Ритуальная исповедь

      Мне снились кошмары. Вопреки счастью, обрушившемуся на меня минувшим вечером, мне снились кошмары — о кредитах, которые на меня могут оформить ушлые мошенники, о предательстве друзей, о конце света, зиме и медленной мучительной смерти в холоде и без необходимых лекарств. Дважды за ночь я просыпалась с болезненным сердцебиением: как раскаленный шар, сердце билось во мне, колотило, ломилось наружу, выдавливая судорожные вдохи, точно я разучилась дышать. Я инстинктивно, как тянущийся за защитой раненый зверь, потянулась мыслью к тебе и написала — пускай я и считала, что мы продолжаем ритуал, и что продолжать его обязательно. Я не помню содержание тех сообщений, только помню как через пару минут удалила их, посчитав несущественными. И заснула, в следующий раз открыв глаза в восемь утра.       Ты написала первая. «Доброе утро, родная», — так звучало твое сообщение, от вида которого на душе стало неожиданно тепло. Помедлив секунду, я ответила: «Доброе утро, пташка». Ты сказала, что перечитывала мои последние слова тысячу раз, ведь они поддерживали тебя. И душа согрелась пуща прежнего. Сонными глазами с веками, которые липли к друг другу, словно я плакала во сне, и слезы застыли, я смотрела в экран телефона и шептала эти слова. Слова о словах, которые тебя поддерживали: те, прощальные, после начала ритуала. Я не верила, что это ты. Что ты настоящая, что ты в порядке, что ты любишь меня — ты казалась продолжением сна, очень сладким и успокаивающим после ужасов. Затем я пересказала тебе сны. А потом мы поделились с друг другом планами на день, и я пошла есть. Я ела с завидным аппетитом, и после завтрака несколько раз слышала урчание желудка, который не планировал насыщаться.       Мы много говорили — и это, кажется, главное и единственное, что я могу сказать об этом сумбурном дне. Мы говорили, и говорили явно больше, нежели собирались. Даже когда решили особо не писать друг другу, все равно писали. Я писала тебе и звонила. Как будто ты стала моим наркотиком, наркотиком, о пристрастии к которому я и не знала: так привыкла к тебе, так хорошо узнала, что прожить без тебя трое суток стало пыткой, а твое возвращение превратило меня в вечно жаждущее и голодное до тебя существо, и я была готова ловить каждое твое слово, смаковать каждую ноту твоего нежного смеха. Я не верила, что это ты, но это была ты, самая реальная, реальнее меня самой. Мы описывали, как переживали временный разрыв. Ты говорила честнее меня, даже с учетом, что я скинула тебе ночью записи о предыдущих днях — те, ранее написанные.       Пару раз выходила на улицу, касалась кованного ограждения на краю патио, сжимала его холодный черный металл пальцами и вскидывала лицо навстречу блещущему золотом солнцу. Нам обещали сегодня понижение температуры и легкий дождь, и судя по свежести в воздухе и влаге, которая пропитала кроссовки, он к тому времени прошел. Мне было все равно. Часть меня — кожа, лёгкие, глаза, мышцы, — наслаждались погодой, наслаждались освобождением. А другая часть, мой не спешащий выздороветь разум горел, как лоб от жара. Я все еще не могла поверить в то, что ты существуешь, что вчера ты ответила, я не могла поверить, жива ли я или умерла и вижу тебя перед смертью. Но птицы пели, холод жег ладони, значит, я, скорее всего, была жива.       Я предложила тебе снова созвониться, но ты была занята — ездила с отцом на машине, — и тогда, решив не трогать тебя, села дочитывать «Затерянную мелодию любви». Милая история получилась. Наивная и театральная, словно Рэдклифф собиралась ставить крайне эмоциональную лесбийскую постановку, и все же я могла понять, чем её творчество цепляло людей и в подростковом возрасте зацепило тебя.       Переоделась. Мамины джинсы удивительно легко на меня налезли, видимо, потому что за время нашего перерыва я успела похудеть из-за нежелания есть. Нашла худи, подаренный сестрой, купила его она на ярмарке «Знание».       Трисс подошла ко мне по краю дивана, мяукнула, словно намереваясь рассказать нечто важное, ступила маленькой лапкой на ногу. Так как она совсем кроха, однако кроха тяжелая, нажатие получилось болезненным: как будто мне между сухожилий вклинилась острога. Хуже того, острога оказалась с коготками, и глупышка Трисс, как и всегда, запуталась когтями в ткани. Это была удивительная кошка: голубоглазая и с шерстью, имитирующий поджаренный на костре зефир. Хвост и лапки подпаленные, на кремовой шерсти на спине следы от золы, а ушки рыжевато-золотые, как хорошая корочка. Она была странного телосложения из-за явной недоношенности и глуповатой, подозревала я, потому что прошлая хозяйка её нещадно колошматила. Видимо, в том числе и поэтому я испытывала к ней нежность, как к котенку — особенно, если она вставала на задние лапы и хваталась передними за плечо, как если бы требовала объятий. И вот эта удивительная кошка зацепилась за джинсы, потянула, поняла, что не может выбраться, и начала трясти, спрыгнуть с меня. Но коготь увяз глубоко, запутался, и пришлось мне вмешаться — после этого из идеальных джинс без единого шва торчала нитка.       К пятому часу я выбралась на улицу с новым рюкзаком за спиной, обняла родителей, почесала Макса между ушами и направилась к такси. В такси я слушала музыку Эпидемии, группы, которая обязательно заряжала силами до конца дня, а потом Мельницу — и попробовала отвлечься от назойливых размышлений, которые требовали быть обдуманными. Пыталась стереть с джинс белую шерсть и запах кошачьего туалета. Ты отправилась в баню, поэтому не написывала тебе — ну и ещё из-за страха показаться навязчивой. К шестому часу я оказалась в шумной, вонючей Москве, удивившись совсем исчезнувшим сугробам и островкам снега. Было тепло, тоже пели птицы, и было бы совсем хорошо, не пахни мусором. Твой рюкзак помог не чувствовать тяжесть всего, что я взяла с собой, и я с легкостью добралась до подъезда, поднялась на лифте — и оказалась в квартире.       Помещение встретило меня безмолвием и холодом. Лишь машины выли на шоссе, да слышалась музыку из комнаты сводной сестры. Жили мы странно: от того что маме требовалась помощь мужа в управлении арендными домиками, он все время проводил на даче, а его родная дочь училась в Москве, живя в записанной на меня квартире. Я всегда считала это невозможной глупостью: можно было бы подыскать ей школу за городом, в ближайшей деревне, чтобы она жила рядом с отцом, а я тем самы могла спокойно жить в квартире, принадлежащей мне, квартире, которую я не могла даже обустроить по собственному разумению, так как в ней на постоянной основе живет эта школьница. Причем, школьница, которую из-за отсутствия взрослых никто не контролирует, от чего к своим восемнадцати она, обкуренная и испробовавшая все виды алкоголя, имела большие проблемы с легкими. Но так как врачам она не доверяла, словно моя бабушка, она предпочитала просто проветривать квартиру, чтобы дышалось легче. Проветривала даже зимой. Очень долго, пока помещение не превращалось в морозильник. И в то же время она не считала глупым при царящем в квартире морозе ходить в шортах, короткой майке, похожей на лиф, и ходить босиком.       Вот и тогда меня встретил холод, а в холодильнике — бутылка вина. Лишь стоило мне добраться до комнаты, напротив, душной из-за солнца и отсутствия воздуха, да снять рюкзак, ко мне принялись скрестись в дверь: это была кошка Маруся, наша пенсионерка. Первая кошка, которую я могла бы назвать своей, хотя она пришла в семью вместе с Максом, отчимом и его дочуркой. В миске у бедняжки не нашлось воды, и я заподозрила, не забывает ли сестра поить её. Ха, даже сварить ужин я бы не смогла — кастрюля уже была занята непонятной бурдой, приготовленной сожительницей. Пришлось думать. Я заказала себе на завтра в вуз еду, что же я хотела на ужин, не знала — и предполагала вовсе остаться голодной, дабы не тратить слишком много.       К тому времени ты вернулась из бани. Я пожаловалась на невозможность прямо сейчас приготовить себе ужин, пытаясь при этом угомонить нужды желудка. Ты, словно тебе ничего этого не стоило, предложила заказать роллы. Будто роллы это дешево. Будто я заслужила роллы после всего случившегося, мной сотворенного. Но я была слишком голодна для спора. Предложила созвониться. Ты согласилась, вызвав у меня мимолетную улыбку. Я чуть не забыла, что это все правда, и ты была рядом и жаждала общения столько же, сколько и я. Для меня и это было в новинку… все, что мы проходили, все, что прошли за два года, было для меня новым и уникальным опытом. И забота, и желание накормить меня, и мое желание накормить тебя, и наше общее желание почитать друг другу вслух и посмотреть что угодно. И, признаюсь, я редко могла позволить себе такую еду. Порой я экономила на всем, ты знаешь, и весь прошлый год провела на кефире, курице, бутилированном яичном белке — в желтке много вредного для меня холестерина, — и кабачках, порой насильно запихивая в себя это однообразие, длившееся день за днем. В то время я ещё верила в свою способность похудеть, в возможность взломать генетический замок. Каждый день я тренировалась пару часов кряду, и по возможности ела один или два раза в день. И ничего не получалось, не получалось, пока я от усталости не сошла с ума и не плюнула.       Те роллы, заказанные тобой, меня порадовали, пусть и не так сильно, как сам факт нашего воссоединения — вряд ли существовало что-то, способное затмить его. Ведь ты рядом, ты заботилась обо мне, и я могла позаботиться о тебе. Снова вместе. Снова одно целое. Мы хотели посмотреть фильм, правда, ты смотрела фигурное катание и вряд ли рассчитывала, насколько оно растянется, а я думала поужинать в тишине, наедине со своими мыслями. То был отголосок одиночества, не пережитый, не принятый, требующий пожить в нас ещё немного, ибо совсем скоро ему предстояло исчезнуть. Если бы я только знала, чем все кончится…       И тогда я поняла, что весь прошедший день промчался листьями на ветру, и было не так уж и много мыслей о тебе, осознания. Будто ты была нитью в полотне хаоса, который я переживала день ото дня, будто я никогда не думала о тебе и ее о человеке, хотя это и не так. Я приходила в себя постепенно, периодически выгоняя из себя мрак, оглушающий и ослепляющий, и каждый раз, стоило нырнуть туда, кожу пощипывали мурашки и холод сковывал сердце: я снова слышала твои слова, они мелькали перед глазами, как блуждающие огни на болоте. Я думала, да я мечтала об этом, забыться в тебе без остатка — вот как надо было поступить после разлуки. Забыть свое имя, повторяя твое, вплести свою сущность в твою, сделать так, чтобы я не могла, думая о себе, не подумать о тебе. Знала я и об опасностях, таящихся в подобном слиянии, и инстинктивно, пройдя однажды его, я боялась и отшатывалась. И хотела. Жаждала.       Я жаждала любить тебя беспрекословно, не слушая доводов разума, забыв навсегда о болящих под ребрами обидах, о страхе осиротеть без тебя, превратиться в «брошенку», в которую превращалась раз за разом. Я думала, ритуал поможет в этом: осознав, сколько ты значишь для меня, я забуду о твоих жестоких словах, о своей моральной, психологической усталости, и мы объединим усилия, станем парой в том смысле, в котором парой становятся прожившие вместе долгую жизнь старые супруги. Эйфория стала сладкой ртутью, заполнившей меня изнутри, но под ней, спрятавшись, как цветы под слоем снега, пульсировало старое и не отжившее. В нём и заключалась проблема. И эйфория не могла лишить меня разума, как тревога лишала. Но на некоторое время любовь стала мной, точнее, я стала любовью. И вспомнила обрушившиеся на меня чувства, едва уха коснулся твой голос, и пусть меня сразит сам Господь Бог, но в паху от одного лишь звучания напряглась каждая жила, каждый лоскут плоти.       Когда мы снова созвонились, я предложила кое-чем заняться. Кое-чем — это мы так всегда называли секс, как бы и с намеком, и с юмором, и с неловкостью, которую за два года отношений могли бы перебороть. Ты согласилась.       Раньше мне не приходилось задумываться, сколько всего сосредоточилось в тебе. В наших созвонах, в пожеланиях доброго утра каждый день, в прозвищах, в твоем голосе — когда ты смеялась и вызывала смех у меня, когда ты убитым тоном пересказывала события с работы или злилась на Маргошу, свою кошку, за очередные безобразия. Тысячи значений и вещей сосредоточились в разных составляющих твоей личности и наших отношений. И голос обрел особую силу. Силу, которая могла поставить меня на колени и поднять, вытянуть ровно, и отправить умирать на битву. Твой взгляд, когда ты сквозь экран смотрела на меня, подперев кулаком щеку, словно спицы — сплетал и расплетал мысли, создавал из них новый узор. Твои подарки, к примеру, та желтая обувная коробка, в которой нашлись твоя фотография и расписанная твоим почерком книга — играя на клавишах моей души, вызывали и улыбку, и румянец, и слезы.       Но сперва мы поговорили, так как ты не могла просто взять, выгнать из комнаты младшей брата, и позвонить мне. А я для затравки прислала свое фото. Затем второе. Ты ответила тем же в двойном размере, от чего пришлось стиснуть зубы от желания. Желания, которое нарастало, нарастало — и вдруг, сорвавшись, лопнув, полетело вниз. Я ждала, но мы никак не начинали.       «Я просто хочу чтобы ты знала, что я не собираюсь терпеть, когда ты думаешь, что ты плохая, не красивая и все остальное», — написала ты.       «А я бы хотела показать тебе, что ты для меня — весь мир, — я ответила тем же — честностью, любовью. И горстью печали. Когда, подумав, помрачнела. Подумав о твоих словах, о причиненной друг другу боли и о том, имею ли я вообще право просить у тебя что либо. — Скажи, ты сомневалась, что я люблю тебя? Во время перерыва?». Это и стало моей ошибкой, так как позже она привела к твоей ошибке, ранившей мою на тот момент чувствительную душу. Душу, которая прошла преисподнюю в тоске по тебе.       «Сомневалась, что ты захочешь вернуться после того что я наговорила», — ответила ты.       «А ты сомневалась, что любишь меня? Или будешь любить после всего этого? Я попросила тебя все это устроить. Точнее, я сама устроила. И не только мне было плохо, но и тебе».       «Поверь, по сравнению с тем что я чувствовала когда ты хотела расстаться в принципе, мне больно не было. Опять же, ты дала мне возможность самой это сделать тогда когда я буду готова и как я захочу. За это спасибо тебе».       Один из недостатков переписки — что ты не слышишь интонаций и тона собеседника. Ты часто жаловалась на невозможность определить, когда я злюсь, а когда говорю ласково, когда должен звучать сарказм, а когда я серьезна. Я и сама вечно сталкивалась с этой проблемой, особенно когда заранее настраивалась на ссору или скорый удар в сердце. Я просто знала, что ты должна разозлиться. Еще вчера, просто вчера твою ярость перекрыла радость от нашей встречи. Теперь предполагалось, ярость пришла, припозднившись, и настала пора мне получить по заслугам: чтобы ты как следует излила её на меня, встряхнула, будто крысу. Ведь не одна я страдала в одиночестве, не одной мне предстояло пройти преисподнюю, и сказанные тобой слова подтвердили это. Ты вспомнила самый отвратительный мой поступок, самую ужасную вещь, которую я сотворила с тобой. Ты наградила меня отличнейшей пощечиной. И пусть я понимала, насколько она заслужена, гнев и чувство несправедливости обожгли изнутри. Будто ты ласково улыбнулась мне, обняла, а после вероломно схватила за волосы и окунула в грязь лицом. Грязью стали мои поступки, иглой, которую ты вогнала в меня — боль последних дней, та, которой мне, как я думала, сполна расплатилась за причиненное тебе. А тебе это оказалось не важно. Тебе оказалось мало.       «Я в полной мере почувствовала то, что бы чувствовала ты, если бы я бросила тебя, так что, думаю, пусть это было очень неприятно, мне тоже пошло на пользу. Справедливость должна действовать не только во благо того, кто считает справедливость великой ценностью, но и во вред ему. Я считаю справедливость важной составляющей любых отношений. И то, что мне было больно, было справедливо, и от этого я почувствовала, будто мы обе смогли отомстить мне из прошлого».       «Я не хотела тебе мстить, Саш, я хотела чтобы мне стало легче и чтобы я смогла отпустить то что было. И все же я удивлена если честно. Эта мысль меня все еще не отпускает ‐ ты несколько раз хотела расстаться и даже настаивала на этом, но тебе было плохо когда это случилось, пусть и на пару дней. Почему?», — после этих слов мне сдавило горло, но я заставила себя напечатать ответ, короткий и, как я думала, хлесткий:       «Потому что тогда это могло случиться. А теперь — случилось».       «Почему?».       «И как я должна ответить? Иногда желаемое выглядит не так, как ты ожидаешь».       «И что теперь ты думаешь о возможности расставания? А что насчет того чтобы отдыхать друг от друга пару дней?».       «Ты сейчас продолжаешь мстить, да?», — я не хотела становиться «брошенкой». Но и позволять, как я тогда думала, глумиться надо мной, тоже не хотела: надо мной глумились раньше, и я позволяла это, боясь конфликта, ведь я была слабой и никчемной партнершей, о которую так любили вытирать ноги. Но с тобой так не получалось — мне не хотелось показывать слабость, ведь твои вопросы я восприняла как удар в слабое место, как глумление надо мной, жестокой, жалкой. Мне казалось, ты не хочешь верить в мое раскаяние, в кошмар, пережитый без тебя, в пришедшее ко мне возмездие. Будто я мало прошла. Будто мало искупила вину. Будто моего желания умереть тебе оказалось мало. Будто это моя судьба — страдать, надеясь на любовь, но взамен получая холод и насмешки.       Ты сразу позвонила мне, как если бы через разделяющее нас расстояние услышала обиду в моем внутреннем голосе и слезы, которые я героически сдерживала. Это была поразительная черта твоего характера. Ты не боялась говорить вслух, когда я злилась на тебя или обижалась, словно запечатывая беспокойство и ответную обиду. Я так не умела, как бы ни старалась освоить подобный навык: когда я ощущала исходящую от тебя боль, меня как бы сковывало по рукам и ногам, и я боялась сделать хуже, а если ты злилась — робела и предварительно задавала вопросы вроде «Тебе позвонить? Тебе нужно об этом поговорить?».       Ответив, я молчала некоторое время, пока ты не принялась задавать новые вопросы — так уж ты устроена, тебе необходимо получать ответы, дабы увидеть картину целиком. В этом смысле ты куда человечнее меня, куда более эмпатичная. Я стремлюсь увидеть целиком художественную картину — масштабную историю, выведенный мазками портрет, рок-оперу, — но с людьми так не получалось, люди оказывались для меня в разы сложнее самого тяжелого математического уравнения. Затем, сорвав покров тишины, я заговорила: попыталась объяснить, стыдясь своей вспышки и продолжая реагировать на пульсацию под ребрами. Меня расстроило потерять настроение, почувствовать, как жажда останется неутолимой, как кровь отходит от разгоряченной возбуждением кожи. Будто меня лишили радости любить тебя, представлять нас. Я сама себя лишила этой возможности, неправильно поняв твои вопросы.       Потому что разум, подверженный коррозии, снова обратился к смертельным обидам из прошлого, нашел их отражения в тебе и убедил в них меня. И только спустя час, может два, слушая меня, вкрадчивым добрым голосом объясняя, что ты имела в виду на самом деле, тебе удалось изгнать это прошлое из меня: напомнить, что мы живем сейчас, и сейчас ты не злилась и не собиралась мстить. Я продолжала сдерживать слезы. Затем они прорвались сквозь веки и ресницы, обжигая глазные яблоки и щеки, прорвались, как вскипевшая от жары вода из треснувшей плотины. Я представляла твои руки, которых никогда не знала, и в фантазиях они были мягкими и заботливыми. Настоящими. Живыми. И ты обнимала меня, повторяя, что не хотела ранить и не имела в виду ничего дурного: а ведь, когда меня обвиняли, это были именно обвинения, когда сердце рвалось из-за хлесткого удара хлыста по нему, это значило, что человек говорил то, что хотел сказать. Но ты оказалась не такой. Ты выдержала мои нападки, выдержала и злобные «Нет», когда робко спрашивала, хочу ли я.       А потом я сама спросила, хочешь ли ты меня, и ты ответила положительно.