Incihdent

Медицинский центр

      Макс не помнил, как вылетел. Только удар. Слишком сильный. Слишком громкий. И темнота.       Потом — голоса. Белый свет. Боль в ребрах.       — Перегрузка 51G, — сказал кто-то. — С ним всё будет в порядке.       Макс лежал на кушетке, смотрел в потолок и пытался дышать. Не от боли. От ярости. От бессилия.       Хэмилтон. Этот ублюдок.       — Макс? — в дверях показался механик. — Тут… тебе передали.       Он положил телефон на край кушетки и вышел.       Макс взял телефон дрожащими пальцами. Сообщения. Десятки. Мама. Кристиан. Ландо. Даниэль.       Сообщение от Даниэля было коротким: «Посмотри. Просто посмотри».       Видео.       Макс нажал на воспроизведение, и на экране появился Шарль. Стоит перед камерами.       Глаза — красные, блестят. Говорит что-то, но Макс слышит не сразу. Только потом, когда перематывает на середину:       — «Самая большая победа сегодня — это видеть Макса в безопасности. Это важнее, чем гонка, чем подиум, чем что-либо».       Макс смотрит на экран. Смотрит, как Шарль говорит эти слова, и чувствует, как что-то тяжелое обрушивается на грудь. Сильнее, чем удар в барьеры.       Важнее, чем что-либо.       Он перематывает. Слушает снова.       Важнее, чем что-либо.       — Блядь, — выдыхает Макс в пустоту. — Блядь, Шарль.       Он закрывает глаза, и перед внутренним взором проносятся картины: картинг, толчок в грудь, глаза полные ярости. Австрия, отписка, холодное «мне нечего тебе сказать». А сейчас — эти слова.       Он не должен был так говорить. Не после всего. Не после того, как я…       Макс сжимает телефон так, что трещит чехол. Хочется встать, пойти, найти Шарля, схватить за шкирку и спросить: Что это было? Что, черт возьми, это было?       Но он не может встать. И Шарль сейчас на подиуме. С улыбкой, которая, Макс знает, фальшивая.       Он откидывается на подушку и смотрит в потолок. Дыхание сбивается. Не от боли.

Подиум

      Шарль поднимает кубок, улыбается, машет толпе. Камера ловит его лицо крупным планом.       Он уже пожалел, что сказал это. Пожалел, как только слова сорвались с губ.       Зачем? Зачем ты это сказал?       Потому что когда он увидел, как машина Макса влетает в барьеры, мир перестал существовать. Потому что на несколько секунд он забыл, где находится. Потому что все, что имело значение, — это чтобы Макс вышел.       Мы не разговариваем два года. Он отписался от меня. Он смотрит сквозь меня. А я…       А он стоит на подиуме с шампанским в руках и прокручивает в голове один и тот же вопрос: Увидел ли Макс его интервью?       В боксе Феррари его встречают аплодисментами. Шарль улыбается, пожимает руки, но в голове шумит.       — Отличная гонка, Шарль, — говорит кто-то.       — Спасибо.       — Передай привет Максу, когда увидишь.       Шарль замирает.       — Что?       — Ну, когда увидитесь. Он в медцентре, но, говорят, всё нормально.       — Да, — кивает Шарль, чувствуя, как пересохло в горле. — Конечно.       Он выходит из бокса, находит тихий угол и прислоняется лбом к холодной стене.       Я не могу к нему пойти. Он не захочет меня видеть. После Австрии… после всего…       Но пальцы уже набирают сообщение в общий чат: «Ужин в Лондоне. Кто со мной?»       Если Макс придет — хорошо. Если нет… значит, нет.

Ужин в Лондоне

      Ресторан гудел. Ландо рассказывал какую-то историю, Даниэль заливисто смеялся, Пьер спорил с Карлосом о футболе.       Шарль сидел между Пьером и Ландо и пил вино быстрее, чем следовало. Потому что в конце стола, рядом с Даниэлем, сидел Макс.       Он пришел.       Шарль не смотрел в его сторону. Смотрел на тарелку, на бокал, на лицо Пьера — куда угодно, только не туда. Но кожей чувствовал этот взгляд. Тяжелый. Неотступный.       — …и тут Шарль выдает такое интервью, — вдруг говорит Даниэль, и тишина накрывает стол. — Мы с Ландо спорим: ты правда сказал, что это важнее подиума?       Шарль чувствует, как кровь приливает к лицу. Внутри все сжимается.       — Я… — он смеется, но смех выходит рваным. — Ну да, сказал. Потому что… мы же все переживали. Я имею в виду, это был страшный момент. Я бы так сказал про любого из вас.       Он говорит, а сам краем глаза следит за Максом.       Макс не двигается. Сидит с каменным лицом, сжимая бокал. Но Шарль замечает, как его пальцы дрожат.       — Про любого? — переспрашивает Ландо, и в его голосе слышится такое откровенное неверие, что Пьер давится вином.       — Конечно, — Шарль чувствует, как его улыбка становится фальшивой. — Если бы ты, Ландо, попал в аварию, я бы сказал то же самое.       — О, я бы хотел услышать, как ты говоришь, что я важнее гонки, — ржет Ландо.       — Не дождешься, — бурчит Шарль, но внутри все кипит.       Даниэль переводит взгляд с него на Макса. Ухмыляется.       — А ты, Макс? Ты бы сказал то же самое про Шарля?       Макс поднимает глаза. Смотрит на Даниэля. Потом — на Шарля.       Одна секунда. Две.       — Нет, — говорит Макс. Голос низкий, хриплый. — Я бы сказал больше.       За столом повисает такая тишина, что слышно, как где-то на кухне звякает посуда.       Шарль смотрит в глаза Макса и забывает, как дышать.       — Что значит «больше»? — подает голос Пьер.       Макс не отвечает. Он смотрит только на Шарля. И Шарль видит в этих глазах то, что не видел никогда. Не ярость. Не холод. Не равнодушие.       Что-то, от чего у него немеют пальцы и пересыхает во рту.       — Я… — начинает Шарль, но голос садится.       — Ладно, — громко объявляет Даниэль, хлопая ладонью по столу. — Кто хочет еще вина?       Напряжение спадает. Ландо что-то говорит, Пьер смеется, Карлос заказывает десерт. Но       Шарль ничего не слышит.       Он смотрит на свои руки, сжатые в кулаки. Сердце колотится так, что кажется, его слышат все.       Что значит «больше»?       Он не знает. И боится узнать.       Когда ужин заканчивается, все расходятся. Шарль медлит у выхода, надевая куртку. Макс стоит у стойки, расплачивается за всех, как будто это само собой разумеется.       Их взгляды встречаются в зеркале.       — Шарль, — говорит Макс. Одно слово. Тихо. Так, что никто не слышит.       Шарль замирает.       — Что?       Макс поворачивается. Подходит. Оказывается так близко, что Шарль чувствует запах его парфюма. Слышит его дыхание.       — То интервью, — голос Макса низкий, почти угрожающий. — Ты правда это имел в виду?       — Я… — Шарль делает шаг назад, упираясь спиной в дверной косяк. — Конечно, имел. Я же сказал…       — Ты сказал «про любого». — Макс наклоняется ближе. — А я не верю.       Шарль смотрит в его глаза. Видит там себя. Растерянного. Испуганного. Слишком открытого.       — А во что ты веришь? — шепчет Шарль.       Макс медлит. Его рука поднимается, пальцы касаются плеча Шарля — там, где куртка расстегнута. Прикосновение легкое, но Шарля обжигает.       — Я верю, что ты врал, — говорит Макс. — Что ты сказал это про меня. Только про меня.       Шарль чувствует, как сердце ухает вниз.       — С чего ты взял?       — Потому что я знаю, как ты смотришь.       И прежде чем Шарль успевает ответить, Макс отступает. Разворачивается. Выходит на улицу, оставляя Шарля одного у косяка, с бешено колотящимся сердцем.