Часть 2
1 апреля 2026 г., 11:58
Примечания:
Любви должно быть много ( Пб включена , пишите не стесняйтесь 🙏, я слепая иногда )
Минхо не спал всю ночь.
Он сидел в своей пустой квартире, смотрел на ночной Сеул и ждал. Знал, что это случится. Знал, что мир, который он строил годами, рухнул за один поцелуй.
Телефон взрывался.
Отец: «Ты меня опозорил».
Мать: «Минхо, что происходит?»
Коллеги: «Мистер Ли, видео в сети».
Незнакомые номера: «Ты тот самый из отеля?»
Он выключил звук и положил телефон экраном вниз.
В голове крутилось одно и то же: лицо Джисона перед поцелуем, его губы, его шёпот: «Я хочу тебя поцеловать».
Минхо провёл рукой по лицу.
Он не жалел. Странно. Он должен был жалеть. Должен был злиться на себя, на Джисона, на весь этот дурацкий вечер. Но вместо этого он чувствовал облегчение.
Словно сбросил костюм, который носил всю жизнь.
В пять утра он всё-таки заснул. В девять его разбудил звонок в дверь.
Минхо открыл — на пороге стоял Джисон с двумя стаканчиками кофе и блокнотом в руке.
— Доброе утро, — сказал Джисон. Голос был хриплым — то ли после вчерашнего, то ли от волнения. — Ты в порядке?
— Нет, — сказал Минхо. — А ты?
— Тоже нет.
Он вошёл в квартиру, огляделся. Минхо никогда никого сюда не приглашал. Это было его личное пространство — идеально чистое, стерильное, без единой личной вещи.
— Как в музее, — сказал Джисон. — Красиво. Но жить здесь невозможно.
— Я здесь живу.
— Ты здесь существуешь. Жить — это другое.
Он прошёл на кухню, поставил стаканчики на стол и повернулся к Минхо.
— Ты смотрел новости?
— Нет.
— Там всё плохо.
— Насколько?
Джисон достал телефон, открыл новостной портал и протянул Минхо.
Главная страница: «Спонсорский скандал: руководитель отдела маркетинга поцеловал рок-музыканта на корпоративе».
Фото — крупным планом. Они целуются. Свет, тени, их лица.
Минхо прочитал заголовок, потом статью. В ней было всё: кто он, кто Джисон, их контракт, сплетни, домыслы. И тысячи комментариев.
«Позор компании».
«Он всегда был странным».
«А они красивые».
«Увольте его».
«Поддерживаю! Любовь не выбирает!»
Минхо вернул телефон.
— Что теперь? — спросил он.
— Не знаю, — Джисон сел на стул. — Чан сказал, что контракт могут расторгнуть. С обеих сторон.
— Отец звонил. Я не взял трубку.
— Ты боишься его?
— Нет. Я не хочу слышать то, что он скажет.
Джисон помолчал.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я не жалею. О поцелуе. О вчерашнем. Ни о чём.
Минхо посмотрел на него.
— Я тоже.
Они сидели в тишине, глядя друг на друга. Между ними на столе стояли два стаканчика остывшего кофе.
— Что мы будем делать? — спросил Джисон.
— Понятия не имею.
— Это не похоже на тебя. Ты всегда всё знаешь.
— Я всегда всё контролировал. А сейчас... сейчас я ничего не контролирую.
Джисон встал, подошёл к Минхо и взял его за руку.
— Тогда давай не контролировать. Давай просто быть.
— Не получится.
— Почему?
— Потому что мир не остановится. Завтра будут звонить журналисты. Послезавтра — акционеры. Через неделю меня уволят.
— И что?
— И я останусь без работы. Без денег. Без...
— Без чего?
Минхо замолчал.
— Без клетки, — сказал он наконец. — Без всего, что меня защищало.
Джисон посмотрел на него долгим взглядом.
— А я? — спросил он. — Я не защищаю?
Минхо не ответил.
Он чувствовал тепло руки Джисона, и это тепло было сильнее страха.
— Ты защищаешь, — сказал он. — Но ты — не клетка. Ты —...
— Кто?
— Не знаю. Но не клетка.
---
В десять утра позвонил Чан.
— Мистер Ли, — сказал он. — У нас совещание. В вашем офисе. Через час. Будут юристы, пиарщики и ваш отец.
— Мой отец?
— Он прилетел. Будет через полчаса.
Минхо закрыл глаза.
— Я буду.
Он сбросил вызов и повернулся к Джисону.
— Тебе не нужно идти.
— Я пойду.
— Это не твоя война.
— Это наша война, — сказал Джисон. — Я тебя не оставлю.
Минхо смотрел на него и понимал, что впервые в жизни кто-то остаётся с ним не из выгоды, не из долга, а просто потому, что хочет.
— Хорошо, — сказал он. — Пойдём.
---
В офисе было пусто.
Сотрудники сидели по кабинетам, но никто не выходил в коридор. Все знали. Все боялись.
Минхо шёл по коридору, чувствуя на себе взгляды из-за прикрытых дверей. Джисон шёл рядом, сжимая его руку.
В конференц-зале уже сидели: Чан, Чанбин, два юриста, пиар-директор и отец Минхо.
— Минхо, — отец поднялся, когда они вошли. — Я хочу поговорить с тобой наедине.
— Всё, что вы хотите сказать, можете сказать при всех, — ответил Минхо.
Отец посмотрел на Джисона.
— Этот... человек здесь не нужен.
— Он здесь будет, — сказал Минхо. — Или я ухожу.
Повисла тишина.
— Садитесь, — сказал наконец отец.
Они сели. Джисон рядом с Минхо. Чан и Чанбин напротив. Юристы по бокам.
— Ситуация катастрофическая, — начал пиар-директор. — Видео набрало пять миллионов просмотров за ночь. Компанию называют гомофобной, потому что мы ещё не сделали заявления. Или либеральной, если сделаем. Мы в тупике.
— Кто виноват? — спросил отец, глядя на Минхо.
— Я, — сказал Минхо.
— Нет, — Джисон перебил его. — Я. Я первый поцеловал.
— Мне всё равно, кто первый, — отец стукнул кулаком по столу. — Вы оба опозорили компанию.
— Отец, — Минхо повысил голос. — Мы не опозорили компанию. Мы поцеловались. Это не преступление.
— Это скандал!
— Это скандал только потому, что вы делаете из него скандал.
Чан кашлянул.
— У меня есть предложение, — сказал он. — И, пожалуйста, выслушайте, прежде чем отказаться.
Все повернулись к нему.
— Сейчас все думают, что между мистером Ли и Джисоном роман. Видео выглядит именно так. Мы не можем это отрицать — это будет ложь. Но мы можем... использовать это.
— Использовать? — отец прищурился.
— Да. Сказать, что это правда. Что они встречаются. Что это не скандал, а личное дело двух взрослых людей. И превратить негатив в позитив.
— Вы предлагаете... — пиар-директор задумался. — Вы предлагаете сделать из этого пиар-ход?
— Я предлагаю не врать, — сказал Чан. — Мистер Ли и Джисон нравятся друг другу. Это факт. Мы можем сказать правду и добавить: "Да, они встречаются. И что?"
Повисла тишина.
Минхо смотрел на Чана, потом на Джисона. Джисон смотрел на него.
— Это безумие, — сказал отец.
— Это единственный выход, — ответил Чан. — Или мы теряем всё. Контракт, репутацию, доверие публики.
— Я не согласен, — отец встал.
— А я согласен, — сказал Минхо.
Отец повернулся к нему.
— Что?
— Я согласен. Мы скажем правду. Мы встречаемся. И точка.
— Ты не встречаешься с ним! — отец указал на Джисона. — Это всё враньё!
— А если нет? — тихо сказал Джисон.
Все замерли.
— Что вы сказали? — спросил юрист.
— Я сказал, — Джисон взял Минхо за руку, — что если нет? Если мы правда встречаемся? Если этот поцелуй был не случайностью, а началом?
Минхо смотрел на Джисона. Он не понимал, что тот делает. Но чувствовал, как его сердце бьётся быстрее.
— Джисон, — прошептал он.
— Доверься мне, — так же тихо ответил Джисон.
Он повернулся к отцу Минхо.
— Мистер Ли-старший, я знаю, что вы думаете обо мне. Я рокер. У меня татуировки. Я пью пиво из горла и сплю до обеда. Но я люблю вашего сына.
Минхо замер.
— Я люблю его, — повторил Джисон. — Не за деньги, не за связи, не за то, что он может мне дать. А за то, какой он внутри. И я не позволю вам или кому-то ещё разрушить то, что между нами.
В комнате было тихо.
Чанбин поднял голову от телефона и впервые за всё время сказал:
— Это правда. Я видел, как он смотрит на него.
Чан кивнул.
— Я тоже.
Отец Минхо смотрел на Джисона. Потом на сына. Потом снова на Джисона.
— Вы все сошли с ума, — сказал он и вышел из комнаты, хлопнув дверью.
---
После совещания они остались вдвоём в кабинете Минхо.
Джисон сидел на стуле, опустив голову. Минхо стоял у окна, глядя на город.
— Ты сказал, что любишь меня, — сказал Минхо.
— Да.
— Ты это серьёзно?
— Да.
— Но мы знакомы всего месяц.
— А сколько нужно? Год? Два? Десять? Я знаю, что чувствую.
Минхо повернулся к нему.
— А если я не люблю тебя?
Джисон поднял голову. В его глазах была боль, но он не отвел взгляда.
— Тогда скажи. Прямо сейчас. Я уйду и больше не приду.
Минхо смотрел на него.
Он думал о том, как Джисон приносил кофе каждое утро. Как заставлял его улыбаться. Как сидел с ним на крыше в день рождения. Как держал за руку в студии. Как целовал на террасе под звёздами.
Он не знал, любовь ли это. Он никогда не любил. Но он знал, что не хочет, чтобы Джисон уходил.
— Не уходи, — сказал он.
Джисон замер.
— Что?
— Не уходи. Я не знаю, люблю ли я тебя. Я не знаю, что это. Но я знаю, что когда ты рядом, я чувствую себя живым. А когда тебя нет — я чувствую пустоту.
Джисон встал, подошёл к нему.
— Это любовь, — сказал он. — Ты просто не умеешь её называть.
— Научи меня, — сказал Минхо.
Джисон обнял его.
Минхо чувствовал тепло его тела, его дыхание на своей шее, его руки на своей спине. И ему было не страшно.
— Научу, — сказал Джисон. — Обещаю.
---
На следующий день вышло официальное заявление.
«Мы подтверждаем, что Ли Минхо и Хан Джисон состоят в романтических отношениях. Это их личное дело, которое не влияет на рабочий процесс. Компания уважает выбор своих сотрудников и просит уважать их частную жизнь».
Реакция была разной. Кто-то поддержал. Кто-то возмущался. Кто-то просто прошёл мимо.
Минхо не читал комментарии. Он сидел в своём кабинете, пил кофе, который принёс Джисон, и чувствовал, как мир меняется.
— Что теперь? — спросил Джисон, сидя на стуле и, как всегда, закинув ноги на стол.
— Теперь мы притворяемся, — сказал Минхо. — Притворяемся, что мы пара.
— А если это не притворство?
Минхо посмотрел на него.
— Тогда мы просто живём, — сказал он. — Без правил.
Джисон улыбнулся.
— Звучит как план, робот.
— Я не робот.
— Докажи.
Минхо встал, подошёл к нему и поцеловал.
Медленно. Осторожно. В первый раз по своей воле, без скандала, без камер, без толпы.
Джисон выдохнул ему в губы.
— Это было... неожиданно.
— Я учусь, — сказал Минхо.
— У тебя хорошо получается.
— Приемлемо.
Джисон засмеялся.
— Ты всё испортил своим "приемлемо".
— Неисправим, — сказал Минхо и поцеловал его снова.
***
После официального заявления жизнь Минхо превратилась в ад.
Не потому, что он жалел о случившемся. А потому, что отец объявил ему бойкот. Мать плакала по телефону. Акционеры требовали объяснений. А журналисты караулили у офиса с утра до ночи.
— Тебе нужно уехать, — сказал Чан на следующий день после пресс-конференции. — На время. Пока всё не утихнет.
— Куда? — спросил Минхо.
— Ко мне, — сказал Джисон. — У меня есть место.
Минхо поднял бровь.
— В твоей квартире?
— А что? Недостаточно роскошно для тебя?
— Дело не в роскоши. Дело в том, что мы...
— Что? — Джисон скрестил руки на груди. — Встречаемся? Притворяемся, что встречаемся? Не можем жить вместе?
Минхо замолчал.
Они не обсуждали это. После того поцелуя в кабинете они делали вид, что ничего не изменилось. Джисон приходил с кофе, ставил ноги на стол, задавал неудобные вопросы. Минхо отвечал, улыбался, чувствовал.
Но ничего не говорил.
— Я подумаю, — сказал Минхо.
— Это значит «да», — Джисон усмехнулся. — Я знаю.
---
В пятницу Минхо переехал.
Он взял с собой минимум: ноутбук, три смены одежды, туалетные принадлежности. Джисон смотрел, как он упаковывает вещи в идеально сложенные сумки, и качал головой.
— Ты даже в кризис собираешься как на парад.
— Привычка.
— Плохая привычка. Нужно уметь быть неидеальным.
— Зачем?
— Чтобы не сойти с ума.
Минхо закрыл сумку и поднял глаза.
— Я уже сошёл.
— Правда? — Джисон улыбнулся. — А мне нравится. Ты в своём уме, но делаешь безумные вещи. Это сексуально.
— Ты неисправим.
— Знаю.
Они поехали в Хонгдэ на такси. Минхо смотрел в окно на огни города и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он был мистером Ли, руководителем отдела маркетинга, сыном богатых родителей. А сейчас он ехал в квартиру к рокеру, потому что ему некуда больше идти.
— Страшно? — спросил Джисон, будто прочитав его мысли.
— Нет, — сказал Минхо. — Странно.
— Это пройдёт.
— Ты уверен?
— Нет. Но мы справимся.
Он взял Минхо за руку. Минхо не отдёрнул.
---
Квартира Джисона оказалась даже меньше, чем Минхо запомнил.
Одна комната, кухня в углу, душ за ширмой. Везде ноты, гитары, пластинки. На подоконнике — тот самый засохший кактус.
— Здесь жить невозможно, — сказал Минхо, оглядываясь.
— Здесь живут, — возразил Джисон. — Ты просто привык к стерильности.
— Я привык к порядку.
— Порядок — это скучно.
Он бросил сумку Минхо на диван и повернулся к нему.
— Правила такие, — сказал он, поднимая палец. — Первое: ты спишь на диване. Я на полу.
— Почему ты на полу?
— Потому что я хозяин. И потому что ты гость.
— Это глупо.
— Это вежливо. Второе: ты не трогаешь мои гитары.
— Я и не собирался.
— Третье: ты не моешь посуду. Ты ужасно моешь посуду.
— Я мою посуду идеально.
— Ты моешь посуду как робот. Без души.
Минхо посмотрел на него.
— Ещё правила?
— Да. Четвёртое: ты улыбаешься хотя бы раз в день. Я буду проверять.
— Это не правило. Это принуждение.
— Это забота, — Джисон улыбнулся. — Привыкай.
---
Первая ночь была странной.
Минхо лежал на диване, укрытый пледом, который пах Джисоном — табаком, кофе и чем-то сладким. Джисон лежал на полу в спальном мешке и, судя по дыханию, не спал.
— Ты не спишь? — спросил Минхо в темноту.
— Нет.
— Почему?
— Думаю.
— О чём?
— О тебе.
Минхо замолчал.
— Я думаю о том, — продолжил Джисон, — как странно, что ты здесь. В моей квартире. На моём диване. В моём пледе.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл?
— Нет. Я хочу, чтобы ты остался.
В комнате было тихо. Только дыхание и звуки города за окном.
— Джисон, — сказал Минхо.
— М?
— Ты сказал, что любишь меня. На совещании. Ты это серьёзно?
Джисон помолчал.
— Да, — сказал он. — Серьёзно.
— Но мы...
— Я знаю. Мы знакомы месяц. Я знаю. Но я никогда не чувствовал ничего подобного. Ни с кем.
Минхо повернулся на бок, глядя в сторону, где лежал Джисон. В темноте он видел только силуэт.
— А если я не смогу ответить тебе тем же? — спросил он.
— Тогда я подожду.
— Сколько?
— Сколько нужно.
Минхо закрыл глаза.
Он чувствовал
тело Джисона на расстоянии, его дыхание, его присутствие. И ему было спокойно.
— Спокойной ночи, Джисон, — сказал он.
— Спокойной ночи, робот.
---
Утром Минхо проснулся от запаха кофе.
Джисон стоял у плиты в пижамных штанах и старой футболке, варил кофе в турке и напевал что-то себе под нос.
— Ты встал раньше меня, — сказал Минхо, садясь на диване.
— Я вообще не ложился.
— Что?
— Не мог уснуть. Думал.
— Опять обо мне?
— О нас.
Джисон разлил кофе по кружкам и поставил одну перед Минхо.
— Я тут подумал, — сказал он. — Мы притворяемся парой. Для всех. Для прессы. Для твоего отца. А что, если мы перестанем притворяться?
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, — Джисон сел напротив, — что мы могли бы попробовать. По-настоящему.
Минхо смотрел на него.
Сердце билось где-то в горле.
— Ты предлагаешь встречаться? — спросил он.
— Да.
— Но мы даже не знаем друг друга.
— А кто знает? Ты знаешь себя? Я знаю себя? Мы учимся. Вместе.
Минхо отпил кофе. Горький. Настоящий. Не такой, как он пил раньше.
— Я не умею встречаться, — сказал он. — Я никогда не...
— Я знаю. Я научу.
— Ты всё время меня учишь.
— Потому что ты хороший ученик.
Минхо поставил кружку.
— Хорошо, — сказал он. — Давай попробуем.
Джисон улыбнулся так широко, что глаза превратились в щёлочки.
— Это лучший завтрак в моей жизни, — сказал он.
— Это просто кофе.
— Это не просто кофе. Это начало.
---
Дни в квартире Джисона превратились в ритуал.
Утром — кофе. Днём — работа. Вечером — музыка.
Минхо работал удалённо, отвечал на письма, созванивался с коллегами. Джисон репетировал, писал песни, иногда уходил в студию.
Они жили рядом, но не вместе. Не совсем.
— Ты сегодня хмурый, — сказал Джисон в среду вечером.
Они сидели на полу, ели китайскую лапшу из коробок и смотрели какой-то старый фильм.
— Отец звонил, — сказал Минхо.
— И?
— Сказал, что я позор семьи.
— А ты что?
— Сказал, что мне всё равно.
— И тебе правда всё равно?
Минхо задумался.
— Нет, — сказал он. — Мне не всё равно. Но я не хочу возвращаться в ту жизнь. В ту клетку.
Джисон отложил коробку с лапшой.
— Ты не вернёшься, — сказал он. — Я не позволю.
— Ты не можешь это контролировать.
— Могу. Потому что я буду рядом. Каждый день. Каждую ночь. Я буду напоминать тебе, кто ты есть.
Минхо посмотрел на него.
— А кто я есть?
— Ты — человек, который умеет чувствовать, но боится это показывать. Ты — человек, который носит костюм, чтобы спрятаться. Ты — человек, который поцеловал меня на террасе при всех, потому что не мог иначе.
Минхо молчал.
— Это я? — спросил он.
— Это ты, — сказал Джисон. — Настоящий. Просто ты его ещё не знаешь.
---
В пятницу пришёл Чанбин.
Он позвонил в дверь, вошёл без приветствия, сел на стул и уставился в телефон.
— Ты чего? — спросил Джисон.
— Сынмин уехал к родителям. Мне скучно.
— И ты пришёл скучать к нам?
— Да.
Минхо смотрел на Чанбина и думал о том, как странно: они с Джисоном притворяются парой, а Чанбин и Сынмин — настоящие. И они ссорятся, мирятся, скучают друг без друга.
— Ты любишь его? — спросил Минхо.
Чанбин поднял голову.
— Что?
— Сынмина. Ты его любишь?
Чанбин помолчал.
— Да, — сказал он. — Очень.
— И что ты чувствуешь, когда он рядом?
Чанбин задумался.
— Спокойствие, — сказал он. — Когда он рядом, я не боюсь. Даже когда вокруг хаос.
Минхо посмотрел на Джисона.
Джисон смотрел на него.
— Я тоже, — сказал Минхо. — Не боюсь. Когда ты рядом.
Джисон улыбнулся.
— Это прогресс, робот.
Чанбин поднял глаза от телефона.
— Вы такие странные, — сказал он. — Но вам идёт.
Он снова уткнулся в экран.
Джисон засмеялся.
Минхо улыбнулся.
Впервые за долгое время он чувствовал себя дома.
---
В воскресенье Джисон сказал:
— У нас завтра первый выход в свет. Как пары.
— Что?
— Корпоратив. Тот самый, с золотыми хлебцами. Мы должны появиться вместе. Как пара.
Минхо поморщился.
— Я ненавижу эти мероприятия.
— Я знаю. Поэтому мы сделаем это быстро. Зайдём, покажемся, уйдём.
— И всё?
— И всё. Но есть одно условие.
— Какое?
— Ты наденешь джинсы. И футболку. И кеды.
Минхо посмотрел на него.
— Ты издеваешься?
— Нет. Ты
должен показать им, что ты не боишься быть собой.
— Я боюсь.
— Я знаю. Но ты сделаешь это. Ради меня.
Минхо молчал.
Он думал о том, как отец смотрел на него на том совещании. Как мать плакала по телефону. Как коллеги шептались за спиной.
А потом он посмотрел на Джисона. На его улыбку. На его глаза. На его руки, которые каждый день держали две кружки с кофе.
— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю это. Ради тебя.
Джисон поцеловал его в щёку.
— Ты лучший, — сказал он.
— Я знаю.
— Врёшь.
— Может быть.
---
Понедельник. Отель «Taste». Те же люстры, тот же хрусталь, те же золотые хлебцы.
Минхо вошёл в зал в чёрных джинсах, белой футболке и белых кедах. Волосы не зачёсаны назад — падают на лоб.
Люди оборачивались.
Он чувствовал на себе взгляды — удивлённые, осуждающие, восхищённые.
Джисон шёл рядом. В чёрном костюме, с иголочки. Идеальный. Неправильный.
— Ты привлёк внимание, — прошептал Джисон.
— Я заметил.
— Гордишься собой?
— Нет. Но и не стыжусь.
Джисон улыбнулся.
— Это победа, робот.
Они прошли через зал, пожимая руки, улыбаясь, кивая. Минхо чувствовал себя актёром в чужом спектакле. Но на этот раз он играл не ту роль, которую ему навязали.
Он играл себя.
— Мистер Ли, — к ним подошёл Пак Чонсу — тот самый инвестор с террасы. — Я... я хотел извиниться. За то, что сказал тогда. Я был неправ.
— Да, — сказал Минхо. — Вы были неправы.
Пак растерялся.
— Я... надеюсь, мы сможем забыть это?
— Забудем, — сказал Джисон. — Если вы купите нам выпить.
Пак рассмеялся — нервно, облегчённо.
— Конечно, конечно.
Он отошёл.
— Ты гений, — сказал Минхо.
— Знаю.
— Не зазнавайся.
— А я и не зазнаюсь. Я просто констатирую факт.
Они стояли у окна, глядя на ночной Сеул. Всё как в тот вечер. Но по-другому.
— Минхо, — сказал Джисон.
— М?
— Поцелуй меня.
— Здесь? При всех?
— Да. Чтобы они видели.
Минхо посмотрел на него. На его губы. На его глаза.
— Ты уверен?
— Я никогда не был так уверен.
Минхо наклонился и поцеловал его.
Не быстро, не стесняясь. Медленно. Гордо. Чтобы все видели.
В зале зааплодировали.
Джисон отстранился, улыбаясь.
— Это было...
— Приемлемо? — перебил Минхо.
— Идеально, — сказал Джисон. — Это было идеально.
***
Жизнь в квартире Джисона вошла в колею.
Минхо просыпался первым — привычка, от которой он не мог избавиться. Пока Джисон спал, разметавшись на полу в спальном мешке (Минхо так и не смог его переубедить), он тихо готовил кофе, садился на диван и работал.
В семь утра Джисон начинал ворочаться. В половине восьмого — открывал глаза.
— Ты уже встал? — хрипел он спросонья.
— Я всегда встаю рано.
— Это ненормально.
— Это моя норма.
Джисон садился, протирал глаза и тянулся за кружкой кофе, которую Минхо ставил рядом с его спальным мешком.
— Ты балуешь меня, — говорил он, делая глоток.
— Я просто экономлю время. Если ты будешь долго просыпаться, мы не успеем на репетицию.
— Мы? Ты идёшь на репетицию?
— Чан сказал, что ему нужна моя подпись на документах.
— Чан — умный человек, — Джисон улыбался в кружку. — Он знает, как затащить тебя в студию.
Минхо не отвечал, но внутри него что-то тёплое разливалось каждый раз, когда он думал о том, что идёт не в офис, а в студию. К Джисону. К музыке. К жизни.
---
Студия встретила их запахом пота, кофе и старого дерева.
Чан уже был там — сидел за микшерным пультом, что-то настраивал, что-то записывал. Чанбин сидел в углу с гитарой, перебирал струны, но, увидев Минхо, кивнул и снова уткнулся в телефон.
— Мистер Ли, — Чан поднялся, протянул руку. — Спасибо, что пришли.
— Документы, — сказал Минхо, пожимая его руку.
— Документы подождут. Садитесь, послушайте, что мы записали.
Минхо хотел возразить, но Джисон потянул его за руку к дивану.
— Садись, робот. Музыка тебя не укусит.
— Я знаю.
— Тогда слушай.
Чан нажал на кнопку.
Из колонок полилась музыка — не та, что на концертах. Медленная, тягучая, с глубокими басами и голосом Джисона, который звучал иначе — не криком, а разговором. Шёпотом. Исповедью.
Минхо слушал и не мог отвести взгляд от Джисона.
Тот сидел на подоконнике, поджав ноги, и смотрел на Минхо в ответ. В его глазах было что-то — надежда? Страх? Любовь?
— Это про нас? — спросил Минхо, когда песня закончилась.
— Нет, — сказал Джисон. — Это про тебя.
Минхо молчал.
— Я написал это после той ночи на крыше, — продолжил Джисон. — После того, как ты сказал «с днём рождения». Я тогда понял, что ты не робот. Ты просто человек, который разучился чувствовать. И я захотел тебя разучить.
— Разучить? — Минхо поднял бровь. — Обычно учат, а не разучают.
— Я хочу, чтобы ты разучился бояться, — сказал Джисон. — Бояться чувств, бояться себя, бояться меня.
В студии было тихо. Чан делал вид, что возится с аппаратурой. Чанбин уткнулся в телефон так глубоко, что, казалось, хотел в нём спрятаться.
— Я не боюсь тебя, — сказал Минхо.
— А чего ты боишься?
Минхо задумался.
— Себя, — сказал он. — Того, кем я могу стать.
— А кем ты можешь стать?
— Не знаю. Но мне страшно.
Джисон спрыгнул с подоконника, подошёл к Минхо и сел рядом на диван.
— Тогда будем бояться вместе, — сказал он. — Это не так страшно, когда есть с кем.
Он взял Минхо за руку. Минхо не отдёрнул.
Чан кашлянул.
— Я, пожалуй, пойду за кофе, — сказал он. — Чанбин, ты со мной?
Чанбин поднял голову.
— Зачем? Здесь есть кофе.
— Затем, что нам нужно выйти.
Чанбин посмотрел на него, потом на Минхо с Джисоном, потом снова на Чана.
— А, — сказал он. — Понял.
Он встал и вышел за Чаном.
Дверь закрылась.
Они остались вдвоём.
— Они специально ушли, — сказал Минхо.
— Да, — Джисон улыбнулся. — Чан — романтик.
— Он просто хочет, чтобы мы поговорили.
— Мы говорим.
— Нет, — Минхо повернулся к нему. — Мы избегаем.
Джисон замер.
— Чего мы избегаем? — спросил он тихо.
— Того, что между нами.
Джисон смотрел на него. В студии было тихо — только гул аппаратуры и их дыхание.
— А что между нами? — спросил Джисон. — Ты можешь это назвать?
Минхо молчал.
Он знал ответ. Знал его уже давно — с того вечера на террасе, а может, и раньше. С того момента, когда Джисон впервые поставил грязные кеды на его стол.
Но он боялся произнести это вслух. Потому что слова делают вещи реальными. А реальность пугала.
— Я думаю,
ты знаешь, — сказал наконец Минхо. — Ты всегда знаешь.
— Я знаю, — кивнул Джисон. — Но я хочу услышать от тебя.
— Почему?
— Потому что ты никогда не говоришь то, что чувствуешь. А мне нужно это слышать. Мне нужно знать, что я не один в этом.
Минхо посмотрел в глаза Джисона — тёмные, глубокие, с крошечными искрами света.
— Я... — начал он и замолчал.
— Да?
— Я чувствую... — он снова замолчал.
Джисон ждал.
— Я чувствую, что ты мне нужен, — выдохнул Минхо. — Не для работы. Не для контракта. Не для пиара. А просто... для жизни.
Джисон выдохнул — медленно, дрожаще.
— Это всё, что я хотел услышать, — сказал он.
Он потянулся к Минхо и поцеловал его. Медленно. Нежно. Без толпы, без камер, без свидетелей.
Минхо закрыл глаза и растворился в этом поцелуе.
Впервые в жизни он не контролировал себя. Не думал о том, правильно или нет. Он просто чувствовал. И это было страшно. И это было прекрасно.
---
Когда Чан и Чанбин вернулись с кофе, Минхо и Джисон сидели на диване, держась за руки.
— Мы принесли кофе, — сказал Чан, делая вид, что ничего не замечает. — И ещё пирожные. Сынмин передал.
— Сынмин? — Джисон поднял бровь. — Он вернулся?
— Да, — сказал Чанбин, и в его голосе впервые за долгое время появилось что-то тёплое. — Вчера. Мы помирились.
— Я рад, — сказал Минхо.
Чанбин посмотрел на него с удивлением.
— Правда?
— Правда.
Чанбин кивнул и снова уткнулся в телефон. Но Минхо заметил, что он улыбается.
---
Вечером они вернулись в квартиру.
Джисон включил гитару, сел на подоконник и начал играть что-то тихое, грустное. Минхо сидел на диване, слушал и смотрел.
— Джисон, — сказал он.
— М?
— Ты когда-нибудь думал о будущем?
Джисон перестал играть.
— В каком смысле?
— В прямом. Что будет с нами через год? Через пять лет?
Джисон отложил гитару.
— Я не думаю о будущем, — сказал он. — Я живу настоящим.
— Это безответственно.
— Это честно. Будущего никто не знает. Я знаю только то, что сейчас. Сейчас я здесь. Сейчас я с тобой. Сейчас я счастлив.
— А если это пройдёт?
— Не пройдёт.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую.
Минхо замолчал.
Он привык всё планировать. Расписание на год вперёд, контракты, инвестиции, стратегии. А Джисон жил без плана. И при этом был счастливее его.
— Научи меня, — сказал Минхо.
— Чему?
— Жить настоящим.
Джисон подошёл к нему, сел рядом.
— Закрой глаза, — сказал он.
Минхо закрыл.
— Что ты чувствуешь?
— Темноту.
— Ещё?
— Твоё дыхание.
— Ещё?
— Тепло. Твоё тепло.
— Это настоящее, — сказал Джисон. — Не будущее, не прошлое. Сейчас. Ты и я. И больше ничего.
Минхо открыл глаза.
Джисон сидел так близко, что Минхо видел каждую ресницу, каждую родинку, каждый блик света в его глазах.
— Я боюсь, — сказал Минхо. — Боюсь, что это закончится.
— Всё заканчивается, — сказал Джисон. — Но пока не закончилось, мы можем быть счастливы.
— А если я не умею быть счастливым?
— Научу. Я же обещал.
Джисон поцеловал его в лоб.
Минхо закрыл глаза и почувствовал, как внутри что-то отпускает. Страх. Напряжение. Контроль.
— Я учусь, — прошептал он.
— Я вижу, — так же тихо ответил Джисон. — Ты хороший ученик.
---
На следующее утро Минхо проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.
— Вставай, — голос Джисона был взволнованным. — Вставай скорее.
Минхо сел на диване, протирая глаза.
— Что случилось?
— Твой отец здесь.
— Что?
— Твой отец. Внизу. Спрашивает тебя.
Минхо вскочил.
— Как он узнал, где я живу?
— Понятия не имею. Но он здесь. И он не один. С ним какой-то мужчина в костюме.
Минхо подошёл к окну.
Внизу, у подъезда, стояла чёрная машина. Рядом — отец и его личный юрист.
— Чёрт, — сказал Минхо. — Чёрт, чёрт, чёрт.
— Что будем делать? — спросил Джисон.
— Не знаю.
— Опять не знаешь. Это становится привычкой.
Минхо повернулся к нему.
— Ты можешь пошутить в другой раз?
— Я не шучу. Я просто пытаюсь разрядить обстановку.
— Не помогает.
В дверь постучали.
— Минхо, открой, — голос отца был ледяным. — Я знаю, что ты там.
Минхо посмотрел на Джисона. Джисон кивнул.
Минхо открыл дверь.
Отец вошёл в квартиру, огляделся с выражением лица, будто наступил в грязь.
— Здесь невозможно жить, — сказал он.
— Здесь живут, — ответил Минхо.
— Ты не для этого рождён.
— Я рождён для того, чтобы быть счастливым. Не для того, чтобы соответствовать вашим ожиданиям.
Отец посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты изменился, — сказал он.
— Да. И спасибо за это Джисону.
Отец перевёл взгляд на Джисона.
— Вы, — сказал он. — Это вы во всём виноваты.
— Я знаю, — спокойно ответил Джисон. — Но я не жалею.
— Вы разрушили жизнь моего сына.
— Я дал ему жизнь. Настоящую. Не ту, в которой он был вашей марионеткой.
Отец побледнел.
— Как вы смеете?
— Я смею, потому что люблю его, — сказал Джисон. — А вы его никогда не любили. Вы любили только своё отражение в нём.
Минхо смотрел на Джисона, и внутри него всё переворачивалось.
Никто никогда не говорил таких слов за него. Никто никогда не защищал его так.
— Отец, — сказал Минхо. — Уходите.
— Что?
— Уходите. Я не хочу вас видеть. Не сейчас.
— Ты не можешь...
— Могу. Я взрослый человек. Я принимаю свои решения. И моё решение — остаться здесь. С ним.
Отец смотрел на него. В его глазах была злость, боль, разочарование.
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Может быть, — сказал Минхо. — Но это будет моя ошибка. Не ваша.
Отец развернулся и вышел.
Юрист последовал за ним.
Дверь закрылась.
Минхо прислонился к стене и закрыл глаза.
— Ты в порядке? — спросил Джисон.
— Нет, — сказал Минхо. — Но это пройдёт.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую.
Джисон улыбнулся.
— Ты научился, — сказал он.
— Немножко, — Минхо открыл глаза. — Спасибо.
— Не за что.
— Нет, правда. Спасибо, что был рядом.
— Я всегда буду рядом, — сказал Джисон. — Обещаю.
Он обнял Минхо. Минхо обнял его в ответ.
И впервые за долгое время он почувствовал, что всё будет хорошо.
Не потому, что он это контролировал. А потому, что он был не один.
***
После визита отца что-то изменилось.
Минхо стал другим — не снаружи, а внутри. Он больше не проверял телефон каждые пять минут в ожидании звонка от родителей. Он перестал извиняться за то, что живёт в маленькой квартире. Он начал улыбаться — не дежурно, а по-настоящему.
Джисон заметил.
— Ты сегодня странный, — сказал он в четверг утром, когда они пили кофе на кухне.
— Почему?
— Ты улыбаешься уже пятнадцать минут. Это новый рекорд.
— Мне хорошо, — сказал Минхо. — Просто хорошо. Без причины.
— Это называется счастье, робот.
— Я знаю. Я просто не привык.
Джисон поставил кружку и подошёл к нему.
— Привыкай, — сказал он, обнимая Минхо за плечи. — Ты заслужил.
— Я ничего не сделал.
— Ты сделал главное — ты позволил себе быть живым.
Минхо уткнулся носом в плечо Джисона и вдохнул его запах — табак, кофе, свобода.
— Спасибо, — прошептал он.
— Опять?
— Я буду говорить это каждый день. Пока ты не устанешь.
— Я никогда не устану.
---
В пятницу Чан организовал встречу в офисе.
Не в том, где работал Минхо, а в старом здании, которое группа арендовала под студию. Там было темно, пахло пылью и старыми нотами, и единственный лифт работал через раз.
— Зачем мы здесь? — спросил Минхо, когда они вошли в здание.
— Чан сказал, что хочет показать тебе новый материал, — ответил Джисон, нажимая кнопку вызова лифта. — Что-то про бюджет.
— Я не подписываю бюджеты без документов.
— Документы есть. Наверху.
Лифт приехал со скрежетом. Двери открылись медленно, будто нехотя.
— Надёжный транспорт, — сказал Минхо.
— Надёжнее, чем кажется, — Джисон вошёл внутрь. — Идёшь?
Минхо заколебался на секунду. Он не любил лифты. Не то чтобы боялся — просто не доверял механизмам, которые могут застрять в любой момент.
— Иду, — сказал он и шагнул внутрь.
Двери закрылись.
Лифт поехал вверх — медленно, с противным скрипом. На третьем этаже он дёрнулся и остановился.
— Что это было? — спросил Минхо.
— Не знаю, — Джисон нажал на кнопку открытия. Ничего не произошло. — Кажется, мы застряли.
— Что?
— Застряли. Лифт не едет.
Минхо почувствовал, как внутри поднимается паника. Он не боялся замкнутых пространств — он боялся потери контроля. А застрять в лифте с человеком, который видел его насквозь, было равносильно потере контроля.
— Спокойно, — сказал Джисон, заметив его состояние. — Я позвоню Чану.
Он достал телефон, набрал номер.
— Чан, мы застряли в лифте. Да, в том самом. Нет, не смешно. Сделай что-нибудь.
Он сбросил вызов.
— Чан сказал, что вызовет техника. Нужно подождать.
— Сколько?
— Не знаю. Может, час. Может, два.
— Два часа? — Минхо прислонился к стене лифта. — Я не могу два часа.
— Можешь. Я с тобой.
Джисон сел на пол, скрестив ноги, и похлопал по месту рядом.
— Садись. Будем ждать.
Минхо посмотрел на грязный пол лифта, потом на Джисона, потом снова на пол.
— Мои брюки испачкаются.
— Я постираю.
— Ты не умеешь стирать.
— Научусь.
Минхо вздохнул и сел. Его идеально выглаженные брюки коснулись пыльного пола, и он почувствовал, как внутри что-то отпускает.
— Видишь? — сказал Джисон. — Не так страшно.
— Страшно, — сказал Минхо. — Но я делаю.
— Это называется смелость.
— Это называется отчаяние.
Джисон засмеялся.
— Ты даже в кризис сохраняешь чувство юмора. Я горжусь тобой.
Они сидели в тишине. Где-то далеко гудел вентилятор, и слышно было их дыхание.
— Джисон, — сказал Минхо.
— М?
— Ты когда-нибудь боялся?
— Всегда.
— Чего?
Джисон задумался.
— Всего, — сказал он. — Боялся, что не выйдет с музыкой. Боялся, что умру от голода. Боялся, что останусь один.
— А сейчас?
— Сейчас боюсь тебя.
Минхо повернулся к нему.
— Меня?
— Да. Боюсь, что ты уйдёшь. Что однажды проснёшься и поймёшь, что я не тот, кто тебе нужен. И уйдёшь.
— Я не уйду.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую.
Джисон посмотрел на него. В его глазах блестели слёзы.
— Ты издеваешься? — спросил он. — Ты используешь мои же слова против меня?
— Это не против, — сказал Минхо. — Это за. Я учусь у тебя.
Джисон вытер глаза рукавом.
— Ты невыносим, — сказал он.
— Знаю.
— Я тебя ненавижу.
— Врёшь.
Джисон засмелся сквозь слёзы.
— Ты научился. Чёрт возьми, ты научился.
Минхо взял его за руку.
— Я никуда не уйду, — сказал он. — Обещаю.
— Обещания — это просто слова.
— Тогда я докажу делом.
Он поцеловал Джисона. В лифте. На грязном полу. Без свидетелей, без камер, без всего.
И Джисон почувствовал, как страх отпускает.
---
Час спустя их вызволили.
Чан стоял у открытых дверей лифта с выражением лица, которое пыталось быть серьёзным, но не получалось.
— Вы в порядке? — спросил он.
— Да, — сказал Минхо, поднимаясь с пола.
— Вы сидели на полу? — Чан посмотрел на его брюки. — Минхо, твои брюки...
— Я знаю, — Минхо отряхнулся. — Это неважно.
Чан перевёл взгляд на Джисона. Тот сидел на полу с блаженной улыбкой на лице.
— А ты? — спросил Чан.
— Я счастлив, — сказал Джисон. — Впервые в жизни.
Чан покачал головой.
— Вы оба ненормальные.
— Знаем, — сказал Минхо и подал руку Джисону, помогая встать.
Джисон взял его руку и поднялся.
— Пойдём, — сказал он. — У нас ещё встреча.
— Какая встреча?
— Чан придумает.
Чан вздохнул.
— Да, я придумаю. Пойдёмте уже.
Они вышли из лифта. Минхо всё ещё держал Джисона за руку. И не отпускал.
---
Вечером они вернулись в квартиру.
Джисон включил гитару, но не играл — просто перебирал струны, глядя в окно. Минхо сидел на диване и смотрел на него.
— Джисон, — сказал он.
— М?
— Расскажи мне о своём детстве.
Джисон замер.
— Зачем?
— Хочу узнать тебя. Настоящего.
Джисон отложил гитару.
— Нечего рассказывать, — сказал он. — Обычное детство. Школа, друзья, музыка.
— А родители?
Джисон помолчал.
— Мама умерла, когда мне было десять. Отец ушёл в запой. Я жил у бабушки.
— Мне жаль.
— Не надо. Я справился.
— Ты один?
— Да. Всегда один.
Минхо встал, подошёл к нему и сел рядом на подоконник.
— Теперь не один, — сказал он.
Джисон посмотрел на него.
— Это ты мне говоришь? Ты, который всю жизнь прожил в золотой клетке, один?
— Да. Потому что я знаю, что такое одиночество. Даже когда вокруг люди.
Джисон взял его за руку.
— Странные мы, — сказал он. — Оба одинокие. Оба боимся. Оба не умеем любить.
— Но учимся, — сказал Минхо.
— Да. Учимся.
Они сидели на подоконнике, держась за руки, и смотрели на ночной Сеул.
— Минхо, — сказал Джисон.
— М?
— Я люблю тебя.
Минхо повернулся к нему.
— Я знаю, — сказал он.
— Ты тоже?
Минхо молчал.
Он думал о том, как Джисон приносил кофе каждое утро. Как защищал его перед отцом. Как сидел с ним в застрявшем лифте. Как сказал «я люблю тебя» перед всеми.
— Я не знаю, что такое любовь, — сказал Минхо. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Но если любовь — это когда я просыпаюсь и первая мысль о тебе, если это когда я боюсь тебя потерять, если это когда я счастлив просто от того, что ты рядом... тогда да. Я люблю тебя.
Джисон смотрел на него широко раскрытыми глазами.
— Ты это серьёзно? — спросил он.
— Я никогда не был так серьёзен.
Джисон обнял его. Крепко. Так, что Минхо почувствовал, как бьётся его сердце.
— Спасибо, — прошептал Джисон.
— За что?
— За то, что сказал. Я ждал этого.
— Я знаю, — Минхо обнял его в ответ. — Я тоже ждал. Просто не понимал этого.
Они сидели в обнимку на подоконнике, и мир за окном исчез. Остались только они.
---
В субботу Чан пригласил всех в студию.
— У нас есть идея, — сказал он, когда все собрались. — Мы хотим записать песню. Совместную. С Минхо.
Минхо поднял бровь.
— Я не умею петь.
— Не надо петь. Ты будешь читать текст.
— Какой текст?
— Который написал Джисон.
Джисон протянул ему листок.
Минхо прочитал. Там было о нём — о его страхах, о его клетке, о том, как он учится быть живым.
— Это... — начал он. — Это личное.
— Да, — сказал Джисон. — Поэтому ты должен прочитать это сам. От первого лица.
— Я не могу.
— Можешь. Я помогу.
Минхо смотрел на листок, на Джисона, на Чана, на Чанбина.
— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.
Он встал к микрофону.
Джисон сел за пульт. Чан и Чанбин замерли.
— Начинай, — сказал Джисон.
Минхо глубоко вдохнул и начал читать.
«Я жил в клетке из правил и страха. Я боялся быть соб
ой, потому что меня учили, что я должен быть другим. А потом пришёл ты. С грязными кедами и вопросами, на которые у меня не было ответов. Ты спросил: "Ты вообще живой?" И я не знал, что ответить. А теперь знаю. Живой — это когда чувствуешь. Когда боишься. Когда любишь. Спасибо, что научил меня. Спасибо, что остался. Спасибо, что ты есть».
Когда он закончил, в студии было тихо.
Чан вытер глаза. Чанбин смотрел на Минхо так, будто видел его впервые.
Джисон встал из-за пульта, подошёл к Минхо и поцеловал его.
— Это было идеально, — сказал он.
— Я испортил последнюю строчку, — сказал Минхо.
— Нет. Ты сказал её так, как нужно.
Минхо улыбнулся.
— Я люблю тебя, — сказал он. Впервые. Вслух. Добровольно.
— Я знаю, — сказал Джисон. — Я всегда знал.
Они стояли в студии, обнявшись, и музыка играла сама по себе. Или им только казалось.
Чан кашлянул.
— Я, пожалуй, заплачу потом, — сказал он. — Сейчас нам нужно это свести.
— Не мешай, — сказал Чанбин, не отрываясь от телефона. — Это исторический момент.
Чан засмеялся.
Минхо и Джисон смеялись вместе с ним.
***
После той ночи в студии Минхо стал другим.
Не то чтобы он превратился в совершенно нового человека — он всё ещё просыпался рано, всё ещё любил порядок, всё ещё носил костюмы на встречи. Но внутри него что-то сдвинулось. Какая-то стена, которую он строил годами, дала трещину. И сквозь эту трещину пробивался свет.
Джисон заметил это первым.
— Ты сегодня улыбался, когда брился, — сказал он утром, лёжа в спальном мешке и наблюдая за Минхо.
— Я всегда улыбаюсь, когда бреюсь.
— Нет. Обычно ты смотрел в зеркало с выражением, будто собираешься кого-то убить.
— Я просто сосредоточен.
— Сосредоточен — это когда у тебя брови сдвинуты. А сегодня ты улыбался. Я видел.
Минхо провёл рукой по гладко выбритой щеке.
— Может быть, — сказал он. — Мне сегодня хорошо.
— Почему?
— Потому что ты рядом.
Джисон сел в спальном мешке, растрёпанный, сонный, с красными глазами.
— Ты становишься слишком романтичным, — сказал он. — Мне это нравится.
— Я не романтичный. Я просто честный.
— Это одно и то же, когда речь о тебе.
Джисон выбрался из спального мешка, подошёл к Минхо и поцеловал его в щёку, пахнущую свежим гелем для бритья.
— Доброе утро, робот.
— Доброе утро.
Они вместе пили кофе на маленькой кухне, и Минхо смотрел на Джисона — на его растрёпанные волосы, на его длинные пальцы, обхватывающие кружку, на его родинку под глазом, которую он раньше не замечал.
— Что ты рассматриваешь? — спросил Джисон.
— Тебя, — сказал Минхо. — Впервые вижу тебя таким. Спокойным. Домашним.
— Я всегда такой по утрам. Просто ты раньше не смотрел.
— Я раньше не умел смотреть.
Джисон улыбнулся.
— А теперь умеешь?
— Учусь.
---
В понедельник Чан позвонил и сказал, что у группы большой концерт в субботу. Не в «Подвале», а в нормальном клубе, с хорошим звуком, с приличной сценой.
— Ты придёшь? — спросил Джисон, когда они лежали вечером — Минхо на диване, Джисон на полу.
— Я всегда прихожу на ваши концерты.
— Ты приходишь как спонсор. А я хочу, чтобы ты пришёл как... — Джисон замолчал.
— Как кто?
— Как мой человек.
Минхо повернулся на бок, глядя в темноту.
— А я разве не твой человек?
— Ты мой человек, когда мы одни. А на публике ты — мистер Ли, руководитель отдела маркетинга. Я хочу, чтобы ты был просто Минхо. Моим Минхо.
— А в чём разница?
— В улыбке, — сказал Джисон. — Когда ты улыбаешься как мистер Ли, это дежурная улыбка. А когда ты улыбаешься как мой Минхо... это как солнечный свет.
Минхо молчал.
— Я подумаю, — сказал он наконец.
— Это значит «да», — Джисон усмехнулся. — Я знаю.
---
В пятницу вечером Минхо стоял перед зеркалом в квартире Джисона и смотрел на себя.
Джинсы — те самые, чёрные. Футболка — белая, простая. Кеды — белые, почти новые. Волосы не зачёсаны назад, а просто падают на лоб.
В отражении стоял незнакомец. Молодой. Свободный. Живой.
— Ты готов? — Джисон вышел из душа, вытирая волосы полотенцем.
— Не знаю.
— Ты боишься?
— Да, — сказал Минхо. — Боюсь, что они увидят меня. Настоящего. И не примут.
— А если примут?
— Тогда...
— Что?
— Тогда мне не нужно будет больше прятаться.
Джисон подошёл к нему, встал за спиной и посмотрел в зеркало.
— Посмотри на нас, — сказал он. — Мы похожи? Нет. Мы разные. Но мы вместе. И это единственное, что имеет значение.
Минхо смотрел в зеркало на их отражения. Джисон — в чёрной футболке с принтом, с цепочкой на шее, с влажными волосами. Он — в белом, чистом, простом.
— Мы похожи, — сказал Минхо. — Мы оба ищем. Просто разными путями.
— И мы нашли, — Джисон поцеловал его в плечо. — Друг друга.
---
Клуб назывался «Wave». Он стоял на набережной Хангана, с большими окнами, выходящими на реку. Внутри было просторно, светло, не так душно, как в «Подвале».
Минхо вошёл в зал, когда группа уже настраивалась. Люди вокруг — молодые, громкие, в яркой одежде — не обращали на него внимания. Он был одним из них. В джинсах и кедах.
— Мистер Ли? — голос Чана раздался сбоку.
Минхо обернулся.
— Сегодня не мистер Ли. Сегодня просто Минхо.
Чан улыбнулся.
— Тогда просто Чан.
пойдём, я покажу тебе, где лучше стоять.
Он провёл Минхо к небольшой платформе у сцены — не слишком близко, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы видеть всё.
— Здесь ты будешь в безопасности, — сказал Чан. — И отсюда Джисон тебя увидит.
— Спасибо, — сказал Минхо.
Чан кивнул и ушёл готовиться к выступлению.
Минхо стоял у сцены, смотрел на пустые микрофоны, на барабаны, на гитары, и чувствовал, как внутри нарастает волнение. Не страх. Что-то другое. Ожидание.
Свет погас.
Зал затих.
Потом зажёгся прожектор, и на сцену вышли они.
Чан — с бас-гитарой, серьёзный, сосредоточенный. Чанбин — за барабанами, спокойный, как всегда.
И Джисон.
На этот раз он был без гитары — только микрофон. Волосы собраны в маленький хвост, открывая лицо. Чёрная футболка, кожаная куртка, цепочка. Он вышел к краю сцены, посмотрел в зал и нашёл Минхо.
Минхо почувствовал этот взгляд, как удар.
— Добрый вечер, — сказал Джисон в микрофон. — Сегодня особенный вечер. У нас в зале человек, ради которого я написал эту песню.
Зал загудел.
— Не шумите, — усмехнулся Джисон. — Он стеснительный.
Он перехватил микрофон, посмотрел на Чана, кивнул. И заиграла музыка.
Минхо узнал эту мелодию. Это была та самая песня, которую Джисон написал после ночи на крыше. Та, где голос звучал не криком, а разговором. Шёпотом. Исповедью.
Джисон пел, глядя на Минхо. Он пел о страхе, о свободе, о том, как трудно быть живым в мире, где все носят маски.
А Минхо стоял и слушал.
И улыбался.
Не дежурной улыбкой мистера Ли. Не вежливой улыбкой для инвесторов. А настоящей. Тёплой. Живой.
Джисон заметил.
Он улыбнулся в ответ — прямо в микрофон, прямо на весь зал — и запел громче.
«Ты улыбаешься, и я забываю, как дышать. Ты улыбаешься, и я понимаю, зачем жить».
Минхо не знал этих слов. Джисон не показывал ему этот текст. Он сочинил его сам, тайком, чтобы удивить.
И Минхо был удивлён.
Он стоял у сцены, слушал песню, написанную для него, и чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза.
Он не плакал с детства. А сейчас — плакал.
Слёзы текли по щекам, и он не вытирал их. Потому что это были хорошие слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы свободы. Слёзы любви.
Песня закончилась.
Джисон посмотрел на Минхо, увидел его слёзы и замер. На секунду — только на секунду — он забыл, что он на сцене, что вокруг тысячи людей, что идёт концерт.
Он спрыгнул со сцены.
Люди расступились. Он пошёл к Минхо, расталкивая толпу, не обращая ни на кого внимания.
И остановился перед ним.
— Ты плачешь, — сказал он.
— Да, — сказал Минхо.
— Это хорошо?
— Не знаю. Но мне легче.
Джисон взял его за руку.
— Пойдём, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты был рядом. На сцене.
— Что? — Минхо не успел опомниться, как Джисон потащил его к сцене.
— Не бойся. Я с тобой.
Он помог Минхо подняться на сцену, поставил его рядом с собой и повернулся к залу.
— Это Минхо, — сказал он в микрофон. — Мой Минхо.
Зал взорвался аплодисментами.
Минхо стоял на сцене, под светом прожекторов, перед тысячей незнакомых людей, и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле.
— Я не умею петь, — сказал он.
— Не надо петь, — ответил Джисон. — Просто будь здесь. Со мной.
Он начал играть следующую песню — медленную, красивую. И Минхо стоял рядом, держал его за руку и смотрел на зал.
Люди смотрели на них. Кто-то улыбался, кто-то плакал, кто-то снимал на телефон.
Минхо не прятался.
Он стоял на сцене, под светом, перед всеми, и впервые в жизни не боялся быть собой.
Потому что рядом был Джисон.
И этого было достаточно.
---
После концерта они сидели в гримёрке. Джисон пил воду, вытирал пот с лица. Минхо сидел рядом и смотрел на него.
— Ты сегодня был невероятным, — сказал он.
— Я был собой, — ответил Джисон. — Это главное.
— Я тоже был собой. Впервые.
— Я видел. Ты плакал.
— Да.
— Это хорошо.
— Знаю.
Джисон отставил бутылку и повернулся к Минхо.
— Ты изменился, — сказал он. — За эти две недели. Ты стал другим.
— Я стал собой, — сказал Минхо. — Ты мне помог.
— Я просто был рядом.
— Этого было достаточно.
Они смотрели друг на друга. В гримёрке было тихо, только гул голосов за дверью и их дыхание.
— Джисон, — сказал Минхо.
— М?
— Я хочу кое-что тебе сказать.
— Говори.
Минхо помолчал, собираясь с мыслями.
— Я всю жизнь боялся. Боялся отца, боялся ошибок, боялся быть собой. Я думал, что если буду идеальным, меня полюбят. Но меня не любили. Меня боялись. Мной пользовались. А ты... ты пришёл и сказал: "Ты робот". Не "вы мистер Ли", не "ваше превосходительство". Ты увидел меня. Настоящего. И не испугался.
Джисон молчал, глядя на него.
— Я не знаю, что будет завтра, — продолжил Минхо. — Я не знаю, что скажет отец, что напишут в газетах, что подумают люди. Но я знаю одно: я хочу быть с тобой. Не потому, что нужно. Не потому, что контракт. А потому, что я не могу иначе.
— Это признание? — тихо спросил Джисон.
— Это клятва, — сказал Минхо. — Я клянусь, что буду рядом. Что буду учиться чувствовать. Что буду учиться любить. Что никогда не спрячусь за маской. Потому что маска — это не я. А я — это человек, который стоит перед тобой. Робот, который научился плакать.
Джисон смотрел на него, и слёзы текли по его щекам.
— Ты говоришь слишком много, — сказал он. — И слишком красиво.
— Я просто говорю правду.
— Это она и есть красивая.
Джисон обнял его. Крепко. Так, что Минхо почувствовал, как бьётся его сердце.
— Я люблю тебя, — сказал Джисон. — Не за то, кто ты. Не за то, кем ты стал. А за то, что ты есть.
— Я люблю тебя, — ответил Минхо. — Впервые в жизни я знаю, что это значит.
Они стояли в обнимку в маленькой гримёрке, и мир за дверью подождал бы. У него не было выбора.
---
На обратном пути в такси Джисон заснул на плече Минхо.
Минхо смотрел на его лицо — расслабленное, спокойное, без обычной маски насмешки. Он выглядел молодым. Уязвимым. Красивым.
Минхо провёл пальцами по его щеке, по родинке под глазом, по губам, которые шептали что-то во сне.
— Я люблю тебя, — прошептал он, зная, что Джисон не слышит.
Но Джисон улыбнулся во сне.
Будто слышал.
***
После концерта Минхо чувствовал себя так, будто с него сняли тяжёлую броню, которую он носил годами. Он дышал полной грудью, улыбался без причины, даже напевал иногда — тихо, себе под нос, но Джисон слышал и улыбался в ответ.
— Ты сегодня пел в душе, — сказал Джисон в среду утром.
— Нет, — Минхо покраснел. — Я просто напевал.
— Это и есть пение.
— Это не пение. Это...
— Что?
— Не знаю. Просто настроение хорошее.
Джисон подошёл к нему, обнял за талию.
— У тебя всегда будет хорошее настроение. Потому что я рядом.
— Ты самоуверен.
— Я реалист.
Минхо поцеловал его в лоб.
— Ты завтракать будешь?
— С тобой — всегда.
Они сели на кухне, как каждый день, и Минхо смотрел на Джисона и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он пил чёрный кофе в одиночестве в своей стерильной квартире. А сейчас он сидел в маленькой кухне, пил кофе с корицей и был счастлив.
В дверь постучали.
Минхо открыл. На пороге стояла его мать.
— Минхо, — сказала она. — Нам нужно поговорить.
Она была бледной, взволнованной, но держалась прямо. Дорогой костюм, идеальная укладка, дорогие туфли. Вся в отца.
— Мама, — Минхо отступил в сторону. — Заходи.
Она вошла в квартиру, огляделась с выражением, которое пыталось быть нейтральным, но не получалось.
— Здесь... уютно, — сказала она.
— Врёте, — сказал Джисон, выходя из кухни. — Но спасибо.
Мать посмотрела на него. Долго. Пристально.
— Вы тот самый, — сказала она.
— Хан Джисон, — он протянул руку. — Приятно познакомиться.
Мать не пожала руку.
— Я пришла не знакомиться. Я пришла поговорить с сыном.
— Тогда говорите, — сказал Минхо. — Джисон останется.
— Минхо...
— Он останется, мама. Или я уйду.
Мать посмотрела на него с удивлением. Она не привыкла, чтобы ей перечили. Минхо всегда был послушным сыном. Правильным. Удобным.
— Хорошо, — сказала она. — Пусть остаётся.
Они сели. Джисон на диван, мать в кресло, которое Минхо принёс из спальни, чтобы ей было удобнее.
— Минхо, — начала мать. — Твой отец очень расстроен.
— Я знаю.
— Он не спит ночами. Переживает за тебя.
— Он переживает за репутацию, мама. Не за меня.
— Не говори так. Он твой отец.
— Он человек, который всю жизнь говорил мне, что я должен быть идеальным. Не счастливым. Идеальным.
Мать замолчала.
— Я пришла не спорить, — сказала она. — Я пришла пригласить тебя на ужин. В субботу. В доме родителей. Твой отец хочет поговорить.
— О чём?
— О вас. О ваших... отношениях.
Она посмотрела на Джисона.
— Он приглашает и вас, мистер Хан.
Джисон поднял бровь.
— Меня?
— Да. Он хочет познакомиться.
Джисон посмотрел на Минхо.
Минхо смотрел на него.
— Мы подумаем, — сказал Минхо.
— Это не вопрос, — мать встала. — Твой отец ждёт. В субботу, в семь. Не опаздывайте.
Она вышла, не попрощавшись.
Дверь закрылась.
Джисон откинулся на спинку дивана.
— Это западня, — сказал он.
— Знаю.
— Твой отец хочет нас уничтожить.
— Знаю.
— И мы всё равно пойдём.
— Да, — сказал Минхо. — Потому что если мы не пойдём, он победит. А я не хочу, чтобы он побеждал.
Джисон посмотрел на него.
— Ты изменился, — сказал он. — Раньше ты боялся идти против отца.
— Раньше я был один. А теперь у меня есть ты.
— Это делает меня ответственным за твою смелость?
— Это делает тебя моей опорой, — сказал Минхо. — И я твоей.
---
Суббота. Семь часов вечера.
Минхо стоял перед зеркалом в квартире Джисона и смотрел на себя. Костюм — тёмно-синий, идеально выглаженный. Рубашка — белая. Галстук — шёлковый, в тонкую полоску.
Он снова был мистером Ли.
Но внутри он знал, что это только маска. И он сам решил её надеть. Не отец.
— Ты готов? — спросил Джисон, застёгивая свою рубашку.
Он был в чёрном костюме — том самом, с иголочки, который надевал на корпоративы. Волосы зачёсаны назад, галстук завязан идеальным узлом.
— Ты красивый, — сказал Минхо.
— Ты тоже, — Джисон подошёл к нему и поправил воротник. — Помни: мы идём туда не как жертвы. Мы идём как равные.
— Я помню.
— И если твой отец скажет что-то, что тебя заденет... мы уйдём.
— Я знаю.
— Тогда пошли.
Они вышли из квартиры, держась за руки.
Дом родителей Минхо стоял в одном из самых престижных районов Сеула. Особняк, охрана, идеальный сад. Всё как Минхо помнил — идеальное, правильное, мёртвое.
— Красиво, — сказал Джисон, оглядываясь.
— Это не красиво, — сказал Минхо. — Это статус.
— Для меня это тюрьма, в которой ты вырос.
— Да, — Минхо сжал его руку. — Но я больше не в ней.
Они вошли.
Внутри было ещё великолепнее. Мрамор, хрусталь, дорогая мебель. Слуги в белых перчатках. Запах дорогого парфюма и цветов.
— Минхо, — мать встретила их в холле. — Вы пришли.
— Как видите.
— Отец в столовой. Идите.
Они прошли через холл, через гостиную, через длинный коридор с портретами предков. Минхо чувствовал каждый шаг. Каждый шаг был воспоминанием — здесь он учился ходить, здесь прятался от отца, здесь плакал в одиночестве.
— Ты в порядке? — прошептал Джисон.
— Да, — сказал Минхо. — Просто... странно быть здесь после всего.
— Мы быстро уйдём.
— Знаю.
Они вошли в столовую.
Отец сидел во главе длинного стола. Накрыто было на четверых. Белые скатерти, серебро, фарфор.
— Садитесь, — сказал отец, не поднимая головы.
Они сели напротив друг друга. Минхо и Джисон — с одной стороны, отец и мать — с другой.
— Вино? — спросил отец.
— Да, — сказал Джисон. — Спасибо.
Отец кивнул слуге, и тот разлил вино.
— Я пригласил вас, чтобы поговорить, — начал отец. — О ваших... отношениях.
— Какие отношения? — спросил Джисон спокойно. — Мы встречаемся. Это не секрет.
— Для меня это неприемлемо, — сказал отец. — Мой сын не может встречаться с... с кем попало.
— Я не "кто попало", — голос Джисона стал твёрже. — У меня есть имя. И есть группа. И есть чувства к вашему сыну.
— Чувства? — отец усмехнулся. — Вы знаете его месяц. Какие могут быть чувства?
— А сколько нужно? — спросил Минхо.
Отец повернулся к нему.
— Что?
— Сколько нужно времени, чтобы полюбить? Год? Два? Десять? Я люблю его, отец. Я люблю его, и никакие ваши слова этого не изменят.
Мать опустила глаза.
Отец побледнел.
— Ты не знаешь, что такое любовь, — сказал он.
— А вы знаете? — спросил Минхо. — Вы с мамой любите друг друга? Или вы просто живёте вместе, потому что так правильно?
— Как ты смеешь?
— Я смею, потому что я устал врать. Я устал притворяться. Я устал быть тем, кем вы меня хотите видеть.
Отец встал.
— Я требую, чтобы ты прекратил эти... эти отношения. Немедленно.
— Нет, — сказал Минхо.
— Нет?
— Нет. Я не прекращу. Я люблю его. И я буду с ним. Хотите вы этого или нет.
Мать подняла голову. В её глазах были слёзы.
— Минхо, — сказала она. — Пожалуйста...
— Нет, мама. Я слушал вас всю жизнь. Я делал всё, что вы говорили. Я был идеальным сыном. И что? Я был несчастен. А теперь я счастлив. Впервые в жизни. И я не откажусь от этого ради ваших правил.
Отец сжал кулаки.
— Если ты не прекратишь, я лишу тебя наследства. Ты потеряешь всё.
— У меня есть всё, — сказал Минхо. — У меня есть он.
Он взял Джисона за руку.
— Пошли, — сказал он. — Мы уходим.
Они встали.
— Минхо! — крикнул отец. — Если ты выйдешь за эту дверь, ты больше не мой сын!
Минхо остановился. Повернулся.
— Я никогда не был вашим сыном, — сказал он. — Я был вашей марионеткой. А теперь я свободен.
Он вышел.
Джисон за ним.
---
На улице Минхо прислонился к стене особняка и закрыл глаза.
— Ты в порядке? — спросил Джисон.
— Нет, — сказал Минхо. — Но это пройдёт.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты рядом.
Джисон обнял его.
— Ты был великолепен, — сказал он. — Я горжусь тобой.
— Я сделал это для нас.
— Я знаю. Спасибо.
Они стояли в обнимку у стен особняка, под звёздами, и Минхо чувствовал, как слёзы текут по щекам.
— Я никогда не плакал при отце, — сказал он. — Никогда.
— А сейчас?
— Сейчас я плачу от облегчения.
— Это хорошо, — Джисон вытер его слёзы. — Плакать — это нормально.
— Я знаю. Я учусь.
— Ты хороший ученик.
Они пошли пешком к станции метро. Минхо в дорогом костюме, Джисон в идеальном. И никто из них не оглядывался.
---
Ночью они сидели на подоконнике в квартире Джисона, пили вино из пластиковых стаканчиков и смотрели на
город.
— Что теперь? — спросил Джисон.
— Не знаю, — сказал Минхо. — Отец лишит меня наследства. Меня уволят из компании. Я останусь без денег.
— И что?
— Ничего. Я буду работать. Найду другую работу. Буду жить с тобой.
— В этой дыре?
— В этой дыре, — Минхо улыбнулся. — Здесь пахнет тобой. Здесь есть музыка. Здесь есть жизнь.
Джисон поцеловал его.
— Ты сумасшедший, — сказал он.
— Я любящий, — ответил Минхо. — Это разные вещи.
Они пили вино, смотрели на звёзды и не думали о будущем. Потому что будущее было здесь. Сейчас. В этой маленькой квартире. На этом подоконнике. В их руках, переплетённых вместе.
---
В понедельник Минхо пришёл в офис.
Его пропуск не работал.
Охранник посмотрел на него с сожалением.
— Извините, мистер Ли. Вас уволили.
— Я знаю, — сказал Минхо. — Я только за вещами.
Он прошёл в свой кабинет — пешком, по лестнице, потому что пропуск в лифт тоже не работал. Кабинет был пуст. Все его вещи упакованы в коробки.
На столе лежало письмо.
«Минхо. Ты сделал свой выбор. Я делаю свой. Ты больше не работаешь в компании. Ты больше не мой сын. Отец».
Минхо прочитал письмо, сложил его и положил в карман.
Он взял коробки и вышел.
На улице его ждал Джисон.
— Ну? — спросил он.
— Уволили, — сказал Минхо.
— И как ты?
— Свободен, — Минхо улыбнулся. — Впервые в жизни я свободен.
Они пошли пешком в Хонгдэ. Минхо с коробками, Джисон рядом.
— Знаешь, — сказал Джисон. — Я горжусь тобой.
— Ты уже говорил.
— Скажу ещё сто раз.
— Не нужно.
— Нужно. Потому что ты заслужил.
Они шли по улицам Сеула, и Минхо чувствовал, как солнечный свет греет его лицо. Он не знал, что будет завтра. Не знал, где будет работать. Не знал, как жить без денег.
Но он знал одно: он не один.
И этого было достаточно.
***
После увольнения Минхо не работал три дня.
Он сидел в квартире Джисона, смотрел в окно на серый Сеул и думал. О прошлом, о будущем, о том, кто он теперь — без должности, без денег, без фамилии, которая открывала все двери.
Джисон не мешал. Он приносил кофе, обнимал, когда Минхо плакал, и молчал, когда тот хотел тишины. Но вечером третьего дня он сказал:
— Одевайся. Мы уходим.
— Куда? — спросил Минхо, не поднимая головы.
— В офис. Твой. Бывший.
— Зачем?
— Заберу кое-какие вещи. И кое-что сделаем.
— Что?
— Увидишь.
Минхо хотел спросить ещё, но Джисон уже надевал свою кожаную куртку и кидал Минхо его джинсы.
— Не думай. Просто делай.
---
Офис был пуст.
Тот самый, где Минхо работал пять лет. Тот самый, откуда его уволили. Тот самый, где они впервые встретились — Минхо в идеальном костюме, Джисон в рваной футболке и с грязными кедами на столе.
Джисон открыл дверь своим старым пропуском. Они прошли по тёмному коридору, мимо пустых кабинетов, мимо приёмной. Джисон толкнул дверь конференц-зала.
Конференц-зал встретил их темнотой и тишиной. Только гул вентиляции и далёкий звук лифта, который уехал вниз час назад. Джисон включил свет — не весь, а только ночники, которые горели приглушённым синим.
Минхо замер.
Стеклянный пол. Панорамные окна. Ночной Сеул внизу — тысячи крошечных жёлтых огней, которые мерцали, как звёзды, упавшие на землю.
— Зачем ты меня сюда привёл? — спросил Минхо.
— Чтобы ты вспомнил, — сказал Джисон, делая шаг вперёд. — Здесь всё началось. Здесь ты впервые посмотрел на меня не как на «проблему». Здесь ты сказал, что я испачкаю твой идеальный мир.
— А ты сказал, что я боюсь, что без своей грязной эстетики я никто.
— Мы оба были дураками.
— Да, — Минхо улыбнулся. — Но теперь мы умнее.
Джисон подошёл ближе, остановился в шаге. В синем свете ночников его лицо было серьёзным, почти торжественным.
— Я хочу заняться с тобой любовью, — сказал он. — Здесь. На этом полу. Чтобы каждый раз, когда ты будешь вспоминать этот офис, ты вспоминал не увольнение, не отца, не боль. А нас.
Минхо смотрел на него. Сердце билось где-то в горле.
— Ты уверен?
— Я никогда не был так уверен.
— А если нас увидят?
— Тогда увидят. Не в первый раз.
Минхо молчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Делай.
---
Джисон взял его за подбородок — жёстко, так, что Минхо не мог отвернуться. Пальцы мозолистые от гитарных струн, шершавые, и этот контраст с гладкой кожей Минхо ударил током.
— Ты знаешь, чего я хочу, — выдохнул Минхо.
— Знаю, — ответил Джисон. — Ты хочешь, чтобы я тебя уничтожил. Но ты боишься, что после этого я перестану тебя хотеть.
— Я не боюсь.
Джисон усмехнулся, но ничего не сказал. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки Минхо, потом вторую, третью. Потом стянул рубашку с плеч, и она упала на стеклянный пол.
— А теперь ты, — сказал Минхо.
Он сам стянул футболку с Джисона, запутавшись в цепочке. Джисон помог распутать, и цепочка упала на пол с тихим звоном. Минхо провёл пальцами по татуировкам — по чёрным линиям на плечах, по иероглифам на рёбрах, по дракону, который извивался вдоль позвоночника.
— Красиво, — сказал он.
— Больно было, — ответил Джисон. — Но красиво.
Он развернул Минхо лицом к стеклянной стене и прижался сзади всем телом — горячий, сильный, пахнущий табаком и дождём. Одной рукой он держал Минхо за талию, а другой потянулся к галстуку — тому самому, шёлковому, тёмно-синему, который Минхо надел сегодня почему-то, хотя больше не работал в офисе.
— Зачем ты его надел? — прошептал Джисон на ухо.
— Не знаю. Привычка.
— Сегодня он послужит другой цели.
Джисон повернул Минхо лицом и обмотал галстук вокруг запястий Минхо — не туго, но достаточно, чтобы тот чувствовал границу. Шёлк скользил по коже, холодный и гладкий, такой неправильный здесь, среди их
голых тел и стеклянного пола. Джисон поднял руки Минхо вверх и закрепил галстук на поручне стеклянной перегородки.
— Теперь ты мой, — сказал он.
— Я всегда был твоим, — ответил Минхо.
— Просто не знал этого.
Джисон опустился на колени.
Минхо смотрел сверху на него — на растрёпанные волосы, на горящие глаза, на губы, которые уже знали, что делать. Джисон провёл языком по животу Минхо, по дорожке от пупка вниз, и Минхо выгнулся, вцепившись в стекло связанными руками.
— Я буду делать это долго, — сказал Джисон, глядя снизу вверх. — Потому что ты заслуживаешь.
Он взял Минхо в рот.
Минхо закричал — негромко, сдавленно, потому что в пустом офисном здании звуки разносились слишком далеко. Джисон двигался медленно, глубоко, с рычанием, которое вибрировало на губах и передавалось в самое нутро. Галстук натянулся, запястья покраснели, но Минхо было всё равно.
Джисон ускорился. Он использовал руки, язык, губы, и Минхо уже не мог думать — только чувствовать. Жар, влажность, стон, который вырвался из его собственного горла и разбился о стеклянный потолок.
Он кончил с криком — громко, без оглядки. Джисон проглотил, не моргнув, и поднялся на ноги. Губы у него были припухшие, влажные.
— Поцелуй меня, — сказал Минхо.
Джисон поцеловал. Медленно, глубоко, и Минхо чувствовал свой собственный вкус на его губах.
— Развяжи меня, — попросил Минхо.
— Не сейчас, — Джисон провёл пальцами по его груди. — Сначала я хочу тебя. Так. Со связанными руками.
— Ты жесток.
— Я любящий. Это разные вещи.
Джисон подошёл к столу, нашарил в портфеле Минхо тёмный флакон. Вернулся, встал между ног Минхо.
— Смотри на меня, — сказал он. — Всё время смотри.
Минхо смотрел.
Джисон готовил его долго — пальцы, лубрикант, тепло. Первый палец, второй, третий. Минхо выгибался, стонал, кусал губы, но не отводил взгляда.
— Хватит, — прошептал он. — Я готов.
— Я решаю, когда ты готов, — ответил Джисон.
— Когда?
— Когда перестанешь бояться.
— Я не боюсь.
— Боишься. Но это нормально.
Джисон убрал руку, нанёс лубрикант на себя и приставил головку к входу.
— Дыши, — сказал он.
Минхо выдохнул, и Джисон вошёл — медленно, до половины, потом ещё, до конца. Минхо чувствовал каждый миллиметр, каждое движение, каждую вибрацию.
— Ты внутри меня, — прошептал он.
— Да, — сказал Джисон. — И не собираюсь выходить.
Он начал двигаться — сначала плавно, потом быстрее, жёстче. Галстук всё ещё держал руки Минхо наверху, и это чувство — связанный, открытый, беззащитный — было самым интимным, что он когда-либо испытывал..
А потом Джисон дёрнул галстук.
Резко. Сильно. Так, что узел развязался, шёлк скользнул по коже, и руки Минхо упали вниз. Джисон перехватил его за запястья, и прижал Минхо к стеклянному полу — холодному, скользкому, живому под их разгорячёнными телами.
— Теперь ты свободен, — прошептал он, нависая сверху. — Но останешься со мной.
— Я никуда не уйду, — выдохнул Минхо.
Джисон сменил угол, и Минхо закричал. Не застонал — закричал, потому что Джисон попал в ту самую точку, от которой темнеет в глазах, а тело перестаёт слушаться. Стекло под спиной было ледяным, а Джисон — огнём, и этот контраст разрывал его на части.
— Да, — прохрипел Джисон, тяжело дыша. — Вот так. Вот так я хочу тебя слышать.
Он ускорился — до предела, до грани, за которой уже нет мыслей, только ощущения. Минхо обхватил его ногами за талию, принимая глубже, вцепился в плечи, царапая татуировки. Джисон зарычал от боли и удовольствия одновременно и вошёл в него так глубоко, как только мог.
— Сейчас, — прошептал он.
— Внутри, — сказал Минхо. — Я хочу чувствовать.
Джисон кончил с глухим стоном — долгим, разрывающим тишину, уткнувшись лицом в шею Минхо. Он дрожал — всем телом, как натянутая струна, которая наконец лопнула. Минхо обхватил его руками и держал, пока дрожь не утихла.
Потом Джисон медленно вышел. Галстук валялся рядом, измазанный смазкой и их потом. Джисон взял его, посмотрел на Минхо.
— На память? — усмехнулся Минхо, всё ещё тяжело дыша.
— На счастье, — ответил Джисон и сунул галстук в карман своих джинсов.
Они лежали на стеклянном полу, переплетённые, мокрые от пота, укрытые только лунным светом. Город внизу спал, и тишина была такой густой, что казалось, её можно потрогать.
— Минхо, — сказал Джисон.
— М?
— Поехали домой.
— Сейчас?
— Да. Я хочу спать в своей кровати. С тобой.
— У тебя нет кровати. Ты спишь на полу.
— Сегодня ты спишь на полу со мной. Вместе.
Минхо посмотрел на него. Джисон улыбался — устало, счастливо, по-настоящему.
— Хорошо, — сказал Минхо. — Поехали.
Они оделись в темноте — нашли разбросанную одежду, обувь, цепочку Джисона. Минхо застегнул пуговицы рубашки — те, что остались. Джисон подобрал с пола галстук и снова сунул в карман.
— Ты правда его заберёшь? — спросил Минхо.
— Правда. Это теперь мой талисман.
— Ты сумасшедший.
— А ты меня любишь.
— Это разные вещи, — сказал Минхо, но улыбнулся.
Они вышли из конференц-зала, прошли по тёмному коридору, спустились по лестнице — лифт они не хотели тревожить. На улице было холодно. Осень вступала в свои права, и ветер гнал жёлтые листья по асфальту.
— Холодно, — сказал Минхо, поёживаясь.
— Держи, — Джисон снял куртку и накинул ему на плечи.
— А ты?
— А я рокер. Рокеры не мёрзнут.
— Врёшь.
— Может быть.
Они поймали такси. Джисон назвал адрес — свой, хонгдэский. Минхо откинулся на сиденье, чувствуя, как усталость разливается по телу. Джисон взял его за руку и не отпускал всю дорогу.
В такси было тепло. За окном проплывал ночной Сеул — огни, мосты, пустые улицы. Минхо смотрел на отражение Джисона в стекле и думал о том, что это только начало. Что впереди ещё много страха, много боли, много неизвестности.
— О чём думаешь? — спросил Джисон, не открывая глаз.
— О тебе.
— Это приятно?
— Да, — сказал Минхо. — Очень.
Джисон сжал его руку крепче.
— Тогда думай дальше.
Минхо улыбнулся и закрыл глаза.
---
Они добрались до квартиры уже за полночь. Джисон открыл дверь, пропустил Минхо вперёд. Внутри было темно, пахло табаком и старыми нотами.
— Я включать свет не буду, — сказал Джисон.
— Почему?
— Не хочу видеть твоё лицо.
— Почему?
— Потому что я хочу его чувствовать. В темноте.
Он подошёл к Минхо, обнял, уткнулся носом в его шею. Минхо обнял в ответ. Они стояли посреди маленькой квартиры, в темноте, и никто из них не
тел отпускать.
— Мы справимся? — спросил Джисон.
— Справимся, — сказал Минхо.
— Врёшь?
— Немножко. Но мы справимся.
Джисон засмеялся — тихо, устало.
— Пошли спать, — сказал он.
Они легли на пол — Джисон достал спальный мешок и расстелил его шире, чтобы хватило на двоих. Минхо лёг рядом, чувствуя твёрдый пол под спиной и тепло Джисона рядом.
— Минхо, — сказал Джисон в темноте.
— М?
— Я люблю тебя.
— Я знаю.
— Скажи это.
Минхо помолчал.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Впервые в жизни я знаю, что это значит.
Джисон придвинулся ближе, уткнулся лбом в его плечо.
— Спасибо, — прошептал он.
— За что?
— За то, что ты есть.
Минхо поцеловал его в макушку.
— Спи, — сказал он.
— С тобой - всегда .
***
Минхо проснулся от того, что кто-то дышал ему в шею.
Тёплое, ровное дыхание, которое щекотало кожу и заставляло мурашки бежать по спине. Он не открывал глаза — просто лежал и чувствовал. Твёрдый пол под спиной, спальный мешок, сбившийся в комок, и Джисона, который спал, свернувшись калачиком у его плеча.
В комнате было серо — утро, ещё раннее, солнце только начинало пробиваться сквозь тонкие занавески. Где-то за стеной играла музыка — сосед сверху включал радио, и басы глухо отдавались в перекрытиях.
Минхо открыл глаза.
Джисон спал. Его лицо было расслабленным, без обычной маски насмешки и вызова. Ресницы дрожали — снилось что-то. Губы чуть приоткрыты, и из них вырывалось тихое, почти неслышное дыхание.
Минхо смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он просыпался в своей стерильной квартире, пил чёрный кофе и ехал в офис, где его ждали контракты и цифры. А сейчас он лежал на полу в квартире рокера, без работы, без денег, без плана на будущее — и был счастлив.
— Ты снова смотришь на меня, — сказал Джисон, не открывая глаз.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую. У тебя взгляд тёплый. Как одеяло.
— Ты говорил «тяжёлый».
— Сегодня тёплый. Настроение меняется.
Джисон открыл глаза и посмотрел на Минхо. В сером свете утра его глаза казались почти чёрными — глубокими, бездонными.
— Ты спал? — спросил он.
— Нет. Смотрел на тебя.
— Это странно.
— Это романтично.
— Это странно романтично. Как вчера в офисе.
Минхо улыбнулся.
— Ты забрал галстук?
Джисон запустил руку под спальный мешок и вытащил тот самый — шёлковый, тёмно-синий, теперь уже измазанный и мятый.
— Вот он. Мой трофей.
— Ты собираешься его носить?
— Нет. Я собираюсь его хранить. Как напоминание.
— О чём?
— О том, что ты умеешь быть живым. Даже когда забываешь об этом.
Минхо взял галстук из рук Джисона, провёл пальцем по шёлку.
— Он испорчен, — сказал он.
— Он идеален, — ответил Джисон.
Он забрал галстук обратно, свернул его и сунул под подушку — единственную подушку, которая была в квартире.
— Пошли завтракать, — сказал он, садясь. — Я хочу есть.
— У тебя есть еда?
— Есть рис. И яйца. И кимчи.
— Это всё?
— А что ещё нужно?
Минхо посмотрел на него.
— Молоко. Хлеб. Масло. Сыр. Кофе.
— Кофе есть. Остального нет.
— Тогда я схожу в магазин.
— Сейчас? Утром?
— Да. Мы не можем жить на рисе и яйцах.
— Можем, — сказал Джисон. — Я так жил десять лет.
— Ты — да. Я — нет.
Джисон посмотрел на него долгим взглядом.
— Ты теперь не мистер Ли, — сказал он. — Ты Минхо. Мой Минхо. И у нас нет денег на сыр и масло.
Минхо замолчал.
Он не подумал об этом. Денег действительно не было. Его счета заморозили отец, кредитные карты заблокировали. На руках — немного наличных, которые он снял перед увольнением.
— Сколько у нас? — спросил он.
— На неделю хватит, — сказал Джисон. — Если не покупать сыр.
— И что потом?
— Потом я получу деньги за концерт. Чан обещал.
— А если Чан не заплатит?
— Заплатит. Чан — человек слова.
Минхо встал, прошёл к окну. На улице просыпался Хонгдэ — первые машины, первые люди с собаками, первые продавцы в палатках.
— Я не привык к этому, — сказал он.
— К чему?
— К неопределённости. К тому, что я не знаю, что будет завтра.
Джисон подошёл к нему, встал рядом.
— А я не привык к тому, что кто-то переживает за меня. Но мы учимся.
— Это не «переживать». Это планировать.
— Это одно и то же, когда речь о тебе.
Минхо повернулся к нему.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Я всю жизнь жил с планом. Расписание на год вперёд, контракты, инвестиции, стратегии. А сейчас... сейчас у меня ничего нет.
— У тебя есть я.
— Этого недостаточно.
Джисон замер.
— Ты серьёзно?
— Я серьёзно, — сказал Минхо. — Я не могу жить одним днём, как ты. Мне нужно знать, что будет завтра. Послезавтра. Через месяц.
— А если я не могу тебе этого дать?
— Тогда...
— Что? — голос Джисона стал тише. — Тогда ты уйдёшь?
Минхо молчал.
Он не знал, что ответить. Потому что внутри него боролись два человека
тот, кто привык всё контролировать, и тот, кто научился чувствовать.
— Я не знаю, — сказал он наконец.
Джисон отвернулся.
— Ты всегда так. Когда страшно — ты закрываешься. Когда больно — ты молчишь. Когда нужно выбирать — ты не знаешь.
— А ты? — Минхо повысил голос. — Ты всегда убегаешь. От разговоров, от проблем, от будущего. Ты живёшь так, будто завтра не наступит.
— Потому что я не уверен, что оно наступит!
Джисон крикнул — впервые за всё время. Громко, с надрывом, так, что Минхо вздрогнул.
— Ты думаешь, я не боюсь? — продолжил Джисон, тяжело дыша. — Я боюсь каждый день. Боюсь, что музыка не взлетит. Боюсь, что умру от голода. Боюсь, что останусь один. Но я не позволяю страху управлять мной. Я живу. Здесь и сейчас.
— А если «здесь и сейчас» закончится?
— Тогда начнётся новое «здесь и сейчас». С тобой или без тебя.
Минхо смотрел на него.
Он видел, как дрожат руки Джисона. Как блестят глаза — не от слёз, от злости. Как сжаты кулаки.
— Ты хочешь уйти? — спросил Джисон тихо. — Уходи. Я не держу.
Минхо стоял на месте.
Он смотрел на Джисона — на его растрёпанные волосы, на его сжатые губы, на его глаза, в которых читался страх. Такой же страх, который жил в нём самом.
— Я не хочу уходить, — сказал он.
— Тогда что ты хочешь?
— Я хочу... — Минхо замолчал. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что мы справимся.
— Я не могу этого обещать.
— Почему?
— Потому что я не знаю будущего. Никто не знает.
— Тогда пообещай, что ты будешь рядом.
Джисон посмотрел на него.
— Это я могу обещать, — сказал он.
— Тогда я остаюсь.
Минхо подошёл к нему, взял за руку. Джисон не отдёрнул.
— Прости, — сказал Минхо. — Я не хотел кричать.
— Я тоже.
— Я просто боюсь.
— Я знаю.
— Я не умею по-другому.
— Научишься, — Джисон сжал его пальцы. — Мы оба научимся.
Они стояли у окна, держась за руки, и смотрели на город, который просыпался.
— Я люблю тебя, — сказал Минхо.
— Я знаю.
— Скажи это.
Джисон повернулся к нему.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Даже когда ты ноешь про сыр.
— Я не ною. Я констатирую факт.
— Ты ноешь. Но я всё равно люблю.
Минхо улыбнулся.
— Пойдём завтракать, — сказал он. — Я приготовлю рис.
— Ты умеешь варить рис?
— Нет. Но научусь.
— Ты хороший ученик.
— Знаю.
---
Они сидели на кухне — маленькой, заставленной нотами и гитарными струнами — и ели рис с яйцом и кимчи. Минхо впервые в жизни готовил рис сам, и он получился немного сыроватым, но Джисон ел и улыбался.
— Не очень, — сказал Минхо.
— Вкусно, — сказал Джисон.
— Врёшь.
— Немножко. Но я ценю старания.
Минхо положил палочки.
— Джисон, — сказал он. — Я хочу найти работу.
— Какую?
— Любую. Пока не найду что-то по специальности.
— Сынмин говорил, что в кофейне нужен человек.
— Я не умею делать кофе.
— Научишься.
— Это не моё.
— А что твоё? — спросил Джисон. — Контракты? Цифры? Офис?
Минхо задумался.
— Не знаю, — сказал он честно. — Я всю жизнь делал то, что должен. А не то, что хочу.
— Вот сейчас у тебя шанс узнать, чего ты хочешь.
— А если я ничего не хочу?
— Тогда будешь делать кофе. Пока не захочешь чего-то другого.
Минхо посмотрел на него.
— Ты всё так просто говоришь.
— А что в этом сложного? Жизнь — она простая. Мы сами её усложняем.
— Ты философ.
— Я рокер. Рокеры — те же философы, только с гитарой.
Минхо засмеялся. Впервые после ссоры — легко, свободно.
— Ты невыносим.
— Я гениален. Пошли к Сынмину.
— Сейчас?
— Да. Пока я не передумал.
Они оделись — Минхо в джинсы и футболку, Джисон в свою обычную рваную одежду — и вышли на улицу.
---
Кофейня «мир» встретила их запахом свежего кофе и выпечки. Сынмин стоял за стойкой, протирал чашки и улыбался.
— О, вы, — сказал он, увидев их. — Чанбин говорил, что вы зайдёте.
— Он всё знает, — пробормотал Джисон.
— Он всё замечает, — поправил Сынмин. — Это разные вещи. Джисон сказал, что вам нужна работа, — сказал Сынмин. — Я могу научить вас делать кофе. Это несложно.
— Я никогда не работал в обслуживании.
— Это видно, — Сынмин улыбнулся. — Но вы быстро научитесь. У вас лицо внимательное.
Минхо не знал, что ответить. Комплимент от почти незнакомого человека прозвучал неожиданно.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что. Приходите завтра в шесть утра. Я покажу, как открывать кофейню.
— В шесть утра?
— Да. Вы же просыпаетесь рано?
— В пять.
— Тогда вам будет легко.
Минхо посмотрел на Джисона. Тот стоял, прислонившись к стойке, и улыбался.
— Я приду, — сказал Минхо.
— Отлично, — Сынмин протянул ему фартук. — Это ваш. На первый раз.
Минхо взял фартук — белый, с логотипом кофейни. Он был лёгким, почти невесомым. Но почему-то казался тяжелее любого делового костюма.
Они вышли из кофейни. Джисон взял его за руку.
— Ну? — спросил он.
— Страшно, — сказал Минхо.
— Знаю.
— Но я сделаю.
— Ты хороший ученик.
Они пошли пешком к дому. Осень раскрасила улицы Хонгдэ в жёлтые и красные цвета, и воздух пах сухими листьями и свободой.
— Джисон, — сказал Минхо.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что не даёшь мне сдаться.
— Не благодари. Просто будь рядом.
— Я рядом.
— Ещё ближе.
Минхо сжал его руку крепче.
— Так?
— Почти.
Они шли по осеннему Хонгдэ, держась за руки, и Минхо впервые чувствовал, что у него есть дом. Не квартира, не офис, не фамилия. А человек. Который идёт рядом.
---
Вечером они сидели на подоконнике — их любимое место. Джисон играл на гитаре, Минхо слушал.
— Спой что-нибудь, — попросил Минхо.
— О чём?
— О нас.
Джисон задумался. Потом начал играть — медленно, тихо, почти шёпотом. И запел.
«Ты пришёл в мою жизнь, как дождь осенью. Неожиданно. Холодно. Но так нужно. Я не знал, что можно чувствовать так сильно. Я не знал, что можно бояться так сильно. А теперь знаю. И не хочу назад».
Минхо слушал и чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза.
— Это красиво, — сказал он.
— Это правда, — ответил Джисон.
Он отложил гитару, повернулся к Минхо.
— Ты завтра встаёшь в пять?
— Да.
— Тогда ложись спать.
— А ты?
— Я ещё поиграю. Не могу уснуть, когда голова полна музыкой.
Минхо поцеловал его в лоб.
— Не поздно, — сказал он.
— Обещаю.
Минхо лёг на пол — они всё ещё спали в спальном мешке вдвоём, потому что диван был слишком маленьким. Джисон играл тихо, почти беззвучно, и эта музыка была колыбельной.
Минхо закрыл глаза и заснул под звуки гитары и дыхание города за окном.
---
В пять утра зазвонил будильник.
Минхо открыл глаза. Джисон спал рядом — уснул под утро, прямо с гитарой в руках. Минхо аккуратно вытащил инструмент из его пальцев, положил на пол.
— Я ушёл, — прошептал он.
Джисон что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок.
Минхо оделся — джинсы, футболка, кеды. Белый фартук он взял с собой. Вышел на улицу, когда город ещё спал.
Хонгдэ в пять утра был другим. Тихим, пустым, почти мистическим. Уличные фонари горели жёлтым светом, и ветер гнал сухие листья по асфальту.
Минхо шёл в кофейню и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он просыпался в пентхаусе, пил кофе из миланской чашки и ехал в офис на чёрной машине. А сейчас он шёл пешком в маленькую кофейню, чтобы научиться делать капучино.
— Ты пришёл, — Сынмин уже был на месте, открывал дверь.
— Я обещал.
— Это хорошая черта. Заходи.
Минхо вошёл в кофейню. Пахло кофе, выпечкой и утром.
— Начнём с простого, — сказал Сынмин, надевая фартук. — Кофемашина. Ты когда-нибудь пользовался?
— Нет.
— Тогда смотри и запоминай.
Сынмин показывал, Минхо смотрел. Кофемашина оказалась сложнее, чем он думал. Но он был внимательным — привычка, выработанная годами работы с документами, помогала.
— Теперь ты, — сказал Сынмин.
Минхо подошёл к машине. Руки дрожали — не от страха, от волнения.
— Не бойся, — сказал Сынмин. — Кофе не кусается.
— Я не боюсь.
— Врёшь, — Сынмин улыбнулся. — Но это нормально. Все боятся в первый раз.
Минхо сделал первый кофе. Эспрессо. Маленький, чёрный, горький.
— Попробуй, — сказал Сынмин.
Минхо попробовал. Кофе был ужасным — пережжённым, кислым, слишком крепким.
— Ужас, — сказал он
.
— Знаю, — Сынмин забрал чашку. — Но второй будет лучше. Третий — ещё лучше. А через неделю ты будешь делать идеальный кофе.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я тоже так учился. И Чанбин тоже. И Джисон, кстати.
— Джисон умеет делать кофе?
— Нет, — Сынмин засмеялся. — Джисон умеет его пить. Это разные вещи.
Минхо улыбнулся.
Он сделал второй кофе. Третий. Десятый.
К восходу солнца он научился не пережигать зёрна.
К завтраку — не переливать воду.
К обеду — рисовать пенку.
Когда вечером он вернулся домой, руки пахли кофе, а на фартуке были пятна.
— Ты похож на бариста, — сказал Джисон, открывая дверь.
— Я бариста, — сказал Минхо.
— И как?
— Кофе пока ужасный. Но я учусь.
— Ты хороший ученик.
— Знаю.
Они обнялись. И Минхо впервые почувствовал, что он не просто «учится быть живым». Он живёт. По-настоящему. Без масок. Без правил. Без страха.
Ну, почти без страха.
***
Две недели Минхо работал в кофейне.
Он вставал в пять утра, приходил к Сынмину, учился делать кофе. С каждым днём у него получалось всё лучше — эспрессо перестал быть кислым, капучино — водянистым, а пенка на латте начала держать форму.
— Ты быстро учишься, — сказал Сынмин в пятницу, пробуя очередную чашку. — У тебя талант.
— У меня нет таланта, — ответил Минхо. — У меня есть упрямство.
— Это одно и то же.
Джисон заходил почти каждый день. Садился за столик у окна, заказывал американо и смотрел, как Минхо работает. Иногда он играл на гитаре — тихо, чтобы не мешать гостям. Иногда просто сидел и улыбался.
— Ты отвлекаешь меня, — сказал Минхо в один из дней.
— Я вдохновляю тебя, — ответил Джисон.
— Ты мешаешь.
— Я украшаю твою жизнь.
— Ты невыносим.
— Я гениален. Это разные вещи.
Сынмин смотрел на них из-за стойки и качал головой.
— Вы как старички, — сказал он. — Ссоритесь, миритесь, ссоритесь снова.
— Это любовь, — сказал Джисон.
— Это безумие, — сказал Минхо.
— Одно другому не мешает.
---
В понедельник Чан позвонил и сказал, что у группы большой концерт в субботу. Не в «Подвале», не в «Волне», а в настоящем концертном зале. На тысячу мест.
— Это наш шанс, — сказал Чан, когда они встретились в студии. — Если концерт пройдёт хорошо, мы получим контракт с крупным лейблом.
Джисон сидел на подоконнике, перебирал струны гитары и молчал.
— Ты чего? — спросил Чанбин, поднимая голову от телефона. — Обычно ты прыгаешь от таких новостей.
— Устал, — сказал Джисон.
Минхо посмотрел на него.
За последние несколько дней он заметил, что Джисон стал другим. Он чаще молчал, иногда переспрашивал, поворачивая голову, будто не расслышал. А сегодня, когда Минхо поздоровался утром, Джисон не ответил — только кивнул, хотя они были в одной комнате.
— Джисон, — сказал Минхо после репетиции, когда они остались вдвоём. — Что с тобой?
— Ничего, — сказал Джисон, но не посмотрел на него.
— Врёшь.
— Немножко.
— Скажи мне.
Джисон помолчал. Потом поднял глаза.
— Я плохо слышу, — сказал он.
Минхо замер.
— Что значит «плохо»?
— Левое ухо. Оно... не знаю. Иногда звенит. Иногда я слышу, будто под водой. А иногда вообще ничего.
— Как давно?
— Недели две. Может, три.
— И ты молчал?
— Боялся.
— Чего?
— Что ты уйдёшь, — сказал Джисон. — Что Чан отменит концерт. Что я останусь без музыки.
Минхо смотрел на него.
В глазах Джисона был страх — настоящий, животный, не тот, который он показывал на сцене или в спорах. А тот, который прячут глубоко внутри.
— Я не уйду, — сказал Минхо. — Ты это знаешь.
— Знаю. Но всё равно боялся.
— Ты был у врача?
— Нет.
— Почему?
— Потому что если врач скажет, что это серьёзно... я не смогу играть на концерте. А это наш шанс.
Минхо подошёл к нему, взял за руку.
— Твой слух важнее концерта.
— Нет. Музыка — это моя жизнь.
— А если ты потеряешь слух совсем? Тогда не будет ни музыки, ни жизни.
Джисон молчал.
— Завтра идём к врачу, — сказал Минхо. — Я пойду с тобой.
— А если он скажет, что нельзя играть?
— Скажет — не будешь играть.
— Ты не понимаешь...
— Понимаю, — перебил Минхо. — Я тоже боялся. Боялся отца, боялся ошибок, боялся быть собой. Но если бы я не сделал первый шаг, я бы до сих пор сидел в своей клетке. Иди к врачу. Узнай правду. А дальше будем решать.
Джисон смотрел на него долгим взглядом.
— Ты изменился, — сказал он.
— Ты меня научил.
— Ты хороший ученик.
— Знаю.
---
Врач сказал, что это переутомление.
— Вы перенапрягаете связки и слуховой аппарат, — сказал пожилой отоларинголог, изучая результаты анализов. — Если не дадите ушам отдых, через год можете потерять слух на левое ухо полностью.
Джисон побледнел.
— Что значит «отдых»?
— Никаких концертов. Никакой громкой музыки. Никаких наушников. Месяц тишины.
— Месяц?
— Минимум. Потом посмотрим.
Джисон встал.
— У меня концерт в субботу.
— Отмените.
— Я не могу.
— Тогда вы рискуете.
— Я готов рискнуть.
— Джисон, — Минхо
оложил руку ему на плечо. — Давай выйдем, обсудим.
— Нечего обсуждать. Я играю.
— Ты глупый?
— Я рокер. Рокеры глупые.
— Это не аргумент.
— Это мой выбор.
Минхо посмотрел на врача.
— Спасибо, доктор. Мы подумаем.
Он вывел Джисона из кабинета.
---
На улице шёл дождь. Холодный, осенний, противный. Джисон стоял под козырьком, сжав кулаки, и смотрел в одну точку.
— Ты не играешь в субботу, — сказал Минхо.
— Играю.
— Нет.
— Ты не мой отец.
— Спасибо, что напомнил.
Джисон повернулся к нему.
— Ты не понимаешь. Это наш шанс. Единственный. Если я не выйду на сцену, лейбл расторгнет контракт.
— А если ты выйдешь и оглохнешь? Тогда контракт тоже расторгнут.
— Но я хотя бы попробую.
— Это не «попробую». Это самоубийство.
Джисон сжал челюсть.
— Ты всегда такой правильный? Всегда знаешь, как лучше?
— Я знаю, что здоровье важнее карьеры.
— Для тебя — да. Для меня — нет.
Минхо замолчал.
Он смотрел на Джисона — мокрого, злого, напуганного — и понимал, что не может его переубедить.
— Тогда я буду рядом, — сказал он.
— Что?
— Я приду на концерт. Буду за кулисами. Если что-то пойдёт не так — мы уйдём.
— А если я не захочу уходить?
— Тогда я унесу тебя на руках.
Джисон посмотрел на него. Долго. Пристально.
— Ты сумасшедший, — сказал он.
— Я любящий. Это разные вещи.
Джисон не сдержал улыбку.
— Ты снова используешь мои слова.
— Это комплимент.
Они стояли под дождём, держась за руки, и никто из них не хотел идти домой.
---
В субботу концертный зал был полон.
Тысяча человек, свет, дым, огромные экраны. Минхо стоял за кулисами, сжимая в кармане галстук — тот самый, шёлковый, который Джисон забрал в ту ночь. Он взял его с собой на удачу.
— Волнуешься? — спросил Чан, проверяя аппаратуру.
— Да, — сказал Минхо.
— За него?
— За нас.
Чан посмотрел на него.
— Вы справитесь. Он сильный.
— Я знаю. Но он глупый.
— Это тоже. Но он хороший.
На сцену вышли Чан и Чанбин. Джисон задержался в гримёрке.
— Ты готов? — спросил Минхо, заходя к нему.
Джисон сидел перед зеркалом, сжимая в руке беруши — врач сказал, что они хотя бы немного защитят уши.
— Нет, — сказал он.
— Тогда не выходи.
— Выйду. Потому что если не выйду сейчас, я буду жалеть всю жизнь.
Минхо подошёл к нему, встал за спиной.
— Посмотри на меня, — сказал он.
Джисон повернулся.
— Ты справишься, — сказал Минхо. — Я буду здесь. Если станет плохо — посмотри в мою сторону. Я тебя вытащу.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
Джисон встал, поцеловал его — быстро, крепко — и вышел на сцену.
---
Свет погас. Зал затих.
Потом зажёгся прожектор, и Джисон вышел к микрофону.
Минхо смотрел на него из-за кулис и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле.
Джисон начал петь.
Голос был чистым, сильным, несмотря на все предупреждения врача. Он пел о свободе, о любви, о том, как трудно быть собой. И зал слушал. Тысяча человек затаили дыхание.
Но Минхо видел, как Джисон иногда поворачивал голову — прислушивался к мониторам. Как напрягались его плечи. Как он незаметно коснулся левого уха.
На третьей песне Джисон сбился.
На секунду — всего на секунду — он перестал слышать ритм. Замер, растерянно глядя в зал. Зал не заметил — музыканты подхватили. Но Минхо заметил.
Он вышел из-за кулис.
Не на сцену — просто встал у края, там, где Джисон мог его видеть. И поднял руку. Помахал. Как в тот раз, когда они только начинали.
Джисон посмотрел на него. Улыбнулся. И продолжил петь.
Четвёртая песня. Пятая. Шестая.
Джисон выдержал весь концерт.
Когда зал взорвался аплодисментами, он стоял на сцене, тяжело дыша, и смотрел на Минхо.
Минхо плакал. Опять .
Не скрываясь, не вытирая слёзы. Плакал от облегчения, от гордости, от любви.
Джисон спрыгнул со сцены, подбежал к нему и обнял.
— Я слышал тебя, — прошептал он. — Даже когда не слышал музыку. Я слышал тебя.
— Ты дурак, — сказал Минхо сквозь слёзы.
— Я твой дурак.
Они стояли за кулисами, обнявшись, и никто им не мешал.
---
После концерта Джисона осмотрел врач — тот самый, пожилой отоларинголог.
— Чудо, — сказал он, изучая результаты. — Никаких ухудшений. Даже небольшое улучшение.
— Как? — спросил Минхо.
— Не знаю. Може
т, адреналин. Может, просто повезло. Но я бы не советовал повторять.
Джисон сидел на кушетке, бледный, но счастливый.
— Я больше не буду, — сказал он.
— Врёшь, — сказал Минхо.
— Немножко. Но постараюсь.
Врач выписал лекарства, режим и строгий запрет на громкую музыку на две недели.
— А тихую можно? — спросил Джисон.
— Тихую — можно.
— Тогда я буду играть для Минхо. Тихо. Он любит.
Минхо покраснел.
— Я не говорил, что люблю.
— Не говорил. Но я вижу.
Они вышли от врача уже затемно. Город сиял огнями, и дождь кончился.
— Пойдём домой, — сказал Джисон.
— Пешком?
— Да. Я хочу пройтись.
Они пошли по пустым вечерним улицам, держась за руки. Осень пахла сухими листьями и свободой.
— Минхо, — сказал Джисон.
— М?
— Спасибо, что был там.
— Я обещал.
— Я знаю. Но спасибо.
Минхо остановился, повернулся к нему.
— Ты для меня важнее, чем любой контракт, — сказал он. — Чем любой лейбл. Чем любая музыка. Ты — мой выбор. Я сделал его. И не жалею.
Джисон смотрел на него, и в его глазах блестели слёзы.
— Ты говоришь слишком много, — сказал он.
— А ты слишком мало чувствуешь. Но мы работаем над этим.
Джисон засмеялся и поцеловал его.
Под фонарём, на пустой улице, без свидетелей, без камер.
Просто поцелуй. Просто любовь. Просто они.
***
После концерта прошёл месяц.
Минхо работал в кофейне. Джисон отдыхал — без громкой музыки, без концертов, только тихие вечера с гитарой и Минхо рядом. Чан договорился с лейблом — контракт подписали, но дали группе время на восстановление.
— Ты скучаешь по сцене? — спросил Минхо однажды вечером.
Они сидели на подоконнике — их любимом месте. Джисон перебирал струны, почти беззвучно.
— Скучаю, — сказал он. — Но не так сильно, как раньше.
— Почему?
— Потому что теперь у меня есть ты. А ты — громче любой сцены.
Минхо улыбнулся.
— Ты говоришь красиво, когда хочешь.
— Я всегда хочу. Просто не всегда умею.
Он отложил гитару, повернулся к Минхо.
— Знаешь, о чём я думал сегодня?
— О чём?
— О том, как мы встретились. Ты в своём идеальном костюме, я — в рваной футболке. Ты ненавидел меня.
— Я не ненавидел.
— Врёшь.
— Немножко, — Минхо усмехнулся. — Ты был невыносимым.
— А теперь?
— А теперь ты мой.
Джисон посмотрел на него долгим взглядом.
— Твой, — сказал он. — Весь. Без остатка.
Он наклонился и поцеловал Минхо — медленно, сладко, с привкусом вечера и свободы.
---
В ту ночь всё было иначе.
Не как в офисе, на холодном стеклянном полу. Не как в спешке, когда они боялись, что их увидят. А как дома. Как в месте, где можно быть собой.
— Минхо, — сказал Джисон.
— М?
— Я хочу тебя. Не как в прошлый раз. Не как в офисе. А по-настоящему. Медленно. Так, чтобы ты запомнил каждую секунду.
Минхо смотрел на него. Сердце билось ровно, спокойно — не как раньше, не в панике. А с предвкушением.
— Я никуда не уйду, — сказал он.
— Знаю. Поэтому я не тороплюсь.
Джисон начал медленно.
Он расстегнул пуговицы на рубашке Минхо — одну за одной, целуя каждую новую полоску кожи. Ключицы, грудь, живот. Минхо выгнулся, запустил пальцы в его волосы.
— Ты дрожишь, — прошептал Джисон.
— Я всегда дрожу, когда ты рядом.
— Это хорошо?
— Это лучшее, что есть в моей жизни.
Джисон поднял голову, посмотрел в глаза Минхо.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю.
— Скажи это.
— Я люблю тебя, — сказал Минхо. — Больше всего на свете.
Джисон улыбнулся и поцеловал его. Долго, глубоко, исследующе. Минхо отвечал — без страха, без сомнений, без масок.
Они раздевали друг друга медленно — не в спешке, как раньше, а наслаждаясь каждым движением. Минхо гладил его кожу, целовал татуировки, шептал что-то на ухо.
— Ты красивый, — сказал Минхо.
— Ты говорил.
— Скажу ещё сто раз.
— Не надо. Я знаю.
Джисон опрокинул его на спину, навис сверху. Лунный свет падал на его плечи, на татуировки, на цепочку, которая всё ещё была на шее.
— Смотри на меня, — сказал он.
Минхо смотрел.
Джисон готовил его долго — пальцы, поцелуи, шёпот. Каждое движение было медленным, почти невыносимым.
— Ты слишком медленный, — прошептал Минхо.
— Я обещал, что ты запомнишь каждую секунду.
— Я запомню.
— Тогда терпи.
Джисон вошёл в него медленно — так медленно, что Минхо чувствовал каждое движение, каждую вибрацию, каждое дыхание.
Он двигался плавно, глубоко, нежно. Без спешки, без надрыва. Минхо обхватил его ногами за талию, притянул ближе.
— Я люблю тебя, Минхо, — Джисон поцеловал его в уголок губ. — Люблю так, что больно дышать.
Он ускорился — чуть-чуть, самую малость. Минхо вцепился в его плечи, застонал.
— Ещё, — попросил он.
— Не торопись.
— Я тороплюсь. Я хочу кончить с тобой.
— Вместе?
— Да.
Джисон сменил угол, и Минхо закричал — негромко, сдавленно, потому что ночь, потому что соседи, потому что это было только их.
— Сейчас, — прошептал Джисон.
— Внутри, — сказал Минхо. — Я хочу чувствовать.
Джисон кончил первым — с глухим стоном, уткнувшись лицом в шею Минхо. Минхо кончил следом — от движения
от тепла, от любви.
Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота, и дышали в унисон.
— Это было... — начал Джисон.
— Идеально, — закончил Минхо.
— Я хотел сказать «приемлемо».
— Врёшь.
— Немножко.
Минхо засмеялся — тихо, счастливо.
— Я тоже люблю тебя, — сказал он
Они лежали на полу, укрытые одним пледом на двоих, и смотрели в потолок.
— Минхо, — сказал Джисон.
— М?
— Что будет завтра?
— Не знаю.
— Это не похоже на тебя.
— Я изменился.
— В лучшую сторону?
— Не знаю. Но мне нравится.
Джисон повернулся к нему.
— Мне тоже нравится. Ты. Такой, какой есть.
— Даже без денег?
— Даже без них.
— Даже без квартиры?
— У нас есть пол. Я люблю пол.
— Ты ненормальный.
— Я твой ненормальный.
Минхо поцеловал его в лоб.
— Спи, — сказал он.
---
Через неделю Минхо получил письмо.
От отца. Короткое, сухое, без приветствия.
«Я согласен встретиться. В воскресенье. В доме. Приходи один».
Минхо показал письмо Джисону.
— Ты поедешь? — спросил Джисон.
— Да.
— Один?
— Он просил одного.
— А если он будет тебя унижать?
— Тогда я уйду.
— А если будет просить прощения?
— Тогда я послушаю.
Джисон посмотрел на него.
— Ты изменился, — сказал он.
— Ты меня научил.
— Ты хороший ученик.
— Знаю.
---
В воскресенье Минхо поехал в дом родителей.
Он не надел костюм. Джинсы, белая рубашка, кеды. Без галстука — тот самый, шёлковый, остался у Джисона.
Отец ждал его в кабинете. Старый, уставший, без привычной высокомерной осанки.
— Ты пришёл, — сказал он.
— Ты позвал.
— Садись.
Минхо сел.
— Я смотрел ваши концерты, — сказал отец.
Минхо поднял бровь.
— По телевизору, — продолжил отец. — Ты стоял на сцене. Улыбался. Я никогда не видел тебя таким.
— Потому что ты никогда не смотрел.
Отец помолчал.
— Я был неправ, — сказал он.
Минхо замер.
— Что?
— Я был неправ, — повторил отец. — Я думал, что знаю, что для тебя лучше. А я не знал. Я не знал тебя.
— Ты не хотел знать. Ты хотел управлять.
— Да, — отец опустил голову. — И я потерял тебя.
Минхо смотрел на него.
Внутри не было злости. Не было обиды. Была только усталость.
— Я не хочу возвращаться, — сказал Минхо.
— Я не прошу.
— Я люблю его. И я останусь с ним.
— Я знаю, — отец поднял глаза. — Я видел, как ты на него смотришь. Я никогда так не смотрел на твою мать.
— Мне жаль.
— Мне тоже.
Они сидели в тишине.
— Ты можешь приезжать, — сказал отец. — Когда захочешь. Мы будем рады.
— С Джисоном?
Отец помолчал.
— С Джисоном, — сказал он.
Минхо кивнул.
— Спасибо, — сказал он.
Он встал, пошёл к двери, но на пороге остановился.
— Отец.
— Да?
— Я прощаю тебя.
Он вышел.
На улице его ждал Джисон — сидел на скамейке, пил кофе из пластикового стаканчика.
— Ну? — спросил он.
— Он согласен.
— С чем?
— С тобой.
Джисон поднял бровь.
— Серьёзно?
— Он сказал, что мы можем приезжать. Вдвоём.
— И ты поедешь?
— Если ты поедешь со мной.
Джисон улыбнулся.
— Я поеду. Кто-то же должен защищать тебя от твоего отца.
— Ты думаешь, я не справлюсь?
— Ты справишься. Но я хочу быть рядом.
Минхо сел рядом, взял его за руку.
— Поехали домой, — сказал он.
— Пешком?
— Да. Я хочу пройтись.
Они пошли по осеннему Сеулу, держась за руки, и Минхо чувствовал, как солнечный свет греет его лицо.
— Джисон, — сказал он.
— М?
— Ты счастлив?
— Да, — сказал Джисон. — А ты?
— Я счастлив. Впервые в жизни я счастлив.
— Врёшь?
— Нет. Правда.
Джисон остановился, повернулся к нему.
— Тогда пошли домой, — сказал он. — Я хочу отпраздновать.
— Как?
— Ты узнаешь.
Он поцеловал Минхо — прямо на улице, при всех. И Минхо не спрятался.
---
Дома они снова любили друг друга.
Медленно, нежно, со вкусом свободы. Джисон шептал его имя, Минхо гладил его татуировки, и лунный свет падал на их сплетённые тела.
— Ты мой, — сказал Джисон.
— Я всегда был твоим, — ответил Минхо. — Просто не знал этого.
— А теперь знаешь?
— Теперь знаю.
Он поцеловал Джисона в губы, и в этом поцелуе было всё — прошлое, настоящее, будущее.
Они заснули под утро, переплетённые, как струны одной гитары.
Примечания:
спасибо если дочитали ✨🐾, сама не ожидала , что конец растянется на страниц 40 😰
