Изнанка долга

Настоящее Как же оно прекрасно. Нет ничего лучше, чем жить моментом. Быть именно здесь. Именно сейчас. Но прошлое не спрашивает разрешения. Иногда мы хотим избавиться от него, но как можно избавиться от себя? ... Прошел год с тех пор, как Нанами нашла в старом заброшенном святилище падшего бога. Тогда он был тенью себя — обессиленный, потерявший веру в собственное существование. Она не спросила, достоин ли он спасения. Она просто протянула руку и приняла его. А он — он нашел в ней то, что не искал веками: дом, который не требует платы, и свет, который не обжигает. Теперь они оба были божествами, связанными узами брака. Она помогла ему вернуть утраченный статус — не силой, не ритуалами, а своим упрямым, нелепым, всепоглощающим доверием. Небесные божества, наблюдавшие за его падением, одна за другой признали его вновь. Репутация, рассыпавшаяся в прах столетия назад, сложилась заново — по крупицам, по одному честному слову. Томоэ стал одним из сильнейших существ своего круга. Но самое главное — он перестал быть тем, кто бежит от себя. Их брак не был безоблачным. Разница почти в шестьсот лет давала о себе знать: она слишком торопилась жить, он слишком долго привык ждать. Они спорили о мелочах, иногда ссорились всерьез, но каждый раз возвращались друг к другу, потому что между ними проросло нечто большее, чем просто любовь. Исцеление, которое они подарили друг другу, оказалось прочнее любых клятв. Сейчас у них было всё. Или почти всё. Иногда Нанами ловила себя на мысли, что счастье — слишком хрупкая вещь, чтобы разглядывать его так близко. Но она отгоняла эти мысли, потому что верила: если достаточно сильно хотеть удержать момент, он останется. ... В один из зимних дней Нанами возвращалась в храм Микагэ. Снег выпал только что — первый, робкий, тот, что тает на ладони, не успев согреться. Он ложился на плечи, на волосы, на ресницы, и от этого мир казался приглушенным, мягким, словно кто-то набросил на него тонкий слой ваты. Быть божеством и одновременно вести человеческую жизнь было нелегко. Иногда Нанами завидовала небесным богам — тем, кто не мечется между двумя мирами, не успевает то тут, то там, не ловит себя на мысли, что день слишком короток, а дел слишком много. Но сегодня она не думала о заботах. Она шла и смотрела. Смотрела на то, как снежинки застревают в ветвях голых кустов. На то, как пар вырывается изо рта маленькими облачками и тут же исчезает. На то, как мир замирает в ожидании чего-то — может быть, чуда, может быть, конца дня, а может быть, просто мгновения, которое стоит того, чтобы его запомнить. Она не знала, зачем ей нужно было ловить каждую деталь. Но продолжала смотреть. И потому заметила. Из-под кустов, припорошенных снегом, тянулся кровавый след. На белом — кровь. Как крик. Как предупреждение. Как печать, которую нельзя стереть. Нанами замерла на мгновение, а затем шагнула в сторону. Она ожидала увидеть кошку. Или пса. Или, может быть, птицу, слишком медленную, чтобы улететь от холода и голода. Но под кустом лежала лиса. Черная шерсть, пропитанная кровью, казалась смертью, случайно занесенной в день. Она была так неподвижна, что Нанами сперва показалось — всё кончено. Но легкое, едва заметное движение ребер подсказало иное. Она дышала. Едва-едва, но дышала. Нанами опустилась на колени в снег, не чувствуя холода. Осторожно, боясь причинить еще больше боли, она подхватила легкое тело и укутала его в свой плащ. Лиса не зарычала. Не забилась. Только прижалась к теплу — инстинктивно, слепо, как к последней надежде жить. «Томоэ не обрадуется», — мелькнуло в голове. Но тут же она себя одернула: он же сам лис. Он должен понять. Должен проявить сочувствие к себе подобному. Хотя, что бы он ни сказал, она всё равно оставит лису. Не могла Нанами смотреть, как живое существо умирает у нее на глазах. Не после всего, что она знала о боли. ... Она предсказала его реакцию. Но не ожидала, что она будет настолько сильной. — Да чем ты думала, глупая женщина?! — Томоэ взорвался, едва увидев, кого она держит на руках. Он стоял посреди комнаты, и его облик менялся на глазах — уши навострились, хвост распушился, как у зверя, почуявшего опасность. В его глазах полыхала ярость, которую Нанами не видела уже очень давно. Слишком давно. Ей показалось, что она забыла, каким он может быть. — Ты хоть знаешь, кого ты принесла в святилище?! Нанами выдержала его взгляд. В руках она держала неподвижное тело, и это придавало ей силы. — Томоэ, что не так? Это обычная лисица. Не будь таким грубым к себе подобным. Она сказала это спокойно, почти мягко, надеясь, что ее голос остудит его гнев. Но он лишь усмехнулся — горько, зло, с ноткой чего-то, что Нанами не смогла распознать. — Вот именно! Ты права как никогда! Мне подобным! Я чувствую запах кицунэ! Нанами моргнула. — Что? Кицунэ? — она посмотрела на лису, на ее черную шерсть, на раны, которые еще сочились кровью. — Но каким образом она оказалась на человеческой территории? Я думала, лисы давно поселились на небесах или подальше от людей. Томоэ прикрыл лицо веером — жест, который она знала слишком хорошо. Он делал так, когда не хотел показывать эмоции. Но сейчас веер дрожал в его пальцах. — Не могу дать тебе объяснений, — сказал он глухо. — Я сам не до конца понимаю. Но лучше выкини это отродье, пока она не приняла образ духа. Последние слова он произнес с особой желчью. Словно само их существование оскорбляло его. Нанами почувствовала, как в груди поднимается холод. Не от зимнего воздуха. От чего-то другого. — Томоэ! Как ты можешь говорить подобное?! Она же гибнет! — Я знаю, — его голос был ровным. Слишком ровным. — Но если она не в положенном ей месте, значит, ей суждено быть мертвой. Тишина повисла между ними тяжелая, как свинец. Нанами смотрела на него и не узнавала. Или узнавала — ту его часть, которую он обещал оставить в прошлом. Ту, что умела быть жестокой, потому что боялась быть уязвимой. — Я не согласна, — сказала она, и в ее голосе прозвучала та самая нотка, которую Томоэ научился бояться и уважать одновременно. — Если она здесь, значит, есть нужда. А значит, я ей помогу. Она выпрямилась, прижимая к себе лису. — А теперь прошу, достань священный момотан и принеси теплую воды. Как бы Томоэ ни хотелось спорить, он знал — это бесполезно. Нанами не отступала, когда речь шла о чьей-то жизни. Он усмехнулся чему-то своему, хлопнул веером и направился в коридор, чтобы взять всё необходимое. Но когда он уже был на пороге, Нанами сказала ему в спину: — Ты тоже был таким. Он не обернулся. Не ответил. Только замер на мгновение — так, что если бы Нанами не знала его так хорошо, она бы не заметила. Признавать собственную слабость не хотелось. Но ведь это было правдой. Он страдал веками. Пал как божество. Скитался между мирами, потеряв всё, что имело имя. И уже не помнил, что стало переломным моментом — какая боль, какое предательство, какое бессилие столкнуло его в пропасть. Прошли века. И он встретил Нанами. Она не спрашивала, достоин ли он. Она просто была рядом. Она приняла его тень, его молчание, его страх перед тем, чтобы снова поверить. И он исцелился. Не потому, что время лечит, — время не лечит, оно лишь затирает края. Он исцелился, потому что она посмотрела на него и увидела не падшего бога, не проклятие, не обузу. Она увидела того, кто заслуживает быть спасенным. Томоэ стоял в коридоре, сжимая в пальцах веер, и думал о том, что сейчас эта лисица — черная, израненная, едва живая — нуждается в том же, в чем нуждался он когда-то. И как и ему, ей нужна Нанами. Он не сказал этого вслух. Не мог. Гордость, привычка, страх — всё это сплелось в тугой узел в груди. Но он принес воду. И момотан. И, уходя, оставил дверь приоткрытой — так, чтобы видеть, всё ли в порядке. Нанами улыбнулась краем губ, заметив это. И принялась за дело. ... В дальней комнате черная лиса не двигалась. Но ее дыхание — слабое, почти невесомое — все еще было. И где-то в глубине, там, куда не проникал свет, старые боги, забытые боги, боги, чьи имена стерло время, открыли глаза. Потому что прошлое не спрашивает разрешения. Оно просто приходит.