Изнанка долга

Никому не было известно, сколько так просидели Томоэ и Ямихикари. Может быть, час. Может быть, все пять, пока луна медленно плыла по небу, переливаясь сквозь бумажные стены тусклым серебром. Но это была первая ночь за пятьсот лет, в которой лисе дышались легко и спокойно. Не потому, что всё решилось — ничего ещё не решилось. А потому, что какая-то часть её истории, та самая, что душила её по ночам, наконец вышла наружу, и от этого стало легче. Томоэ не выпытывал из неё информацию. Он не задавал вопросов, не требовал доказательств, не пытался оправдаться за то, в чём не был виноват. Он просто ждал. И в этом молчаливом ожидании было что-то такое, от чего Ями впервые позволила себе признаться: этот человек — не Дзюбэй. У них одно лицо, одна кровь, одно проклятие на двоих. Но он — не тот, кто ранил ее.Не тот, кто смотрел, как она истекает кровью в клетке. Не тот, кто сказал «ты была полезна». Она не произнесла этого вслух. Но внутри себя — признала. Чай давно остыл, и Томоэ молча собрал глиняные чашечки, поставил их на поднос и вышел из комнаты. Не попрощался. Не пожелал спокойной ночи. Просто ушёл, оставив после себя тишину и лёгкий запах зелёного чая. Ямихикари ещё долго сидела на футоне, обхватив колени руками, и осмысливала эту ночь. Она не дала ответов — ни о камне, ни о проклятии, ни о том, как жить дальше. Но стало легче. Впервые за много лет — легче. А Томоэ, вернувшись в свои покои, долго смотрел в потолок, перебирая в голове обрывки разговора. Он выяснил для себя главное: ему необходимо отправиться в фамильный храм, где когда-то его род служил и где, возможно, ещё хранятся ответы. Не ради этой лисицы — хотя и ради неё тоже. А ради себя. Ради своего будущего. Ради Нанами, которая смотрит на него с такой верой, что иногда становится больно. ... Утро наступило сразу же за ночью, как будто время сжалось, не желая давать передышки. Казалось, ничто не могло омрачить это утро для Нанами. Она проснулась с первыми лучами солнца, и на душе у неё было удивительно спокойно — может быть, потому, что ночь прошла без криков, без слёз, без кошмаров. Она принялась за завтрак с таким усердием, будто готовилась к празднику: рис, мисо, жареная рыба, овощи на пару и, конечно, тофу — особенный, с добавлением кунжутного масла, как любила Ями. Ями, это именно так, как теперь называла Нанами лисицу, это было ласково, немного по детски, но никто не возражал. Она зашла к каждому из домочадцев и с удивлением обнаружила, что ни один из них не спал. Томоэ сидел на своём футоне, прислонившись спиной к стене, с распущенными белыми волосами, которые в утреннем свете казались почти прозрачными. Он смотрел в окно, и в его глазах было то выражение, которое Нанами видела всего несколько раз за всю их совместную жизнь — выражение человека, который принял решение, идущее вразрез со всем, что он считал правильным. Ямихикари уже сидела за столом, прямая, как стрела, с рыжим хвостом, аккуратно уложенным на коленях Она не спала — она вообще почти не спала по ночам, — но выглядела лучше, чем вчера. Может быть, потому, что впервые за долгое время позволила себе выговориться. А может быть, потому, что просто привыкала. Завтракали молча. Это была не та тяжёлая, свинцовая тишина первых дней, а скорее тишина утреннего леса, когда все звуки приглушены и кажется, что мир затаил дыхание. Но под конец, когда тарелки опустели, а чай был допит до дна, Томоэ наконец заговорил. — Нанами, — его голос был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась та же решимость, что и во взгляде. — Я собираюсь отправиться в свой фамильный храм. Там должны быть ответы для лисицы. Нанами замерла с чашкой в руках. Она не ожидала такого заявления. Обычно все важные вопросы они решали вместе, советовались, спорили, иногда ссорились, но всегда — вместе. А теперь Томоэ говорил так, будто уже всё решил, будто её мнение было учтено, но не определяющим. — Томоэ, — осторожно начала она, ставя чашку на стол, — я не понимаю, почему так внезапно. Но это вполне логично. Если всё так, как говорит Ямихикари, начинать нужно с прошлого. — Я тоже так думаю, — кивнул Томоэ. — Поэтому думаю, что вернусь нескоро. — Что? — Нанами почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. — Но почему же? Томоэ помолчал, подбирая слова. Его белые волосы упали на лицо, и он машинально убрал их за ухо — жест, который Нанами знала наизусть, но сейчас он показался ей чужим. — Ты не до конца понимаешь, Нанами, — сказал он тихо. — Храм уже давно скрыт. Его не видно обычным глазом, и просто так туда не пробраться. И не выйти. Чтобы войти, нужно знать путь. А чтобы узнать путь — нужно обратиться к тем, кто старше меня. К более древним богам. Они лучше знают ту эпоху, о которой говорит Ямихикари. Последнюю фразу он произнёс с какой-то необычной грустью, будто что-то откликалось в нём, дёргало за ту самую невидимую нить, которую он всю жизнь старался не замечать. И теперь эта нить тянула его в прошлое, заставляя мучиться вопросами, на которые он никогда не хотел искать ответы. Нанами не могла поверить. Ей казалось, что она знает о Томоэ всё — его привычки, его слабости, его странную манеру прикрываться веером, когда он нервничает. Но теперь она была неуверенна. Может ли она вообще называть его мужем, если в его прошлом есть такие тайны, о которых она не догадывалась? Если он уходит туда, куда она не может пойти с ним? Она не ответила. Только кивнула, сжав губы, чтобы не выдать дрожь. Ямихикари всё это время сидела рядом, не перебивая. Её мало интересовали их любовные страсти — она прожила слишком долго, чтобы сентиментальничать. Но речь шла о разгадках прошлого. О её настоящем и будущем. Поэтому она слушала внимательно, впитывая каждое слово, и молчала. ... После обеда Томоэ собрал вещи. Немного — смену одежды, несколько свитков, маленькую шкатулку с гербом семьи, и старый веер, который передавался в его роду из поколения в поколение. Он стоял у порога, глядя на Нанами, и в его глазах была такая тоска, что у неё сжалось сердце. Он поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо, как делал всегда перед расставанием, — и шагнул в синее пламя, которое вспыхнуло вокруг него вместе с клубами туманной дымки. Секунда — и его не стало. Только лёгкий запах озона и пепла напоминал о том, что он только что был здесь. Было тяжело расставаться, не зная точной даты возвращения. Тяжело было и ей, и ему, хотя он уже не мог этого показать. Никому не хотелось уходить, но каждый понимал — так нужно. ... День потянулся медленно и однотипно. Нанами занималась делами по храму, перебирала старые записи, поливала цветы, но всё валилось из рук. Ямихикари сидела в своей комнате, глядя в стену, и, кажется, даже не моргала. К вечеру, когда солнце начало садиться и небо окрасилось в нежный розовый оттенок, а облака стали медово-белыми, как взбитые сливки, Нанами наконец решилась. Она зашла в комнату к лисице и остановилась на пороге, подбирая слова. — Послушай, — начала она мягко, стараясь не обидеть. — Не хотелось бы тебя задеть, но… ты не хотела бы принять ванну? Не подумай ничего такого. Просто твоя одежда ужасно выглядит. И тебе бы самой стало легче после ванны. Ты сможешь отдохнуть, расслабиться, смыть с себя эту… грязь. Не только телесную. Лисица, сидевшая на футоне, отмерла. Она подняла на Нанами свои золотые глаза — усталые, но живые, — и после недолгого молчания ответила: — Пожалуй, ты права. Но, к сожалению, я никогда не принимала ванну. Мне это в новинку. — Как это? — искренне удивилась Нанами. — Неужели совсем никогда? — Нет, — Ямихикари покачала головой, и её короткие рыжие волосы мягко качнулись в такт движению. — В лесу у нас был родник. Холодный, быстрый, с водой, которая пахла камнями и мхом. Мы мылись там — всей семьёй. А после, когда я стала служить Инари, у богини было несколько священных источников. В них купались и резвились все лисы, смывая с себя человеческий запах и накопленную скверну. Но это была ритуальная чистота, не телесная. Она замолчала, и в её голосе появились нотки, которых Нанами раньше не слышала. Что-то отстранённое, как будто Ями рассказывала не о себе, а о ком-то другом. — А после… — продолжила она, и голос её сел до шёпота. — После мне было не до ванны. Цепи, клетка, грязь — это стало частью меня. Я перестала чувствовать разницу. Нанами почувствовала, как к горлу подступает ком. Она хотела сказать что-то ободряющее, но слова застряли где-то в груди. — Прости, что пришлось вспомнить, — сказала она вместо этого. — Но я уверена, что тебе станет намного легче. Я наберу тебе горячей воды. — Нет! Постой! — воскликнула кицунэ, и в её голосе прозвучало столько ужаса, сколько не было даже в ту ночь, когда она впервые увидела лицо Томоэ. — Горячей воды достойны только боги. Тепло ослабляет разум. Пока ты расслаблен, ты жертва. Я усвоила это много лет назад. Мне нельзя быть такой. Я приму только холодную воду! Нанами посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В золотых глазах Ямихикари не было страха — была лишь железная, выкованная веками привычка. Привычка не доверять теплу, потому что тепло согревало цепи, но не разрывало их. — Хорошо, — мягко сказала Нанами. — Холодная вода, как ты хочешь. Но ты позволишь мне помочь тебе? Я не буду смотреть, если ты стесняешься. Просто покажу, где что лежит, и оставлю тебя. Ямихикари колебалась. Её хвост, единственный, прижался к полу — признак напряжения. — Почему ты это делаешь? — спросила она тихо. — Я тебе никто. Прошлое, которое пришло в твой дом. Я не просила о помощи. — А я не спрашивала, просишь ли ты, — ответила Нанами. — Ты здесь. Ты страдаешь. Я могу сделать твою боль чуть меньше — значит, я это сделаю. Без условий. Ями долго молчала. Потом медленно поднялась с футона и кивнула. Они прошли в купальню — маленькую комнату с деревянным полом и глубокой бадьёй, в которую Нанами налила ледяной воды из колодца. Ями смотрела на гладкую поверхность, на своё отражение, искажённое рябью, и не двигалась. — Извини, — сказала Нанами, — я, пожалуй, оставлю тебя. Полотенца вон там. Если что-то понадобится — кричи. Она уже взялась за дверь, когда голос Ями остановил её. — Нанами. — Да? — В лесу, где я родилась, было три белых цветка. Они росли на могилах моей матери, отца и сестры. Я думала, они умерли вместе с лесом. Но вчера я поняла — они живы. Пока я жива. Нанами обернулась. Ями стояла у бадьи, глядя в воду, и в её позе было что-то непривычное — не застывшая статуя боли, а живой человек, который собирался сделать что-то важное. — Они во мне, — тихо сказала Ями. — Цветы. Я только сейчас поняла, что они — это я. Она замолчала, она не понимала, что ей нужно ответить и все же выдавила из себя: — Пока ты помнишь, каждый из них рядом. Нанами кивнула и вышла, оставив дверь чуть приоткрытой. За дверью раздался плеск воды — осторожный, неуверенный. А потом тишина. И в этой тишине — первый за многие годы звук, похожий на облегчение. Ями мылась холодной водой, как в лесу тысячу лет назад. Смывала с себя не грязь — память. И, возможно, впервые за много лет она чувствовала себя не зверем в клетке, а существом, достойным чистоты. Даже без горячей воды. Даже без магии. Просто потому, что кто-то сказал: «Ты здесь. Я могу сделать твою боль чуть меньше — значит, я это сделаю». Нанами стояла у двери, слушая тихие всплески, и молилась плача — не Инари, не другим богам, а просто так, в пустоту, чтобы Томоэ вернулся. Чтобы Ями нашла покой. Чтобы все они наконец смогли просто жить. Луна поднималась над храмом, и в её холодном свете две женщины — богиня и лиса — были сейчас ближе, чем когда-либо. Не служением. Не долгом. Просто — человеческой болью, которая не знает границ.