-Врёшь.

План

Идея родилась в пятницу вечером, когда накрапывал дождь, а в студии пахло остывшим кофе и усталостью. Джисон сидел на подоконнике, свесив ноги, и смотрел, как капли стекают по стеклу. Рядом, на продавленном диване, спал Минхо — он приехал после работы и сразу отключился, уронив голову на плечо Джисона. Чанбин перебирал барабанные палочки, проверяя, не рассохлись ли. Сынмин листал ленту в телефоне, иногда показывая Чанбину смешные картинки. А Чан сидел за микшерным пультом, сведя брови к переносице, и делал вид, что слушает запись, которую слушал уже в десятый раз. — Нам нужен отпуск, — сказал Джисон в пустоту. Никто не ответил. Где-то за стеной играла музыка, кто-то смеялся, жизнь шла своим чередом. — Я серьёзно, — повторил Джисон. — Мы все устали. Минхо спит на моём плече уже два часа. Чанбин проверяет палочки, которые проверял вчера. Чан переслушивает один и тот же трек, потому что боится, что ошибся, хотя всё там идеально. Сынмин… — А что я? — поднял голову Сынмин. — А ты смотришь мемы и не участвуешь в разговоре. — Я участвую. Я просто жду, пока вы договоритесь до чего-то внятного. — Так помоги. — Поехали на море, — сказал Сынмин. — Я давно хочу на море. Чан поднял голову от пульта. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — то ли усталость, то ли тоска. — У нас нет времени, — сказал он. — Запись, сведение, концерты… — Концерты через месяц, — перебил Джисон. — Запись почти готова. Сведение ты закончишь за три дня, если перестанешь себя мучить. — Я не мучаю. — Ты переслушиваешь одну и ту же партию уже шесть часов. — Пять. — Пять часов, Чан. Это много. Чан замолчал. Провёл рукой по лицу — жест, который выдавал его усталость лучше любых слов. — Хорошо, — сказал он. — Поехали. Но только на неделю. — На две, — сказал Джисон. — На десять дней. — Двенадцать. — Одиннадцать. — Идёт. Чанбин отложил палочки. — А где мы будем жить? — Снимем дом у моря, — ответил Сынмин. — Я уже нашёл. Три спальни, кухня, веранда с видом на воду. И никакого интернета. — Ужас, — сказал Чанбин. — Счастье, — сказал Джисон. Минхо, услышав слово «дом», открыл глаза и уставился в одну точку. — Только если я поведу машину, — сказал он. — Ты спишь на моём плече два часа, как ты поведешь машину? — Я выспался. — Ты храпел. — Я не храплю. — Храпел. — Немножко. Джисон засмеялся. Чан улыбнулся уголками губ. Чанбин взял Сынмина за руку — просто так, автоматически, потому что так было правильно. — Тогда решено, — сказал Джисон. — Через два дня выезжаем.

Сборы

Сборы заняли целый день. Джисон метался по квартире, собирая купальник, солнцезащитный крем и три пары сандалий, потому что «не знал, что будет в моде на пляже». — На пляже будет море и песок, — сказал Минхо, наблюдая за ним с дивана. — Мода там не имеет значения. — Ты так говоришь, потому что тебе всё равно, как ты выглядишь. — Мне не всё равно. Я просто знаю, что буду хорошо выглядеть в любом случае. — Это самоуверенность? — Это факт. Джисон запустил в него носком. Минхо поймал, положил рядом с собой и не вернул. Чанбин собирался спокойно, методично, как человек, который привык к гастролям и знает, что лишнее всегда можно купить на месте. Сынмин, наоборот, набрал целый рюкзак «на всякий случай» — дождевики, тёплые носки, аптечку, три книги, которые он всё равно не прочитает, потому что будет смотреть на Чанбина. — Ты как маленький, — сказал Чанбин, глядя на рюкзак. — А ты как старик, который ничего не боится, потому что ему всё равно. — Мне не всё равно. Мне просто лень. — Это одно и то же. Чан собирался дольше всех. Он стоял у шкафа, смотрел на вещи и не мог выбрать. Футболки? Шорты? Рубашка? Может, стоит взять ноутбук? А если трек нужно будет досвести? А если что-то случится? — Ты едешь на море, а не на войну, — сказал Джисон, заглянув в комнату Чана. — Я знаю. Но вдруг… — Ничего не вдруг. У тебя есть мы. Мы поможем. Чан посмотрел на него долгим взглядом. Потом выдохнул и выбросил из сумки ноутбук. — Ты прав. Пусть горит. — Вот это другой разговор.

Дорога

Выехали в шесть утра. Солнце только вставало, раскрашивая небо в розовый и золотой. Дорога вилась между холмами, иногда открывая вид на реки и поля. Минхо вёл машину молча. Джисон сидел рядом, держал его за руку и смотрел в окно. На заднем сиденье Чан устроился у окна, Чанбин — посередине, Сынмин — у другого окна. Было тесно, но никто не жаловался. — Мы могли бы взять две машины, — заметил Чан. — А где авантюра? — ответил Джисон. — Авантюра в том, что мы все поместились. — Это не авантюра. Это чудо. Чанбин усмехнулся. Сынмин положил голову ему на плечо и закрыл глаза. Через два часа они остановились у придорожного кафе. Пахло жареным мясом и дешёвым кофе. Джисон заказал всем по рису, а себе — ещё и мороженое, потому что «отпуск начался». — Отпуск начался, когда мы выехали, — сказал Минхо. — Отпуск начинается, когда ты ешь мороженое на заправке в шесть утра. — Это гастроэнтерит. — Это счастье. Чан сидел в стороне, пил чёрный кофе и смотрел, как остальные перешучиваются. Внутри было странно — пусто и одновременно тесно. Он привык быть лидером, тем, кто всё контролирует. А здесь нечего было контролировать. Просто ехать. Просто быть рядом. — Ты чего такой серьёзный? — спросил Чанбин, садясь напротив. — Думаю. — О чём? — О том, что я не умею отдыхать. — А ты не отдыхай. Просто будь. Чан хотел ответить, но не нашёл слов. Потому что Чанбин, который всегда был молчаливым, вдруг сказал то, что нужно. И от этого стало легче.

Дом у моря

Дом стоял на холме. Белые стены, синие ставни, крыльцо, с которого видно бесконечную воду. Вокруг — сосны, жёсткие, пахнущие смолой. Внизу, под обрывом, шумело море — серое, спокойное, бесконечное. Чан вышел из машины первым. Вдохнул — и замер. Воздух был густым, солёным, пах водорослями и чем-то ещё — тем, чего нет в городе. Свободой, наверное. — Красиво, — сказал Сынмин, вылезая следом. — Очень, — согласился Чанбин. Джисон уже бежал к крыльцу, чтобы открыть дверь. Минхо шёл за ним, держа в руках две сумки и делая вид, что ему не тяжело. Дом внутри оказался просторным. Большая гостиная с камином, кухня с деревянными столами, три спальни. Везде пахло деревом и морем — даже там, где окна были закрыты. — Я беру эту комнату, — сказал Джисон, забегая в спальню с видом на море. — Я с тобой, — сказал Минхо. — А ты куда денешься? — Никуда. Чан выбрал комнату в конце коридора — тихую, с окном во двор. Чанбин и Сынмин устроились в соседней. — Есть соседи? — спросил Сынмин, выглядывая в окно. За забором, метрах в двадцати, стоял ещё один дом. Такой же старый, но с зелёными ставнями. На веранде сидел человек — Чан не разглядел, но заметил, что он что-то рисует. — Сосед, — сказал Чан. — Художник, наверное. — Или рыбак. — Рыбаки не сидят с блокнотами. — А художники не живут у моря? — Живут. Ещё как. Он смотрел на соседнюю веранду. Человек поднял голову — и Чан на секунду увидел его лицо. Светлые волосы, путающиеся на ветру. И что-то в этом лице было такое, от чего Чан замер. — Ты чего? — спросил Чанбин. — Ничего. Показалось. Но он ещё раз посмотрел. Сосед уже не рисовал — он смотрел в сторону их дома. Потом махнул рукой и улыбнулся.

Знакомство с соседями

Вечером они вышли на веранду — пить чай и смотреть на закат. Море было розовым, потом оранжевым, потом фиолетовым. Джисон ахнул, Минхо кивнул, Чанбин и Сынмин обнялись. — Я хочу зарисовать этот закат, — сказал чей-то голос. Чан обернулся. На соседней веранде стоял тот самый парень — светлые волосы, тёплая улыбка, в руках блокнот. Но Чан заметил не только его. За спиной парня, на перилах, сидел рыжий попугай и чистил перья. Рядом, на столе, в маленьком террариуме кто-то шевелился — Чан не разглядел, но услышал шорох. — Добрый вечер, — сказал парень. — Вы новые соседи? — Мы на неделю, — ответил Джисон. — Отдыхаем. — Отдых — это важно. Я Хёнджин. — Джисон. А это Минхо, Чан, Чанбин, Сынмин. — Много вас. — А вы один? — С животными, — Хёнджин кивнул на попугая. — Это Гоша. А это Соня. Хамелеон. — Экзотика, — заметил Чанбин. — Люблю экзотику. Попугай повернул голову, посмотрел на гостей и сказал: «Привет!» — Он говорит? — удивился Сынмин. — Учится. Пока только «привет» и «хочу кушать». — А что он ещё умеет? — Свистеть, орать по утрам и воровать печенье. Все засмеялись. Гоша чихнул и перелетел на крышу. Соня медленно ползла по столу, меняя цвет с зелёного на жёлтый. — У вас тут зоопарк, — сказал Джисон. — У меня дом, — улыбнулся Хёнджин. Чан смотрел на него и не мог отвести взгляд. Не потому, что Хёнджин был красив — хотя да. А потому, что в его глазах было что-то знакомое. Та же тишина, что и у моря. То же спокойствие, которого Чан так хотел, но не мог найти. — Вы что-то хотели? — спросил Хёнджин, заметив его взгляд. — Нет, — быстро сказал Чан. — Просто… красивый закат. — Очень, — согласился Хёнджин. — Я каждый вечер его рисуем. И каждый раз — новый. — Не надоедает? — Море не надоедает. Оно всегда разное. — Как люди, — добавил Чан. Хёнджин посмотрел на него внимательнее. — Вы философ? — Я музыкант. — Почти одно и то же. Они улыбнулись друг другу. Джисон кашлянул. — Ладно, мы пойдём ужинать. Чан, ты с нами? — Да, конечно. Он отошёл от перил. Но краем глаза видел, как Хёнджин снова смотрит на море. И рисует. И улыбается чему-то своему.

Утро на пляже

На следующий день они проснулись рано. Солнце только вставало, окрашивая небо в розовый и золотой. Море было спокойным — почти гладким, только лёгкая рябь бежала по воде, отражая свет. — Идём на пляж? — спросил Джисон, заглядывая в комнату Чана. — Идём. Они взяли полотенца, воду, пару бутербродов — и пошли вниз по тропинке. Дорога петляла между камнями, иногда приходилось переступать через корни, но это было приятно — чувствовать землю под ногами, слушать, как шуршит гравий. Пляж оказался небольшим, скрытым от ветра. Песок был светлым, почти белым, усыпанным мелкими ракушками. Вода — прозрачной до дна, видно каждый камешек. Чан расстелил полотенце, сел, смотрел на море. Джисон уже бегал по воде, подставляя лицо солнцу. Минхо сидел на камне, читал книгу. Чанбин и Сынмин ушли в сторону скал — фотографировать. — Привет, — раздалось сбоку. Чан обернулся. Хёнджин стоял в двух шагах, в руках — блокнот. На плече — Гоша. Глаза у Хёнджина были весёлыми, тёплыми. — Привет, — ответил Чан. — Вы тоже на пляж? — Я всегда на пляж. Утром. Пока туристы не проснулись. — А мы туристы? — Вы — соседи. Это другое. Хёнджин сел рядом — не слишком близко, но и не далеко. Достал карандаш, открыл блокнот. — Не против, если я порисую? — Рисуйте. — Я не вас. Я море. — Я и не думал. — Хорошо. Они молчали. Гоша сидел на плече Хёнджина и иногда повторял «привет». Чан смотрел на море, Хёнджин — на бумагу. Но Чан краем глаза видел, как движется карандаш, как Хёнджин закусывает губу, когда линия выходит не такой, как хочется. — Вы давно здесь живёте? — спросил Чан. — Три года. — Три года — это много. — Для кого как. Для Гоши — целая жизнь. Для Сони — миг. А для меня — просто время. — Вы не скучаете по городу? — По чему именно? По пробкам? По шуму? По людям, которые смотрят сквозь тебя? — По друзьям. — Друзья приезжают. Иногда. А когда не приезжают — я рисую. Чан посмотрел на него. В свете утра Хёнджин казался почти прозрачным — бледная кожа, светлые волосы, только глаза тёмные, живые. — А вы? — спросил Хёнджин. — Скучаете по городу? — Ещё не начал. — А начнёте? — Наверное, когда придётся уезжать. — Тогда не уезжайте. Чан замер. — Это шутка? — спросил он. — Не знаю, — ответил Хёнджин. — Наверное. Он закрыл блокнот. Гоша чихнул. — Хотите, покажу одно место? — спросил Хёнджин. — Недалеко. Красиво. — Пойдёмте. Они пошли вдоль берега. Джисон махнул им рукой, но не остановил.

Бухта

Место оказалось бухтой — скрытой от ветра, с белым песком и водой, прозрачной до дна. Вход в неё был узким — нужно было перешагнуть через несколько камней, но Хёнджин вёл уверенно, показывая, куда ставить ноги. — Как вы её нашли? — спросил Чан. — Случайно. Гулял, забрёл, понял, что это моё место. — Моё место? — У каждого должно быть место, где он может побыть собой. Море — это у всех. А эта бухта — только моя. — И теперь моя, — сказал Чан. Хёнджин посмотрел на него. Улыбнулся. — И теперь ваша. Они сели на песок. Гоша перелетел на ветку сосны и оттуда наблюдал за ними. — Вы рисуете только море? — спросил Чан. — Нет. Ещё людей. — Каких? — Разных. Тех, кто мне интересен. — А я вам интересен? Хёнджин не ответил сразу. Он смотрел на воду, где солнечные зайчики прыгали по волнам. — Вы тихий, — сказал он наконец. — Вы не говорите лишнего. Вы слушаете. Такие люди редко встречаются. — Вы тоже слушаете. — Я художник. Я обязан слушать. Иначе не пойму, что рисовать. Чан повернулся к нему. Хёнджин смотрел на море. Ветер шевелил его волосы, и Чану захотелось убрать прядь, которая упала на глаза. Но он не сделал этого. Побоялся.

Экскурсия на маяк

На третий день Джисон решил, что просто лежать на пляже — скучно. — Мы идём на маяк, — объявил он за завтраком. — На какой маяк? — спросил Минхо. — На тот, который видно с веранды. Хёнджин, который снова сидел на соседней веранде с чашкой кофе, услышал разговор и сказал: — Я провожу. Дорогу знаю. Дорога к маяку шла через сосновый лес. Пахло смолой и нагретой хвоей. Тропинка вилась между стволами, иногда терялась в зарослях папоротника, но Хёнджин шёл впереди уверенно. Маяк стоял на краю скалы. Белая башня с красной крышей, облупившаяся от ветра и дождя, но всё ещё красивая. Хёнджин достал ключ из кармана — старый, ржавый. — У тебя есть ключ от маяка? — удивился Джисон. — У меня есть ключ от всех заброшенных зданий в округе. Они поднялись наверх. Ветер был сильнее, обзор открывался на весь залив — бухты, скалы, сосновые леса. — Красиво, — сказал Сынмин. — Опасно, — сказал Минхо. — Ты боишься? — спросил Джисон. — Я боюсь, что ты прыгнешь вниз, чтобы сделать селфи. — Я не настолько идиот. — Спорный вопрос. Джисон подошёл к Минхо, заглянул ему через плечо и что-то шепнул на ухо. Минхо поджал губы, но в уголках глаз запрыгали смешинки. — Ты его хранишь? — спросил Минхо тихо, чтобы никто не слышал. — Я его ношу. Иногда. Когда хочу тебя подразнить. — Ты меня дразнишь без галстука. С галстуком это будет уголовно наказуемо. — Тем лучше. Джисон чмокнул его в щёку и отошёл к краю маяка, делая вид, что рассматривает чаек. Чан стоял у края, смотрел на море. Хёнджин подошёл. — Ты скучаешь по городу? — спросил Хёнджин. — Нет. — Совсем? — Совсем. — А как же люди? — Люди приезжают. Как вы. — А мы уедем. — Вернётесь. Я буду ждать. Чан посмотрел на него. Хёнджин смотрел на море. Ветер путал его волосы, и Чан снова подумал: «Убрать прядь? Не убрать?» — Ты смотришь на меня, — сказал Хёнджин, не оборачиваясь. — смотрю. — Почему? — Потому что ты красивее моря. Хёнджин повернул голову. Их взгляды встретились. — Это комплимент? — спросил он. — Это правда.

***

На следующий день Джисон объявил, что просто сидеть на пляже — это признак деградации. Нужно активное времяпрепровождение. — Есть квест, — сказал он за завтраком. — В городке через лес. Тема — тайны старого маяка. — Это не наша тема? — спросил Минхо. — Наша. Поэтому мы выиграем. — Или позорно проиграем, — добавил Чанбин. — Ты оптимист. — Я реалист. Хёнджин, сидевший на соседней веранде с чашкой кофе, услышал разговор и сказал: — Я хочу с вами. — Ты знаешь местные тайны? — спросил Джисон. — Я знаю, где спрятаны все клады, но молчу, потому что не хочу, чтобы их растащили. — Ты хранитель маяка? — Я хранитель своих секретов. Это почти одно и то же. Он перелез через забор — легко, как будто делал это каждый день. Гоша остался дома — «он не любит квесты, он любит сидеть на крыше и ждать, когда я вернусь». Квест проходил в городке на площади. Им выдали карту, загадки и строгое предупреждение: «Не подглядывать, не обманывать, не пользоваться телефонами». — Это легко, — сказал Джисон. — Для тебя легко не пользоваться телефоном? — уточнил Минхо. — Ты с ним спишь. — Сплю. Но не пользуюсь. — Это софизм. — Это жизнь. Их разбили на пары: Джисон и Минхо, Чанбин и Сынмин, Чан и Хёнджин. — Так справедливее, — сказала девушка-организатор. — Незнакомые люди быстрее находят общий язык. — А мы не незнакомые, — сказал Чан. — Тогда вам будет ещё легче. Чан и Хёнджин пошли по своему маршруту — через парк, к старой пристани, потом к маяку (уже знакомому). Задания были простыми: найти табличку с датой, сосчитать количество ступеней, расшифровать фразу. — Ты такой серьёзный, — заметил Хёнджин, когда они остановились у пристани. — Я всегда серьёзный. — Не всегда. На маяке ты был другим. — Каким? — Живым. Чан не ответил. Он смотрел на воду, где отражались облака. — Ты боишься быть живым? — спросил Хёнджин. — Нет. Боюсь показать, что я живой. — Это одно и то же. — В моей работе — нет. — А сейчас не на работе. Чан повернулся к ним. — Знаешь, — сказал он, — ты первый человек, который говорит мне это. Другие просто требуют: «Чан, будь лидером, будь сильным, будь примером». А ты говоришь — будь живым. — Потому что я вижу, как ты устал. — Откуда? — По глазам. И по тому, как ты смотришь на море. Чан хотел спросить, что именно он видит в его взгляде, но в этот момент из-за поворота вынырнули Джисон и Минхо. У Джисона была порвана футболка, Минхо держал в руках его рукав и смотрел в телефон. — Мы нашли клад! — закричал Джисон. — Ты нашёл куст, — сказал Минхо. — Ты в него упал. — Но я упал с чувством победы. — Ты упал с чувством самосохранения, равным нулю. Джисон засмеялся, взял Минхо за руку и потащил к следующей точке. Чан и Хёнджин пошли за ними, но медленнее. — Они всегда такие? — спросил Хёнджин. — Всегда. — Это утомительно? — Иногда. Но без них было бы скучно. — Как без моря? — Примерно. Они прошли мимо старой кофейни, где пахло корицей и выпечкой. Джисон хотел зайти, но Минхо сказал, что они соревнуются, а не отдыхают. — Ты порвал футболку, — сказал Минхо. — Это уже не отдых, это выживание. — Это приключения. — Это разрушение имущества. — А тебе жалко футболку? — Мне жалко твою репутацию. — Я репутацию не ношу. Она тяжёлая. Чанбин и Сынмин ждали их у маяка. Сынмин сидел на камне, Чанбин стоял рядом, поправлял ему шляпу от солнца. — Мы решили все загадки, — сказал Чанбин. — Вы ждали нас? — удивился Джисон. — Мы ждали вас. Потому что без вас финал не засчитают. — Ты такой командный игрок. — Я такой, какой есть. Они поднялись на маяк — последнее задание: найти смотровую площадку и записать координаты. Чан смотрел на море, Хёнджин стоял рядом. — Спасибо, — сказал Чан. — За что? — За то, что пришли. — За то, что пришли на квест? — За то, что вообще пришли. В мою жизнь. Хёнджин посмотрел на него. Ветер путал волосы, солнце садилось за горизонт. — Ещё не вечер, — сказал Хёнджин. — Что? — Ещё не вечер. Я ещё не ушёл. Чан улыбнулся.

Кофейня на набережной

На шестой день случилось то, чего Чан не планировал. Он проснулся, вышел на веранду, вдохнул солёный воздух — и понял, что хочет видеть Хёнджина вдвоём. — Ты не занят? — спросил он, перейдя к нему через забор. — Зависит от того, что ты предлагаешь. — Поехали в город. Я хочу нормальный кофе. Хёнджин усмехнулся. — Звучит как приглашение. — На свидание? — На кофе, — сказал Чан. — Хорошо. Пойдём на кофе. Город оказался маленьким, почти игрушечным. Кофейня — старым зданием с потрескавшейся штукатуркой. Внутри пахло корицей, ванилью и свежемолотыми зёрнами. Чан заказал то, что посоветовала хозяйка — «Лавандовый сон». Хёнджин взял «Средиземноморский бриз». — Странный вкус, — сказал Чан, отпив. — Странный или новый? — Новый. И странный. — Так и должно быть. Они пили молча. Не потому, что не о чем было говорить — а потому, что слова были не нужны. Чан поймал себя на мысли, что ему хорошо. Не так, как бывает после удачного концерта или закрытого контракта. А по-другому — спокойно, ровно, без желания куда-то бежать. — Ты улыбаешься, — заметил Хёнджин. — Да. Наверное. — Я редко видел тебя улыбающимся. — Я редко улыбаюсь. — Жаль. — Почему? — Потому что у тебя красивая улыбка. Чан опустил глаза. — Ты не должен мне говорить такие вещи, — сказал он тихо. — Почему? — Потому что я могу к ним привыкнуть. — А это плохо? — Привыкать к хорошему — не плохо. Бояться, что это кончится — плохо. — А ты не бойся, — сказал Хёнджин. — Как? — Как я. Живу здесь, рисую море, кормлю попугая. И не думаю о том, что будет завтра. Потому что сегодня хорошо. Чан смотрел на него. На его тёмные глаза, на веснушки на переносице, на краску под ногтями. «Я пропал, — подумал он. — Я пропал окончательно».

***

Вечером того же дня, когда Чан и Хёнджин вернулись из города, Джисон сидел на крыльце их дома, пил чай и смотрел на соседнюю веранду. Минхо возился на кухне — он вызвался готовить ужин, хотя умел только жарить яйца и разогревать консервы. — Иди сюда, — позвал Джисон. — Я занят. — Ты перекладываешь макароны из одной кастрюли в другую. — Это важный процесс. — Иди сюда, говорю. Минхо вздохнул, выключил воду и вышел на крыльцо. Сел рядом, заглянул через плечо Джисона на соседнюю веранду. Там Чан и Хёнджин сидели за маленьким столиком, пили чай (уже не кофе — вечером кофе вредно), и о чём-то говорили. Чан что-то рассказывал, Хёнджин слушал, улыбался, иногда вставлял короткие фразы. Потом Хёнджин что-то сказал — и Чан засмеялся. Громко, свободно, запрокинув голову назад. Джисон присвистнул. — Ты видел? — Что? — не понял Минхо. — Чан смеётся. По-настоящему. Я не слышал такого его смеха года два. Может, три. — Он смеётся на репетициях. — Он смеётся, когда шутит Феликс. Это вежливый смех. А это — настоящий. Минхо присмотрелся. Чан действительно выглядел иначе. Не было той привычной собранности, той лёгкой напряжённости, которая всегда сидела в его плечах. Он сидел расслабленно, положив локти на стол, и смотрел на Хёнджина так, будто тот был самым интересным человеком на земле. — Мне кажется, — сказал Джисон, понижая голос, — я вижу Чана влюблённым в первый раз. — Он был влюблён. В старшей школе. В ту девочку. — Это не считается. Это была влюблённость подростка. А сейчас — взрослого человека. — И чем они отличаются? — Подросток влюбляется в улыбку. Взрослый — в человека. Минхо промолчал. Потом спросил: — Ты поэтому его сюда затащил? Чтобы он влюбился? — Я его затащил, чтобы он отдохнул. А влюбился — это его личное дело. — Ты всегда так говоришь, когда хочешь свалить ответственность. — Я не сваливаю. Я просто рад за него. На соседней веранде Хёнджин что-то сказал, и Чан снова засмеялся. На этот раз тише, но не менее искренне. И положил руку на спинку стула Хёнджина — не обнял, просто положил, как будто проверял, можно ли так. — Смотри, — сказал Джисон. — Он руку положил. — У него рука устала. — У него сердце устало. А теперь отдыхает. Из дома вышел Чанбин с двумя кружками какао. Сынмин шёл за ним с коробкой печенья. — Чего вы тут сидите? — спросил Чанбин. — Смотрим, как Чан влюбляется, — ответил Джисон. Чанбин перевёл взгляд на соседнюю веранду. Посмотрел, потом кивнул. — Давно пора, — сказал он. — Ты знал? — удивился Джисон. — Я всё знаю. Я просто молчу. Сынмин сел на ступеньку, прижался плечом к ноге Чанбина. Чанбин машинально погладил его по голове — привычный жест, который не требовал слов. — А мы? — спросил Сынмин. — Мы тоже так выглядим со стороны? — Вы выглядите так, будто женаты двадцать лет, — сказал Джисон. — Это одновременно мило и скучно. — Мы не скучные, — обиделся Сынмин. — Вы тихие. Это одно и то же. — Не одно и то же, — сказал Чанбин. — Тишина бывает разной. Наша — это когда не нужно слов, чтобы понять друг друга. — Пафосно, — заметил Минхо. — Но правдиво. Чанбин сел рядом с Сынмином, обнял его за плечи. Сынмин откинулся на него, закрыл глаза. — Вы как кошки, — сказал Джисон. — А вы как два клоуна, — парировал Чанбин. — Это комплимент? — Это констатация. На соседней веранде Хёнджин поднялся, убрал чашки. Чан встал следом, помог собрать со стола. Их руки встретились на одной кружке — и замерли на секунду. Потом Хёнджин убрал руку, улыбнулся, что-то сказал. Чан кивнул. — Спокойной ночи, — донеслось до них. — Спокойной ночи, — ответил Чан. Он пошёл к себе, но на полпути остановился. Посмотрел на соседнюю веранду. Хёнджин уже ушёл в дом, но свет в его окне горел. — Иди уже, — сказал Минхо. — Завтра новый день. — А послезавтра? — Послезавтра будет то, что мы сами сделаем. Джисон взял Минхо за руку. — Ты сегодня мудрый. — Я сегодня устал. — Это одно и то же? — Нет. Усталость лечится сном, а глупость — нет. Джисон засмеялся. Чанбин увёл Сынмина в дом. На крыльце остались только они двое — море, звёзды и тишина. Веранда Хёнджина. Поздний вечер Чан не спал. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и слушал море. Мысли путались — то Хёнджин в кофейне, его смех, его руки на столе. Он встал, накинул ветровку, вышел на улицу. Хёнджин сидел на своей веранде. Без блокнота, без карандаша. Просто сидел, смотрел на море. — Не спится? — спросил Чан. — Тоже не спится? — Тоже. — Иди сюда. Чан перелез через забор, сел рядом. — Ты часто так сидишь? — Каждую ночь, когда не могу уснуть. — А часто ты не можешь уснуть? — Часто. — О чём думаешь? — О разном. О море, о Гоше, о том, почему люди не могут быть честными друг с другом. — А ты можешь? — Я стараюсь. Но иногда страшно. — Чего? — Что честность спугнёт. Чан повернулся к нему. — А меня может спугнуть? — спросил он. — Не знаю. Я ещё не пробовал. — Попробуй. Хёнджин молчал долго. Потом сказал: — Ты мне нравишься. Не как сосед, не как друг, которого я знаю неделю. А как человек, с которым я хочу просыпаться. Чан не дышал. — Я тоже, — сказал он. — Я тоже хочу просыпаться рядом с тобой. — Ты уедешь. — Я вернусь. — Когда? — Когда закончится этот ад с концертами. Через месяц. Может, через два. — А если не захочешь? — Захочу. Я уже хочу. Хёнджин протянул руку. Чан взял её — холодные пальцы, тонкие, дрожащие. Притянул к себе, сжал. — Я боялся, — сказал Хёнджин. — Что ты не такой. — Какой? — Который остаётся. Чан посмотрел на него. На тёмный силуэт, на блеск глаз, на то, как ветер шевелит его волосы. И вдруг понял: он не хочет уезжать. Не через месяц, не через два. Ни через минуту. — Знаешь, — сказал он. — А что если я останусь сейчас? — Как — сейчас? — Сейчас. Завтра. Насовсем. Хёнджин замер. — Ты не можешь. У тебя группа, концерты, работа. — У меня есть ноутбук. Я могу работать отсюда. А концерты — придумаем. Я не хочу тебя оставлять. Даже на минуту. — Это безрассудно, — тихо сказал Хёнджин. — Это правильно. Они сидели в темноте, держась за руки. Море шумело, звёзды мерцали. И впервые за долгое время Чан не думал о планах, о графиках, о том, что нужно делать. Он просто был. Здесь. С ним.

Эпилог. Новый дом

Чан не уехал. Он позвонил Джисону, который уже собирал вещи, и сказал коротко: «Я остаюсь». Джисон не удивился. Только спросил: «Сменные футболки взял?» — «Взял». — «Ноутбук?» — «Со мной». — «Тогда работай». И повесил трубку. Чанбин и Сынмин пожелали удачи. Минхо кивнул — мол, так и знал. Чан перебрался к Хёнджину. Гоша первым делом украл у него носок и спрятал под шкаф. Соня ползла по стене и меняла цвет с зелёного на жёлтый, изучая нового жильца. — Она тебя принимает, — сказал Хёнджин. — А Гоша? — Гоша тебя испытывает. Если через неделю он не выкинет твои вещи — значит, ты принят. Чан засмеялся. Устроил ноутбук на столе, нашёл розетку, поставил кружку с кофе. — Не скучаешь по городу? — спросил Хёнджин. — Нет. — По группе? — Они приедут. Мы будем репетировать здесь. — А концерты? — Концерты в городе. Я будет приезжать. Но возвращаться — сюда. Хёнджин подошёл, сел рядом. — Ты правда хочешь остаться? — Я уже остался. Они сидели на веранде, смотрели на море. Гоша сидел на крыше и чистил перья. Соня грелась на солнце. Чан взял гитару, заиграл что-то тихое. Хёнджин рисовал в блокноте — не море, не закат, а его. Чана. — Ты опять меня рисуешь, — сказал Чан. — Ты хорошо ложишься на бумагу. — Это комплимент? — Это констатация. Чан отложил гитару. Повернулся к Хёнджину. Взял его лицо в ладони. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Хёнджин. — Я тоже. И поцеловал его первым.