Ритуальная исповедь

      Вчерашний день кончился приятно, сильно. Подобно рыцарскому турниру, где сперва участники борются с друг другом, и напряжение между ними, стремительно сближающимися, достигает своего апогея, а после из апогея оба летят вниз со своих коней. Я провалилась в странное, сюрреалистичное подобие сна, где видела тебя, и от того твой образ поворачивался в реальность: ты просила меня все же лечь спать, а я задавала и задавала вопросы, порой ловя себя на попытках поймать твою руку, хотя, конечно, ты была не со мной. Я вслушивалась в твой голос, во все его полутона, словно слушала крайне необыкновенную гитарную композицию, вроде работ Густаво Сантаолалья, и рассматривала самую насыщенное деталями изображение радуги. Помню, когда осталась одна, недавний жар ещё не прошел, и я сделала второй заход — мучительно долгий и приятный едва ли не втрое предыдущего, однако вместо того, чтобы вымотать себя окончательно, я лишь распалилась.       Промокли простыни. В комнате, которую я не могла проветрить, боясь вторжения мух, стояла духота, и так, в этой духоте, я переписывалась с боку на бок и искала подходящее положение. Периодически я вставала, дабы наполнить стакан воды, или остановиться на прохладном балконе, или просто почувствовать ногами холодный пол. И возвращалась в постель, переворачивала и мыла подушку, заматывала ноги в одеяло и вытаскивала их, боясь запечь. Мысли путались, метаясь от прошлого к предстоящей поездке в вуз, от тебя — к случившемуся, и уже после к грезам. Я все еще поражалась, как это странно: мы не можем даже потрогать друг друга, у нас эти самые «отношения на расстоянии», о которых принято говорить со скепсисом и насмешкой, а я все равно получала от тебя все удовольствия на свете. Было что-то ещё, я даже собиралась написать тебе об этом, но вместо этого написала о том, что не сплю — и заснула.       Мне снились странные и мерзкие сны. Наверное, вызванные поздним ужином, сексом и тревожными мыслями. Но мне удалось вынырнуть из них раньше, чем меня вырвал бы оттуда настойчивый звон будильника. С на удивление ясной головой я сделала предзаказ на такси, написала всем, что встала, переоделась и пошла завтракать. На завтрак взяла остатки вчерашних роллов — в этом есть своя прелесть, думаю, меня поймёт каждый, кто когда либо заказывал себе на ужин роллы, не мог съесть их все и выбирал в качестве завтрака, холодные, уже не свежие, прямо как ты сам, всклокоченный и чуток больной спросонья. Пока заваривала кофе, боялась, что засну на семинарах, а ещё боялась, что засну в такси. И больше испугалась, когда услышала Марусю — Варя её зачем-то закрыла в родительской спальне, и я всего лишь надеюсь, это вышло случайно, и оно не происходит систематически.       На часах высветилось 8.21. Маруся гуляла по столу, поглядывая своими миндалевидными большими глазами на порцию роллов и кофе. Я думала, не будет ли дождя. Дождь от чего-то напомнил мне о бывшей, и ранее хорошее настроение мигом улетучилось: я снова упала с коня, на сей раз с пробитым осколком копья брюхом. Понимала, глупо об этом задумываться, понимала, как тебе, должно быть, всегда неприятно, когда меня от мыслей о тебе отвлекает нечто подобное. Тем более человек, который не заслужил, чтобы я вообще помнила о нём что либо. И все же я задумалась, почему видела на её профиле работу по одному фэндому, на который и меня давно тянуло. Я точно помню, что просила её посмотреть эту вещь вместе, вместе разобраться в правилах настольной ролевой игры, но она воротила носом. А как я исчезла — перестала воротить. Будто причина её нежелания что либо делать заключалась в ярме на душе, коим стала для неё я. Мне захотелось прогнать её, откуда пришла, к примеру, ложкой из кружки, или мысленно броситься на неё с мечом, пока она не бросилась на меня. Мысли об этом помогли.       И вернулись мысли о тебе — спокойные, здоровые, правильные и естественные. Ты не дождь, ты была весенним солнцем, которого в то утро не хватало москвичам. Ты была надеждой на зеленую траву под босыми ступнями, дымом от шашлыков, жарой в плюс двадцать градусов, пением цикад по ночам.       Скоро собираться в вуз. Вернее, поднять задницу со стула, убраться за собой и отправиться на пары. Всего две пары. Правда, из-за пропусков я ничего из проходимого не знала, а ещё у меня текло из носа, мне хотелось спать и была охота сразу поехать на дачу, но я сдержалась. Вместо этого стала собираться и туда, и туда — и в вуз, и за город, с кучей книг. И некоторое время сидела, думала, что бы я взяла с собой. Ты к тому времени уже проснулась, и я читала как ты рассказываешь о болячке на руке и как тебе помогает порекомендованная мазь. Я радовалась, так как всегда была рада помогать тебе. И несмотря на недавние тёмные мысли, становилось все проще и светлее… Твоей руке явно легче, моему желудку явно легче, только спать обе хотели и ленились вообще что либо делать. Охота была поскорее вернуться на дачу и читать, читать, пока сознание не заменится на страницы книг. Маруся лежала рядышком на флисовом пледе в клетку. Я отгоняла волнения о своей оторванности от студенческой жизни и неготовом реферате.       Последние недели после моего феерического падения на лёд с последующим переломом руки сказались на мне больше, нежели я надеялась, а надеялась я на «поболит, переживу». Так, со сломанной рукой, я сдавала зимнюю сессию. Не способная ни сама помыть себе голову, с трудом возвращавшая себе способность читать, мучимая болью по ночам, напуганная выходить на улицу, я словно замкнулась в собственной травме, униженная и уставшая. Даже когда в феврале сняли гипс, я все равно не понимала, что я хочу, что мне нужно, ибо не хотелось ничего. И я никуда не ездила. Я плюнула на вуз. К тому моменту начались и наши с тобой проблемы, и чем глубже мы в них зарывались, чем дальше медлили с решением проблемы, тем больше я, не знаю, угасала. Я так больше не могла. Даже попытки проснуться редко когда могли увенчаться успехом. Не говоря уж о неспособности выбраться из квартиры, сначала в февральскую стужу, затем в мартовскую морось.       В итоге я добралась до вуза, и дальше сидела в коридоре в ожидании занятий и поднятия меня на смех и стыд, ведь у нас в группе было не принято пропускать пары. Мол, если мы, взрослые высокие девушки, все работаем и все равно успеваем в вуз, то и ты должна, низкорослое нечто с вечно лохматыми волосами и в дурацкой одежде, снятой точно с бомжа. В вузовской столовке, как и раньше, был дефицит воды, но я сглупила и забыла налить себе перед выходом из дома, поэтому пришлось бегать с этажа на этаж в поисках кулера. Сомневаюсь, что во всех вузах есть собственные столовки, и вряд ли во всех вузах есть кулеры, это только больше внушало мне чувство собственной ущербности — я не ценю то, что ценили бы многие, а именно возможность не готовить для себя вечером. А еще я вспотела, пока бегала, и от меня ужасно пахло. Хотела бы себе поаплодировать. Молодец. Настоящий позор студенчества, безработная, плохо одетая, толстая и потная девка в маминых джинсах, в купленном на ярмарке дешевом худи и в маминой же куртке. И к тому же, не готовая к парам. До пар, к слову, оставалось шесть минут. Преподавательница не появлялась. Только одногруппницей села рядом, чуть менее лохматая, чем я. В чате половина группы написала об опоздании.       Когда пара все же началась, по крайней мере, по времени, и мы с одногруппницей сели за овальный — не круглый, а овальный, — стол перед проектором, и преподавательница появилась следом и даже не посмотрела на нас, я снова задумалась о тебе. О твоем голосе. О тех словах, которыми мы поделились с друг другом под покровом ночи, и о нашей короткой, но глубоко меня ранившей ссоре. Если бы я могла объяснить… но как? Как, если человеческая душа потемки, а уж моя — тем более?       Появились ещё три девушки. Кто-то с кофе (или матчей?), кто-то с рюкзаками пообъемнее моего, третья, бывшая староста, села напротив нас, словно круглый стол либо же овальный не предполагает отсутствия главенства, лидерства, так как за кругом или овалом все, должно быть, равны, однако когда появилась эта дамочка — в сущности, очень добрая и ответственная, в отличии от заменившей её на посту, — все как-то выпрямились струнками, четырьмя струнками гитары. Началась пара. Послышались голоса. Я слушала внимательно — вот и все, что я могла сделать, когда сама пришла без реферата. Я бы хотела проявить банальное уважение своим сотоварищам по студенческим страданиям. Люди периодически приходили, аудитория наполнялась. Я надеялась затеряться в толпе, стать невидимкой, уважающей и тихой невидимкой.       Разум порождал картины вчерашнего вечера, словно в голове у меня были встроенный фотоаппарат и магнитофон, и я слышала твой голос, слившийся с моим голосом, и видела твои фотографии. И снова — о нашей ссоре, о разверзшейся во мне пустоте, когда ты вновь подняла тему расставания. В животе резко запульсировало, как будто тварь, сидевшая там, пробудилась и вгрызлась острыми ядовитыми клыками в мягкие внутренности. Я почему-то подумала, что это не месячные и не утренние роллы, а та же психосоматика. И все равно я думала о тебе, представляла… представляла, как однажды вытяну к тебе руку, и наши подушечки пальцев соприкоснутся, впервые, нежно, осторожно, и нас обеих пронзит молния… и это касание показалось мне интимнее всего в мире, всего, что было между нами, интимнее твоего шепота и моих тебе обещаний. Я снова сходила с ума. И рассматривала слайды с фотографиями произведений искусства — картин, металлических украшений, резьбы по дереву.       Пары тянулись. Подкрадывался сон. Запомнилось что-то про серебро в СССР, яйца Фаберже и шапку иерихонскую. Чернота обволакивала меня, сочащаяся из раны в животе, яд, отрава, созданная общими усилиями мозга и плохого питания. Болели затылок и стертая до мяса пятка, хотя раньше не замечала как из неё ручьями выходит грубая, саднящая, присущая подобным ранам — содранной коже, — боль. Телефон быстро разряжался. Утреннее сияние, пробивавшееся в стекло и через шафранные шторы, скользнуло в пластиковый прозрачный стаканчик, в воду, и вода превратилась в бледное золото. Фотографии юристов на стенах смешили девчонок. Их смех напоминал мне визг мела по доске, или вой горностая. И хотелось тебе написать, но боялась нарушить хрупкое равновесие, которое наступило между нами. Впрочем, не меньше я желала, чтобы первая написала ты. Хотя бы спросила, в порядке ли я. Не обижаюсь ли после вчерашнего. Я не обижалась, просто грусть пощипывала сердце.       Именно тогда я и поняла как хочу на дачу, не к семье, не к людям, зато на природу, на свежий воздух, в кровать, которая, несмотря на потрепанный вид, дарила подобие защищенности.       Когда кончились пары, я вышла на улицу. Москва дышала последождевой свежестью, кусающей щеки и грудь. Но меня поразило, как внезапно легко забывалось мне в городе после деревни, словно не было ни машин, ни впитавшего горечь выхлопных газов бетона, не сотен людей со своими уникальными запахами: духами, одеколоном, потом, беконом с омлетом. Правда, продлилось блаженство пару секунд, ведь едва я покинула территорию вуза и вышла за ворота, привычная гадость проникла сквозь щит холодной свежести. Нас с одногруппницей обрызгало поливательной техникой — сначала на дороге, затем на тротуаре. Брызнула и чистая, и грязная, дождевая, полежавшая на дороге и прямо под ногами. Сначала в лицо, затем, благо, мы успели отвернуться, в спину. Так или иначе, я дождалась машины, села и, надев на голову наушники, уставилась в окно.       За стеклом проносилась Москва. Удивительный город, пусть и родной, а коли родной, то не должен удивлять. Но Москва — это сочетание не сочетаемого. Это старина времен Пушкина и более поздняя старина Есенина, Цветаевой, Маяковского и Булгакова. Но также это современнейший хайтек в лице Москва-Сити, безвкусица «лужковского» стиля с причудливыми формами и цветастостью, которые буквально окружили мой район, модернизм семидесятых в Останкинской башне. И с обеих сторон предстала крайне занимательная картина — красивые, сверкающие новостройки, словно полностью собранные из стекла, и низкие бежевые здания, похоже, из кирпича, старенькие, все похожи друг на друга и все напоминают какое-то кафе длиной в улицу.       И как эти дома, я совсем не понимала, кто я и где мое место.       В машине я думала не только о том, кто я, но и где мое место, и почему каждый божий день чувствую разрывающую меня на части двойственность. Будто я два разных человека в одном теле. Во мне и город, и деревня — я влюблена в громкую, стеклянно-металлическую и забетонированную, вечно разрастающуюся Москву, я без ума от размеренной деревенской жизни, когда слышны песни ветра в траве и пахнет настоящей рекой с зарытыми под слоями камыша и осоки берегами, когда по утрам кричит петух и к вечеру гуси. Я очарована котами, такими непокорными и ленивыми увальнями или стремительными в беге, игривыми детьми, но жизни не представляю без верного пса, что будет лаять при встрече со мной и прыгать, высовывая слюнявый язык. Я по полу, по идентичности женщина, но глубоко внутри чувствую мужское начало, грубое, твердое, как камень, и из него сходит мое желание помогать женщинам и трепетно ухаживать за женщиной, которую однажды выбрала — и все равно я счастлива быть собой, с густыми длинными волосами, спутывающимися в ком, грудью, которая болит при месячных, возможностью в летний зной носить просторную юбку. Я хочу жить настоящим и потенциальным будущим, но с радостью отдаюсь прошлому…       Я не то и не другое. Словно ничто, обретшее плоть. Бездомный андрогин, живущий на две коробки и считающий бессмысленным выбирать между кошками и собаками. В квартире пусто, и нет там для меня места, кроме моей комнаты, ибо чаще меня там живет сводная сестра, и она давно считает и кухню своей, своим туалет, даже Марусю — своей. Но и ночью обычно приходят кошмары и гонят прочь. В частном доме слишком много людей, которые видят меня столько же, сколько и сводная сестра — достаточное часто, чтобы считать меня частью интерьера, и слишком редко для принятия меня в стан семьи. Родная сестра даже начала выносить книги из моего шкафа и заменять их своим лего, ведь он мне без надобности, и крайне удивляется, когда заходит ко мне в комнату, как к себе домой, и видит меня. Здесь мама и отчим имеют надо мной полную власть, ибо я не могу никуда уехать без их ведома, мне запрещено готовить, ведь мама считает меня бездарным поваром, и от чего-то, едва они замечают меня на диване, или на собственном балконе, они злятся, словно я не лучше наглой гостьи, пользующейся их личными вещами.       В какой момент я потеряла дом? У меня была мысль, но она, к сожалению, слишком горькая и слишком похожа на правду. Ведь если ты в целой стране, самой большой на планете, являешься врагом — то ты нигде, никогда не почувствуешь себя своим. Интересно, а ты чувствовала себя дома? Что для тебя дом? И где ты сейчас — в настоящем, со мной, или некоторые твои чувства, подобно паутине, так и прилипли к прошлому, к годам студенчества, первой любви, беззаботности жизни до кризисов и войн?       Вот ещё одно проявление моей двойственности. Вечная борьба прошлого и настоящего. Я здесь, я с тобой, я в моменте, но вспоминаю и не могу отпустить Болгарию, в которую летала с семьей в подростковый период. Фанфик, написанный в соавторстве с бывшей — фанфик, которому я отдала от себя, как от писательницы, больше, нежели имела. Друзей, с которыми могла пообщаться на расстоянии школьной парты, побегать вокруг школы, подраться на палках и обсудить учителей. Даже грезы, те тоже погрязли в делах минувших, и мои собственные герои не отпустят ни старые конфликты, ни друг друга. Но я и здесь! Существую в новой реальности, испытываю новые способы любить и быть другом, нахожусь на следующем этапе жизни, когда ты больше не ребёнок, а молодой взрослый, ответственный за каждый свой шаг, и вместо портфеля с учебниками у тебя потрепанный рюкзак с парой тетрадок, собственноручно приготовленным обедом, бутылкой воды, «Тройкой», кошельком, паспортом для подтверждения, что твоему детскому личику двадцать один год. Только без вейпа и презервативов.       И я была как Москва. С одной стороны новомодная, сверкающая лоском, тянущаяся к облакам, с другой — облупленная, приземистая, однотонная, оставленная здесь безвозвратно ушедшими десятыми.       Домой я добралась по утоптанной дороге, ведущей от шлагбаума к воротам — традиция такая, выходить из такси, едва-едва не доехав. Так и людям проще разворачиваться, и мне в радость вдохнуть свежего воздуха и пройтись до дома. И пусть было мокро после дождя, и мне в спину дышали грозовые тучи, и кроссовки утопали в грязи, я все равно радовалась возможности вернуться сюда. Не к семье, хотя, может, и немного к ней, но в первую очередь, под просыпающиеся деревья, в запах садовых цветов и разноголосые пересуды птиц. Дома меня никто не встретил, но я и не расстроилась — зато смогла сразу протащить в комнату так и не съеденные блины и котлеты, а так как желудок сходил с ума от голода, ведь завтракала я почти семь часов назад, то мне удалось сразу приступить к еде. Я позвонила тебе, услышала тебя, и пусть нас прерывали, и новости у тебя были грустные — приехал заплесневелый корм для собаки и пришлось делать возврат и готовить для бедняжки кашу, — я все равно была счастлива тебя услышать. Твой голос усеял спину мурашками, как писатели присыпали песком рукописи.       Что же касалось дальнейших событий и твоего предложения, и твоего побега на второй этаж, словно ты убегала с любовником от заподозривших вас в интрижке родителей, дабы мы могли услышать друг друга, пусть я сперва думала, что лучше нам не переусердствовать, все равно оказалась довольна. Знала ли ты, знала ли я раньше до чего многогранна человеческая сексуальность? Она может быть не только телесной, порой телесность в ней не важна совсем — к примеру, мне хватало твоего шепота, твоего смеха, твоих слов, слов, будоражащих фантазию. В такие моменты, как случившееся в воскресенье после пар, я обязательно чувствовала себя любимой и нужной, как никогда. И хотела, словно от этого зависела жизнь, чтобы ты тоже почувствовала насколько нужна, ценна, любима и незаменима. Как я скучала по тебе в минувшие дни и насколько боюсь снова разбить сердце.       После я начала то, что обещала без тебя не начинать — «Последнее правило волшебника» из цикла «Меч Истины». Странные ощущения периодически накатывали, стоило положить руки на обложку первого тома последней части. Будто прошел не год с начала этой эпопеи с попытками осилить цикл в одиннадцать больших книг, а все десять, и я чудовищно устала, и держало меня желание закончить начатое и сообщить тебе. Это книги, которые ты прочитала в детстве, в бытность формирования твоей личности, и, читая их, я лучше узнавала тебя. Этому пути предстояло закончиться через восемьсот страниц, мучительных, порой интересных, порой ужасающе скучных. Знание об этом приводило в тоску. И всё-таки я села читать, вопреки непонятному порыву не начинать, вопреки какому-то полузабытому страху заканчивать что-то столь фундаментально важное для нас обеих. То же самое я испытала два года назад, заканчивая заказанные тобой «Сверкающие сердца», ведь боялась стать тебе вмиг ненужной — я закончу то, о чем ты попросила, ты получишь желаемое, и меня можно будет выкинуть из своей жизни.       Глупость, думать о подобном после секса по телефону? Верно. Но как переубедить мозг, как разорвать паттерны поведения, ему знакомые, и связи, которые он давно создал и не собирался от них отказываться? Для меня, как и для тебя, как для любого человека, когда либо сталкивавшегося с потерей, привычно бояться после даже таких пустяков, ведь это своего рода переступание порога неизвестности. А неизвестность совсем не неизвестна, она знакома нам — людям, которыми попользовались и оставили на обочине. И ты, и я, мы боялись, мы живем с установками: вот сейчас я сделаю это, или сделаю вот это, и от меня избавятся, как избавились раньше, ведь моя жизнь низка в цене, мое тело низко в цене, моя любовь низка в цене, и если даже паршивая книга, это цена, то лучше мне её не читать — вдруг ты исчезнешь?       Еще через пару часов ты предложила посмотреть вместе кино, но короткое, и я предложила продолжить тот сериал про две пары пенсионеров — теперь я вспомнила его название, «Сваты». Мы посмотрели серию «Сватов», и свет в уголке сердца мерцал и искрился, подобно огню: я представляла тебя рядом, как мы жмемся к друг другу и хмыкаем. И как всегда после «Сватов» стало грустно. Такой вот… Как бы выразиться? Российской грустью, понятной всякому, столкнувшемуся с контролем со стороны родителей, друзьями, которые тебе совсем не друзья, а ты все равно к ним от чего-то привязан, с детьми, живущими с алкоголиками, и с очередной неудачей, которую надо с честью вынести.       В общем, уже тогда я засыпала, и совсем заснула, читая книгу. Но до этого мы ещё раз созвонились — после того, как ты рассказала о своей тревоге. Несмотря на усталость и желание тихо почитать, я предпочла помочь тебе, так как знала, что в такой же ситуации ты бы тут же позвонила мне и выяснила причины нашего общего недуга. Ты волновалась из-за работы. И пока я слушала тебя, то думала, как отвлечь тебя, а когда отвлекала расспросами о твоих животных и рассказами о Боцмане, прислав тебе, к тому же, ту жуткую фотографию, где почивший йорк скалится в улыбке, и свет от вспышки желтым демоническим блеском отражается в глазах. Тебя вроде повеселил наш разговор. Из меня же он выжал последнее — и едва ты отключилась, на меня разом навалились и месячные, и тревоги с трудностями последних дней, и сонливость, вызванная ранним подъемом и скучными семинарами в ВУЗе. Возможно, поэтому, когда тьма накрыла меня, мне снились кошмары, а при коротких пробуждениях донимало невыносимое и безликое беспокойство?