От перестановки мест слагаемых

Джисон был с детства неплох в шахматах. Так ему говорили учителя и так считал он сам. Если же послушать Чана, Джисон был настоящим гением мысли и стратегии. Возможно, всё дело было в том, что сам Чан был в шахматах из рук вон плох. Учитель говорил, что всё из-за того, что принц не может сосредоточиться на игре и просчитывании ходов, мыслями всегда витает в делах, а не за доской. Как бы то ни было, Джисон мастерски обыгрывал старшего брата так часто, что однажды тот заявил, что не сыграет с ним больше ни партии. Поэтому сейчас Хан с интересом наблюдал за битвой, разыгравшейся на клетчатой доске. Минхо играл белыми, которые так красиво сочетались с его сегодняшним строгим костюмом, подчеркнутым таким же белоснежным плащом на серебряных пряжках. Снежный принц с ледяным спокойствием на лице. Чан, что было необычно, выигрывал. Джисон выучил его комбинации давным-давно, поэтому для него было вдвойне непонятно, как с такой слабой защитой можно было вырваться вперед. Минхо, казалось, собственное скорое поражение никак не печалило. Он вежливо улыбался на реплики Чана и с удовольствием вел беседу. Джисон вальяжно расположился на подоконнике, оборудованном для сидения. Отсюда было неплохо видно доску, а еще можно было неприкрыто наблюдать за лицом южного принца. Он надеялся насладиться сменой эмоций и углядеть игровой азарт в кошачьем прищуре глаз, но даже ровная эмоциональность Минхо казалась загадочной и манящей. Размышления Джисона прервал сын королевского советника и ближайший человек из окружения Минхо. Ким Сынмин устроился рядом с таким видом, будто он тут хозяин, а Джисон всего лишь посторонний, который занимает место. Самоуверенный бета с хмурыми бровями и цепким взглядом приковывал внимание даже несмотря на то, что, судя по всему, подчеркнуто не хотел бросаться в глаза. Его костюм всегда был однотонным, без броских украшений, только с парой изящных кулонов на тонких золотых цепочках и несколькими тонкими кольцами. Сынмин даже не взглянул на Джисона, зато с пристальным участием уставился на будущих супругов, занятых игрой. — Принц Минхо довольно хорош в стратегии, — как бы между прочим заметил он. Джисон скептически вздернул бровь. — Он проигрывает, — сказал он. — Что довольно непросто, учитывая навыки моего брата в шахматах. Сынмин наконец пристально посмотрел на него, будто пытаясь что-то разглядеть в его лице. — Вот именно. Обычно принц обыгрывает в шахматы практически всех, кроме королевского гроссмейстера и еще нескольких придворных. Брови Джисона поползли вверх. Шестеренки в голове зашевелились с безумной скоростью. Ну разумеется. Идеальный омега не будет побеждать своего альфу и ставить его в неловкое положение, особенно если тот будущий король и его муж. Если Минхо действительно был настолько умен, — а Джисон не сомневался, что так и есть, — то ему пришлось строить стратегию от обратного, чтобы заранее сообразить, как проиграть, учитывая скудную стратегию Чана. Этот маленький неловкий факт как будто еще сильнее открыл для Джисона дверь, за которой крылась разгадка Минхо как человека и личности, а не как маски идеального принца. — Истинная натура принца, признаться, слегка пугает, — скованно засмеялся он. — Вовсе нет, — возразил Сынмин. — Просто Минхо очень мудр, к тому же его воспитывали как принца-омегу, который однажды составит партию будущему королю. На меньшее королевская семья и не может рассчитывать. Джисон показательно усмехнулся, но внутри что-то словно угасло и завяло. Если бы вдруг у Чана и Минхо что-то не заладилось и у него появился хотя бы крохотный шанс понравиться принцу, он всё равно не мог на что-то рассчитывать. При всем желании, он не мог дать Минхо что-то большее, чем скромный замок на одной из северных границ, стопку глупых стихов собственного сочинения и вулкана из собственных чувств. Наверное, впервые в жизни Джисон пожалел, что никогда не сядет на трон.

❦❦❦

Чем ближе подходила назначенная дата бала, тем больше оживал замок. Слуги затеяли генеральную уборку, спальни наполнялись знатными гостями, съезжавшимися со всего королевства, в саду стайками собирались молодые щебечущие омеги, а за столами в тени деревьев титулованные альфы всех возрастов играли в карты, курили трубки и пили холодный сидр. Атмосфера была суетная: Чан всё реже пропадал на советах, решив все неотложные вопросы, зато стал чаще наседать на Джисона, убеждая его познакомиться с бесконечной вереницей герцогов и герцогинь, маркизов и маркиз, графов и графинь и так далее по списку. Джисон, конечно, присутствовал при большинстве ужинов и обедов, но остальные шумные развлечения его скорее выматывали, чем вдохновляли. Знакомства с омегами, к которым брат его настойчиво подталкивал, и вовсе нагоняли сосущую пустоту и тоску. Поначалу он выдавливал кислую улыбку в ответ на наивные взмахи пышных ресниц незамужних омег, но после десятка таких знакомств стал искать отговорки. Потому что истинную причину он не мог озвучить даже для самого себя. Напудренные юноши и девушки, кокетливо хихикающие на его витиеватые фразы, казались ему поверхностными и однообразными. Всё равно что пить уксус после того, как вкусил сладчайший сок из свежих фруктов. В поисках уединения Джисон отправился в дальние уголки сада, где в лабиринтах его с трудом могли найти и Чан, и вереница знатных гостей, мечтающих познакомиться с холостым принцем. Вечер накрывал сад медленно, но неотвратимо. Солнце клонилось к закату, и испепеляющий летний зной совсем немного отпустил, позволяя вдохнуть чуть менее раскаленный воздух. Земля при этом всё еще будто дышала жаром, который напитал ее за целый день, и от этого еще сильнее источали аромат многочисленные цветы и растения, которыми полнился королевский сад. Джисон петлял по лабиринтам идеально выстриженных тиса и самшита, сворачивая то влево, то вправо. Он и сам не знал, куда шел — просто руководствовался интуицией или внутренним компасом. У него не было места назначения: всё, чего он хотел, — были одиночество и возможность разобраться с гложущими мыслями. Для последнего у него с собой были бумага, чернила, тубус с перьями и небольшая переносная дощечка, чтобы подкладывать под листы с будущими стихами. Казалось, что если он не выплеснет эмоции и переживания в строки, то они взорвутся в его голове и прорастут путаными стеблями прямо через глаза, уши и грудь. Всю свою юность он грезил мечтами влюбиться. Испытать на себе то, что с таким трепетом воспевали поэты, подбирая самые невероятные эпитеты, чтобы описать терзающие чувства. В их стихах любовь была разная: невинная, страстная, горькая безответная, романтическая, ностальгическая, печальная и та, что, как течение реки по весне, сносит на своем пути любые препятствия. Джисону же казалось, что его чувства не похожи ни на одни из тех, что описывались в тысячах прочитанных им стихотворений. Они пока сложно поддавались логике, а оттого он не мог уловить их за хвост, чтобы понять разумом и попытаться описать хотя бы для себя. Зато он мог подобрать для них острые метафоры и выплеснуть на бумагу то, что испытывал от всей этой гремучей смеси. Строчки получались сумбурными, неровными, то и дело некоторые слова яростно зачеркивались, потому что получались не такими яркими и правдивыми, как их чувствовал сам Джисон. В его стихах не было параллелей с природой и физиологии, он не воспевал черты лица и нежный взгляд, сравнения не отдавали пафосом. Его лирика отталкивалась не от эпитетов, как это было обычно у поэтов, — потому что его любовь выплескивалась глаголами. Оказалось, что чувства для Джисона — это грезы о действиях. Принцем хотелось любоваться, защищать его, увезти и спрятать от всех невзгод и долга. Сердце срывалось вскачь от одного только взгляда, пальцы подрагивали от невинного желания переплести их с небольшой ладонью, поглаживая кожу на тыльной стороне. Джисон, кажется, совсем обезумел, пока писал. Он растрепал обычно уложенные кудри и расстегнул верхние пуговицы рубахи, брызги чернил окрасили его ладони и даже стол в затерянной среди сада беседке. Дыхания не хватало, и каждый вдох был рваным, как будто принц то и дело выныривал из пучин озера и жадно хватал воздух, боясь захлебнуться. Он настолько погрузился в собственные мысли, что не заметил, как в беседке он перестал быть один. Только мягкое покашливание отвлекло его от бумаг, расчерченных строфами и неаккуратными исправлениями. — Решили пропустить всё веселье? — мягко спросил Минхо, заходя внутрь. Джисон вздрогнул и перевел затуманенный взгляд на нежданного гостя. Принц был один, без вечных сопровождающих. Его одежда оказалась перепачкана землей, а в руках он нес корзинку с садовыми принадлежностями и пышный букет свежей лаванды. — Мы снова соблюдаем этикет? — ответил Джисон вопросом на вопрос, посыпая бумагу песком, чтобы чернила не размазались. Минхо хмыкнул и с любопытством посмотрел на стихи, которые Джисон так спешил высушить и спрятать от греха подальше. — Если хочешь, можем наедине забыть о формальностях, — пожал плечами омега. — Что ты пишешь в одиночестве так далеко от всех? О, Джисон бы больше всего на свете хотел бы забыть с Минхо о формальностях. И обо всем остальном мире впридачу. — Ничего особенного, просто нужно было освободить голову. А ты, Ваше Высочество? Разве не должен сейчас хвастаться новоприбывшим омегам, что станешь главным героем предстоящего бала? Минхо поморщился и, поставив корзинку на стол, присел на скамью напротив Джисона. — Главные герои в книгах, которые я читаю, обычно полны энтузиазма и амбициозных идей. Я же себе кажусь тем, кто просто принял свою судьбу. Едва ли юные омеги жаждут узнать, каково это — выходить замуж из чувства долга перед короной. — Большинство уверено, что все эти омеги мечтают оказаться на твоем месте, — заметил Джисон с натянутой улыбкой — он был из того меньшинства, которое мечтало, чтобы на месте Минхо оказался любой из этих достойных знатных невест и женихов. — Разумеется, принц Чан — завидная партия. Но ты не ответил. Почему ты не проводишь время с нашими гостями? — Говоришь так, будто для этого есть какой-то смысл, — тихо сказал Джисон. Минхо посмотрел на него внимательнее, будто пытаясь понять, что именно он имеет в виду. — А разве нет? — Есть, наверное. Теоретически. Он повертел между пальцами перо и отвел взгляд в сторону сада, где очень далеко, где-то за живой изгородью слышался чей-то переливчатый смех. — Все почему-то уверены, что я должен выбрать кого-нибудь из них, — добавил Джисон еще тише, махнув рукой в сторону центра сада, откуда доносились веселые голоса. — Не может быть, — сухо и саркастично заметил Минхо. — Молодой принц, красивый, свободный и богатый. Его вынуждают знакомиться с привлекательными людьми. Какая трагедия. — Издеваешься? — Немного. Джисон усмехнулся. — Тогда да. Это трагедия. Минхо оперся локтем о стол и подпер подбородок ладонью. — И чем же они так ужасны? Вопрос прозвучал легко, но Джисон вдруг поймал себя на том, что не знает, как ответить. Потому что они не были ужасны. Никто из них. Все были воспитанными, красивыми, образованными, умели поддержать беседу, знали последние новости, смеялись в нужных местах и смотрели на него с вполне объяснимым интересом. Вот только проблема заключалась совсем не в них. — Не знаю, — честно признался он. — Наверное, я ожидал чего-то другого. — Чего? Джисон задумался. Если бы он писал стихотворение, то легко нашел бы с десяток образов. Рассказал бы, к примеру, про то ни с чем не сравнимое ощущение, когда открываешь книгу и уже после первой страницы понимаешь, что не уснешь до рассвета. Но произнести это вслух рядом с Минхо было почти невозможно. — Чтобы человек был… подходящим, наверное. — Какая расплывчатая характеристика. — Для меня — вполне конкретная. Минхо улыбнулся уголком губ. — И как определить подходящего человека? — Он заставляет тебя забыть о времени. Ответ вырвался быстрее, чем Джисон успел подумать, и на несколько секунд в беседке стало слишком тихо. Где-то неподалеку уже стрекотали первые ночные цикады, а легкий ветер колыхал лаванду в корзине, и терпкий аромат постепенно заполнял пространство между ними. Минхо отвел взгляд. — Тогда тебе стоит чаще бывать в библиотеке, — сказал он с подчеркнутым спокойствием. — Там легко потерять счет часам. Джисон на это тихо, грустно рассмеялся. — Трус. — Что? — Ты прекрасно понял, что я имел в виду. — А ты прекрасно понимаешь, что некоторые темы лучше не поднимать. Минхо произнес это мягко, без раздражения, но его мягкие влажные губы все равно укоризненно поджались. Джисон опустил взгляд на листы бумаги. Чернила уже высохли. На одной из страниц отчетливо виднелась строчка, которую он так и не успел зачеркнуть. Любовь — это желание украсть человека у всего мира и тут же вернуть обратно, потому что он принадлежит себе самому. Он сдул песок и быстро перевернул лист. — Так что это? — спросил омега спустя мгновение, кивнув на стопку исписанных страниц. — Стихи? — Возможно. — Значит, стихи. — Очень плохие стихи. — Покажешь? — Нет. — Тогда они точно хорошие. Джисон фыркнул. — Какая странная логика. — Если бы они были плохие, ты бы в этом не признался так прямолинейно. — Почему ты весь в земле? — спросил Джисон, чтобы отвлечься от опасного направления собственных мыслей, которые увлекли его в созерцание омеги в последних лучах заката. Если бы его попросили это описать в строфах, он бы ни за что не стал сравнивать Минхо с закатом и утверждать, что он красивее багряного неба. Потому что этот багрянец с золотыми всполохами не был противоположностью — он только красил принца, подсвечивая его светлую кожу и играя светом в его волосах. Он и закат были неотделимы — и прекрасны в этом симбиозе. Пока Джисон любовался им, Минхо посмотрел на свои рукава и тихо усмехнулся. — Потому что последние полчаса спасал лаванду. — От кого? — От королевского садовника. — Очень угрожающий противник. — Ты недооцениваешь пожилых мужчин с секаторами. — И в чем состояло его преступление? — с теплой улыбкой спросил Джисон, не сводя с Минхо глаз. — Он решил, что кусты разрослись слишком сильно. — А ты решил, что они прекрасны именно такими? — Разумеется. — И кто победил? Минхо гордо приподнял подбородок и зыркнул на букет в корзине. — Лаванда. Джисон неожиданно рассмеялся так искренне, что пришлось откинуться на спинку скамьи. Каждый раз, когда ему казалось, что он наконец разгадал этого человека, выяснялось что-то новое. То это был принц, который спорит с советниками о роли омег в обществе. То человек, прячущийся в библиотечных тайниках. То хозяин бездомного кота. Теперь вот — защитник лаванды от королевского садовника. — Над чем ты смеешься? — спросил Минхо почти обиженно. — Пытаюсь понять, как ты умудряешься быть настолько странным. — Я не странный. — Странный. — Это оскорбление королевской особы! — Это комплимент, — улыбнулся Джисон мягко. — Я люблю всё странное. Минхо улыбнулся ему в ответ, но легкая невесомость в его взгляде слишком быстро переросла в хитрость. Не успел Джисон понять, что вообще происходит, как прямо у него из-под носа выхватили один из листов. Альфа вскрикнул от неожиданности и перегнулся через стол, чтобы вернуть украденное. Минхо тут же вскочил с места, держа бумагу на вытянутой руке, чтобы Джисон не мог дотянуться, но тот уже обогнул разделявший их стол и стремительно приблизился. Омега юркнул в дальний проход, звонко и немного безумно при этом хохоча. Джисон не мог позволить ему прочитать то, что он с таким лихорадочным усердием выливал на бумагу, поэтому последовал за ним. Минхо собирался отскочить дальше, но не успел. Альфа поймал его в ловушку между задней перекладиной беседки и своими подрагивающими от волнения руками. Омеге просто некуда было деваться, но он завел руку с бумагой за спину. — Отдай, — твердо потребовал Джисон, не решаясь сократить расстояние между ними, чтобы дотянуться до стихотворения. Потому что это означало бы, что они станут не просто близки — они соприкоснутся всем телом. Он просто не мог рисковать так безрассудно. — Что такого секретного там написано? — хитро ухмыльнулся принц, не сдаваясь. — Я просто почитаю и верну. — Тебе нельзя это видеть, — задохнулся от чувств Джисон. — Это личное. Минхо тихо фыркнул и сильнее прижал лист к спине. Он попытался вывернуться в сторону, но свободного пространства почти не осталось. Джисон инстинктивно перехватил его за запястье, и на несколько секунд вся их нелепая борьба застыла. Минхо все-таки оказался слишком близко. Джисон вдруг понял, что уже несколько мгновений думает не об украденном стихотворении. Закатный свет скользил по лицу Минхо, цеплялся за ресницы и мягкий изгиб губ, которые еще секунду назад складывались в победную улыбку. Теперь же улыбка исчезла, а сам Минхо перестал притворяться, что происходящее кажется ему просто забавным. Время между ними растянулось до болезненного, почти невыносимого предела. — Джисон… Тягучее притяжение, что повисло между ними, отключило разум. Джисон выдохнул, будто в последний раз. Его веки затрепетали, и он решительным рывком сократил последнее расстояние. Губ коснулся неверящий выдох Минхо, который стер любое здравомыслие, и рука альфы скользнула в растрепанные волосы принца. Поцелуй вышел неловким, почти целомудренным касанием дрожащих губ. Сначала они просто замерли друг напротив друга, словно заяц перед охотником. Но те миллиметры, где их губы соединялись, быстро начало жечь пламенем, и Джисон на мгновение отстранился, чтобы припасть снова раскрытым касанием. Он ласкал приоткрытый рот мягко, нерешительно и до умопомрачения нежно. Губы Минхо слегка подрагивали, когда Джисон обхватывал своими то нижнюю, то верхнюю, бережно прихватывая и почти невесомо увлекая внутрь. Сколько прошло времени, Джисон даже не представлял, зато точно мог сказать, что за весь поцелуй так ни разу и не вздохнул, боясь спугнуть. Зато из легких как будто выбило весь оставшийся воздух, когда Минхо как-то задушенно всхлипнул, вздрогнул всем телом в его руках и… наконец ответил. Внутри всё взорвалось буйным пламенем, расцвело пышным садом, а сердце пустилось вскачь, замерев перед этим на миг. Джисон оплел одной рукой талию Минхо, а вторую мягко положил на щеку, лаская большим пальцем нежную кожу. Он целовал его медленно, осторожно, выпивая с припухших губ неровное дыхание, вкладывая в поцелуй все чувства, что не смог излить в стихи. Феромоны Минхо вспыхнули, оплели их коконом волшебного летнего сада, благоухая так сильно, как Джисон никогда их не чувствовал. Внутри всё его существо будто боролось само с собой: с одной стороны, хотелось забрать всего омегу, испить до капли. С другой, он боялся переусердствовать. Минхо вплел пальцы в его волосы, прижимая сильнее, неумело отвечая и выгибаясь в его руках. Однако словно по щелчку всё прекратилось так же резко, как началось. Омега со всхлипом разорвал поцелуй, испуганно и неверяще глядя ему прямо в глаза. — Минхо… — завороженно начал было Джисон, чувствуя, как цветущий сад внутри замирает, готовый сбросить листву, словно после бушующей грозы. — Джисон, пожалуйста, — взмолился тот. — Не надо. И, не успел альфа сказать хоть что-то, его оттолкнули уверенным толчком в грудь, разрывая их запретную близость. Минхо в последний раз взглянул на него из-под влажных ресниц и поспешил быстрым шагом скрыться сначала из беседки, а затем и за поворотом лабиринта. Корзинка с лавандой и садовыми инструментами осталась на столе. Как и украденный лист бумаги, выроненный в какой-то момент их поцелуя и забытый на полу беседки. Джисон ощущал себя таким же брошенным и забытым — отвергнутый, но всё равно донельзя счастливый и взбудораженный. Потому что Минхо ответил: сам целовал и дарил ему свои горячечные вздохи. В тот момент Джисон окончательно понял: свадьба не должна состояться ни за что. Иначе пострадают не только его хрупкие, едва распустившиеся чувства. Судьба троих человек будет поломана в один день. Да, он должен что-то с этим сделать. Хотя бы попытаться. На всё про всё у него была пара дней до бала или в крайнем случае примерно месяц до того, как они вернутся в Эскару, чтобы Чан и Минхо могли пожениться. Ему определенно нужен план.