Дядя Саша и племянник Саша

Было-то всё вот как. Для начала я нахватал в школе двоек, причём основательно так: по математике, рисованию и географии. Потом подрался с Толиком Набиевым — а чего он обзывается! — и сломал в кабинете труда рубанок. Тогда мама психанула и сказала: — Я с тобой с ума сойду! Иди сейчас же к Саше, пусть он с тобой разговаривает! А Саша — это я. Понятно, я вытаращился на маму, решив, что она и впрямь сошла с ума. И тут мама села за стол, вырвала у меня из тетради листок и стала на нём писать сердито, с нажимом. Дописала, листок свернула вчетверо и сунула мне: — Вот. Отдашь дяде Саше. Тут всё прояснилось, но не до конца. Допустим, есть какой-то дядя, которого зовут как меня, но с какой радости он будет со мной разговаривать? Мы же даже не виделись никогда! Я попытался сказать это маме, но она только всучила мне другой листок — с адресом: — Всё, иди. Не делай мне нервы. И я пошёл. Дом по указанному адресу был страшный, большущий и полузаброшенный. Я даже переспросил у какого-то хромого дядьки, который только оттуда вышел: — Это седьмой номер? — Крути педали, пока по жопе не дали, — рявкнул дядька и потянулся, чтобы схватить меня за ухо, но я не дался и шмыгнул в подъезд. Дядя Саша жил в двенадцатой квартире, так что я взбежал по ступенькам и позвонил в дверь, а потом ещё и постучал на всякий случай. Никто не отвечал. На двери соседней одиннадцатой квартиры была приклеена какая-то бумажка с печатью и подписью. Тот, кто её прилепил, совсем плохо соображал: нет бы приклеить посередине двери или хоть на стенку рядом! Бумажка одной половинкой была на дверной обивке, а второй — на косяке, поэтому, конечно, порвалась сразу же, как кто-то открыл двери. Я ещё долго думал об этой бумажке и о том, что по-хорошему хозяевам квартиры следовало бы накрутить уши тому, кто им портит имущество, а поэтому не сразу сообразил, что на мой стук никто не отвечает. — Дядь Саш! — вполголоса позвал я, прижавшись губами к дверной щели. Никто не отвечал. Я повернулся и увидел, что квартиры по ту сторону лестничной площадки стоят настежь открытые. В десятой был срезан замок, а в девятой вообще всю дверь сняли с петель. Судя по залежам пыли, туда уже долгое время никто не заходил. Я подумал о том, чтобы прилепить мамину записку на дяди-Сашину дверь и ретироваться, но клея у меня с собой не было. В щель записка тоже не пролезла. — Дядь Саш, открывай, — тихонько позвал я. Мне было уже совсем не по себе. Где-то наверху залаяла собака. Кто-то затопал по ступенькам. — Ой, всё! — сказал сам себе я и кинулся вниз по лестнице. Уже на первом этаже я остановился, чтобы отдышаться, и упёрся взглядом в обитую дерматином дверь, на которой мелом было выведено: «1а». Эта дверь была как бы лишней, она торчала прямо напротив лестницы, а на остальных этажах на этом месте никаких дверей не было, только стенка. Я посмотрел на бумажку с адресом, которую дала мне мама. Снова перевёл взгляд на дверь. Если это не двойка с большой петелькой, а маленькая «а»… По лестнице снова загрохотали шаги. Я кинулся к двери и забарабанил по чёрной обивке: — Открывай, открывай скорее! По ту сторону что-то зашуршало и затихло. Потом дверь чуть-чуть приоткрылась, и из полумрака на меня уставился блестящий тёмный глаз. — Дядя Саша? — Вообще-то да. Дверь открылась пошире. Дядя Саша оказался долговязым и совсем ещё молодым, не старше нашего физрука, который только после института. Судя по удивлению в голосе, он меня совсем не ждал, и я принялся объяснять: — Дядь Саш, я твой племянник, я думаю, меня в честь тебя назвали, потому что я тоже Саша. Меня мама прислала, вот. Можно я уже зайду, а то там топает кто-то. Дядя Саша посторонился, я прошмыгнул в квартиру и захлопнул за собой дверь. — Вот, — повторил я и всучил ему мамину записку. Дядя Саша долго рассматривал записку под тусклой лампочкой, а я в это время рассматривал его жилище. Было там, честно говоря, не очень: комнатушка такая крохотная, в ней сразу и спальня, и прихожая, и кухня. То есть у одной стены, прямо возле батареи, раскладушка, у второй — тумбочка с кипятильником, жестяной кружкой и парой ложек, в углу стул, который заодно и шкаф, а сзади несколько мятых коробок и дверца, наверное, в туалет. Окон в квартире ни одного не было. — А как проветривать? — спросил я. Дядя Саша ткнул пальцем в пыльную вентиляционную решётку. — Разве можно так, чтобы квартира совсем без окон? — не отставал я. — А это не совсем квартира. Это дворницкая. — Ой, так ты дворник? — Нет. На дворника дядя Саша действительно не походил, и я понял, что он просто очень бедный и не может себе снять настоящую квартиру. — А наверху у соседей дверь с петель снята, — вспомнил вдруг я. — Дом под снос, — ответил дядя Саша. — Всех расселяют. — И тебя расселят? — Может быть. Я помолчал, потому что мне ничего умного не шло в голову. — Это, значит, мама пишет? — спросил дядя Саша, не выпуская из рук записку. — Мама. Дядя Саша задумчиво пропустил листок между пальцев. — Ну, дела, брат… — А я знаю, что она пишет, — на всякий случай сказал я. Дядя Саша внимательно глянул на меня: — Читал? — Нет, просто знаю. Она пишет, чтобы ты со мной разговаривал. Дядя Саша опустился на раскладушку, и я присел рядышком. — Разговаривал, значит? — сказал он, и я кивнул: — Ага. — О чём например? Я задумался, потом сказал: — Можно, например, о футболе. Я футбол люблю, а ты? И мы стали с ним разговаривать. Сначала о футболе, потом о разных редких марках, которые я хотел выменять у одной девчонки из пятого «А», потом о книгах, а потом вообще обо всём на свете. Дядя Саша заварил нам обоим кофе — мне в кружке, а себе прямо в банке, потому что кофе там оставалось как раз на один раз. Я раньше никогда кофе не пил и думал, мне не понравится, но дядя Саша добавил в мою кружку почти полбанки сгущёнки, вышло вкусно. Потом мы ещё сыграли в домино и в крестики-нолики, а потом дядя Саша научил меня такому фокусу, когда монетку втираешь в ладонь, а потом достаёшь у кого-нибудь из кармана. Домой я вернулся поздно. — Был у Саши? — подозрительно спросила мама. — Был. Я хотел было рассказать, как мы здорово поговорили, но мама притянула меня к себе и попросила: — Ты веди себя как следует, а? Потом я ещё часто забегал к дяде Саше. Мы с ним пили чай и иногда кофе, играли в домино и в шашки, складывали из бумаги всяких животных, устраивали театр теней на потолке и вязали разные штуковины из шнурков, носовых платков и прочих подручных материалов. Маме я ничего не говорил. Однажды я пришёл, но дядю Сашу не застал, а на следующий день на двери дворницкой появилось сразу несколько бумажек с неразборчивыми надписями и синими печатями. Про это я маме тоже не сказал и каждый день после школы бегал проверять, не вернулся ли дядя Саша. Бумажки ободрали через неделю. Ещё через пару дней дверь оказалась незапертой, я открыл её и обнаружил, что из дяди-Сашиных вещей в дворницкой осталось только несколько костяшек домино, а прямо посреди голого линолеума кто-то навалил кучу. Ещё через два дня дом снесли. Я ходил как пришибленный, а потом будто сорвался с цепи: нахамил математичке, отказался переобуваться в сменку, домашку совсем перестал делать. И когда мама снова завела шарманку про дядю Сашу, я крикнул ей: — А его дом снесли, некуда мне идти! Мама, кажется, удивилась, что я знаю, но вслух ничего не сказала — и написала на листочке новый адрес. Я даже не бежал, я летел. Мне было немножко стыдно, что я так себя вёл и что сразу по-хорошему не поговорил с мамой, но в основном я был счастлив, что дядя Саша нашёлся. Я вспорхнул по ступенькам подъезда, доехал на лифте до восьмого этажа и нажал на блестящую новенькую кнопку звонка. За дверью послышались тяжёлые неровные шаги. — Дядя Саша, открывай скорее, это же я! Дверь чуть приоткрылась, и страшный голос рявкнул: — Крути педали, пока по жопе не дали!