокруг стал меркнуть. —Нет, подождите!—выкрикнула Соён, шагнув в его сторону. Стены, готовые исчезнуть, дрогнули от её звонкого голоса.—Я хочу увидеть Юци. Прошу, дайте мне поговорить с ней... Пожалуйста. Я... Она не договорила. Грудь сдавило так сильно, что она едва могла дышать, а ноги ослабли. Она упала на пол, вся сжавшись боли, пришедшей так неожиданно. —Не делай глупостей, дитя. Смертные не могут находиться здесь долго. Этот мир просто раздавит тебя рано или поздно.—прозвучал голос Хранителя где-то над головой. Соён сжала зубы, впиваясь ногтями в кожу ладоней. Дыхание было сбитым, отчего слова вылетали урывками. —Мне нужно... Просто увидеть её...Я обещаю... Что не сделаю ничего неправильного... Дайте шанс... В глазах потемнело. Веки сомкнулись, и всё погрузилось во тьму. Она слышала лишь голос Хранителя, пробивавшийся в остатки сознания. —Ты наивна, дитя. Хаос никогда не приносит хорошие последствия.