Непрошенная милость

В дверь постучали — три размеренных, глухих удара, прозвучавших в тишине как приговор. Лун Хаочэнь, все еще находящийся во власти тупой, пульсирующей боли в груди — неприятного эха недавней битвы, в которой он, как ему казалось, поставил жирную точку в их затянувшемся противостоянии, — открыл, не ожидая подвоха. Мыслями он был далеко, прокручивая в голове детали недавней схватки, и поэтому реальность обрушилась на него со всей своей чудовищной неожиданностью. Распахнув дверь, Хаочэнь застыл, превратившись в ледяное изваяние. Время остановилось. Воздух, казалось, загустел, превратившись в вязкое масло, которое невозможно было вдохнуть. На пороге, прислонившись плечом к косяку с видом человека, который всегда был здесь хозяином, стоял Остин Гриффин. Его фирменный фиолетовый взгляд — глубокий, пронизывающий, лишающий воли — буквально прожигал Хаочэня насквозь, впиваясь в каждую черточку его побледневшего лица. Скулы Хаоченя свело судорогой удивления, граничащего с первобытным ужасом. Это было невозможно. Еще несколько часов назад он собственными руками нанес Остину смертельную рану, видел, как тот сползает по стене, оставляя кровавые разводы, и как затухает в его глазах зловещий танец фиолетовых искр. И вот сейчас Остин стоял перед ним — целый, невредимый, абсолютно спокойный, и даже почти торжествующий. — Гэгэ, — голос Остина прозвучал обманчиво ласково, с нотками укоризны, которые раньше Хаочэнь слышал только в минуты их редкого единения. Но сейчас это обращение прозвучало как смертный приговор. — Ты не рад меня видеть? Хаочэнь инстинктивно попятился, инертно дернувшись назад, но было поздно. Остин сделал плавный, текучий шаг вперед, сокращая расстояние, и протянул руку. Его длинные, холодные пальцы, словно играя со струнами арфы, прошлись в опасной близости от лица Хаочэня, не касаясь, но заставляя каждую клеточку кожи гореть от предвкушения и страха. — Ты сегодня такой непослушный, — выдохнул он, и его дыхание опалило щеку Луна. В голосе смешались ласка и угроза, как в шепоте шторма перед тем, как он обрушит на берег всю свою мощь. — Я так долго к тебе шел. Ты даже не представляешь, как тяжело было тебя найти, зная, что ты здесь... один... думаешь, что победил. Хаочэнь попытался отвести взгляд, но не смог. Фиолетовые глаза держали его мертвой хваткой. В них не было ненависти. Там было нечто похуже — голод. Голод древний, всепоглощающий, сродни тому, что испытывает бездна, когда смотрит на звезду, надеясь поглотить ее свет. С кончиков пальцев Остина сорвался фиолетовый дымок — тягучий, как расплавленный мед, и неумолимый, как сама судьба. Он не был похож на грубую силу; он был изящным оружием палача. Дымок окутал сознание Хаочэня, мгновенно перерезая тончайшие нити, связывающие его с реальностью. Веки внезапно налились свинцовой тяжестью, ноги стали ватными и подкосились. Мир поплыл, теряя цвета и очертания. Последнее, что он успел осознать, — это как его тело, потерявшее опору, падает прямо в подставленные, уверенные руки Остина. Гриффин хмыкнул — коротко, низко, победно. Поймав безвольное тело, он мягко провел кончиками пальцев по бледной, как мрамор, щеке Хаочэня, словно оценивая качество драгоценного трофея, а затем легко, без видимых усилий подхватил его на руки. — Мой глупый, упрямый гэгэ, — прошептал он, наклоняясь к самому уху, хотя Хаочэнь уже едва ли мог его слышать. — Неужели ты думал, что смерть сможет меня остановить? Каждое движение Остина было исполнено хищной, текучей грации, когда он нес свою ношу через комнату в спальню и аккуратно, почти нежно, уложил на кровать, поправив разметавшиеся волосы. Сознание Хаочэня заметалось в ловушке собственного тела, как загнанный зверь в клетке. Он то с огромным трудом открывал глаза, видя над собой размытый, но узнаваемый силуэт склонившегося Остина, то снова проваливался в вязкую, липкую тьму. Он отчаянно пытался бороться, приказывал себе очнуться, собрать волю в кулак, но мышцы отказывались подчиняться, будто превратившись в чужую плоть. Это был не просто сон — это была искусная ловушка, сотканная из его же потаенных желаний, мастерски сплетенная силой Остина Гриффина. Беспомощность накрывала с головой, лишая воздуха, и когда первая, горячая и предательская слеза медленно потекла по щеке, Хаочэнь с леденящей ясностью понял: он проиграл. Окончательно и бесповоротно. Это был не тактический отход, не временная неудача. Это был тотальный крах. Остин замер, опираясь руками по обе стороны от его головы, любуясь этой картиной. Беспомощность Хаочэня, его тщетные, судорожные попытки вырваться из плена собственной слабости завораживали. Остин видел, как дрожат его ресницы, как под тонкой кожей на висках бешено пульсирует вена, как сжимаются и разжимаются пальцы, пытаясь ухватиться за простыню. — Вот так, — прошептал он, наклоняясь ниже. — Перестань бороться. Ты только делаешь себе больнее. В голосе его слышалась издевка, но не было злорадства. Скорее, это было наставление — жестокая ласка учителя, объясняющего ученику его место. Не в силах больше сдерживать рвущуюся наружу тьму, что клокотала в груди, Остин резко наклонился. Его рука сомкнулась на горле Хаоченя — не сжимая, нет, просто обозначая контроль. Пальцы легли на кадык, чувствуя, как бешено, испуганно бьется под ними пульс. Этот ритм, стук напуганного сердца, был лучшей музыкой для ушей Остина. Он ощущал под пальцами вибрацию голосовых связок, готовых сорваться на крик, и это ощущение власти пьянило сильнее любого наркотика. А затем он поцеловал его. Это было не приветствие и не проявление нежности. Это была атака. Настойчиво, жадно, не оставляя ни миллиметра пространства для сомнений или протеста. Остин впился в губы Хаочэня, грубо раздвигая их языком, вторгаясь в чужой рот так же бесцеремонно, как вторгся в его дом. Это был поцелуй победителя, в котором смешались ярость за нанесенную рану, вожделение к этому прекрасному, неприступному телу и что-то более глубокое, темное, от чего у Хаочэня перехватило дыхание. Вкус крови, оставшейся после укушенной губы, смешался со вкусом соли от слез. Хаочэнь дернулся, но руки Остина, словно тиски, держали его голову, не давая отвернуться. Поцелуй был глубоким, почти удушающим. Остин не целовал — он клеймил, ставил метку, доказывал каждой мышцей своего языка, что этот рот принадлежит ему. Одновременно с этим Остин сделал поступательное движение бедром, прижимаясь теснее, втискиваясь между ног Хаочэня, заставляя его невольно выгнуться и замереть от острого, унизительного ощущения собственной уязвимости. Сквозь тонкую ткань одежды Хаочэнь чувствовал жар тела Остина, его силу, его полную, абсолютную власть над ситуацией. Власть кружила голову, пьянила сильнее любого вина, и Остин наслаждался каждым мгновением этого опьянения. Чувствуя, как Хаочэнь начинает задыхаться под натиском поцелуя, как его легкие судорожно ищут воздух, Остин чуть ослабил хватку на горле. Но это было не освобождением, а лишь сменой тактики. Он переместил руку выше. Его длинный, холодный палец коснулся припухших, искусанных губ Луна, заставляя их приоткрыться. Палец скользнул внутрь, влажный и настойчивый, имитируя ласку, более интимную и унизительную. Остин медленно двигал пальцем, наблюдая за реакцией Хаочэня, за тем, как его глаза, полные ненависти и стыда, закатываются, когда рефлексы тела берут верх над сопротивлением разума. Он чувствовал, как язык Хаочэня непроизвольно касается его пальца, и это было слаще мести. — Тише, — прошептал Остин, его голос звучал хрипло и низко, продолжая ритмичное движение бедрами. Каждый толчок отдавался в сознании Хаочэня оглушительным, пульсирующим звоном, стирая границы между болью и удовольствием, между «нельзя» и «хочу». — Не нужно кричать. Никто не придет. Никто не спасет. Он наклонился к самому уху, его дыхание было обжигающе горячим. — Ты сам выбрал эту судьбу, гэгэ. В тот самый день, когда решил бросить мне вызов. Сознание Хаочэня разрывалось на части, как ткань, которую тянут в разные стороны два великана. Одна его часть, светлая, злая, полная ненависти к себе и к Остину, кричала о предательстве. Она вопила о том, что это неправильно, что это конец всему, чему он служил, что это позор, который не смыть даже кровью. Он должен сопротивляться. Обязан найти выход. Он — Лун Хаочэнь, и он не сдается. Но вторая часть… вторая тонула в омуте навязанной, запретной страсти, как в теплой, ласковой пучине. Она шептала то, от чего становилось тошно до рвоты. Ему это нравилось. Господи, ему это нравилось. Нравилась эта пугающая, нездоровая связь, которая тянулась между ними годами, переплетаясь в тугой узел из ненависти и влечения. Нравилось это порочное бессилие, обостряющее чувства до предела и заставляющее кровь кипеть от адреналина. Нравилось чувствовать себя добычей в лапах такого хищника, как Остин Гриффин. Нравилось это унижение, сладкое и терпкое, разрушающее все барьеры, которые он так долго строил. Нравилось это «гэгэ», срывающееся с губ Остина, превращающее их смертельный поединок в нечто извращенно-интимное, почти любовное. Слезы снова потекли по щекам Хаочэня — теперь уже не только от бессилия. Он предавал всё, ради чего жил. Идеалы, борьбу, самого себя. Он превращался в то, чем всегда клялся не быть. И это осознание разъедало душу кислотой. Остин Гриффин довольно улыбнулся, наблюдая за этой внутренней борьбой, читая ее как открытую книгу. Его фиолетовые глаза сияли торжеством и удовлетворением. Он наклонился, мягко вытирая соленые дорожки с лица Хаочэня, и снова накрыл его губы своими — на этот раз почти нежно, словно награждая за капитуляцию, в которой они оба уже не сомневались.