Ритуальная исповедь

      Я сотый раз перечитала написанное. Словно перестала верить в свое письмо. За двадцать прошедших дней с годовщины я начала новую поэму и ещё один фанфик, сюрреалистичный, рожденный из обрывков прочитанного, написанного, придуманного, давно засевшего в голове. Мне ничего из получившегося не нравится, и будь это настоящие, бумажные рукописи, бросила бы их в огонь, а так — один клик для удаления кажется несущественным. Как несущественной кажется вся жизнь с момента рождения. Ты за это время затопила соседа — вернее, не ты, но его затопило из-за прорванной трубы в твоей квартире, из-за чего ты сильно перенервничала и испугалась. Я не смогла тебя утешить и помочь.       Мы несколько дней в ссоре, будто ритуал ничему меня не научил, хотя, может, научил слишком многому? К примеру, что я имею право кричать о своей боли, обнажать её перед тобой и получать понимание. Ты, правда, совсем не понимаешь, о чем я, не видишь очевидных знаков: что мне тоскливо постоянно, что тошнота и боль усиливаются, что на меня, как могильная плита, притопленная ливнем, давит невозможное желание заполниться и ожить. Мой танец смерти кривой, нелепый, я сама кривая и нелепая. И любовь к тебе такая же — кривая, неправильной формы? Ты ясно давала мне это понять каждый раз, когда молила о прощении и обещала исправить свои ошибки. Тебе все равно — я не должна совершать ошибок. Я не должна злиться на тебя и обижаться, тем более уж после ритуала. Но я заметила, Наташа, что ты такая же как я: ты жаждала растоптать того, кто тебя обидел, кто неправильно тебя понял. Только ты топчешь не тех, кто обижает и делает больно постоянно и с нескрываемой радостью, а меня, словно я — причина всех бед.       Перечитала от начала до конца. От дна, в которое упала, дна черной ненависти, безумия и горя, до кульминации эмоций, когда я, раньше слепая и совсем уж тупая, наконец дошла до наверняка всем известной истины. Сидела на диване, в квартире, за окном четыре градуса и облачно. В коконе апатии. Совсем нет сил ни есть, ни ходить, ни учиться, ни читать. Только писать, выплескивая мысли и эмоции, что ухудшали самочувствие, и спать. Спать хорошо. Во сне — нет ужасного, кроме кошмаров, но кошмары можно побороть, я слышала. Возвращалась обсессия. Она, как едкий яд в моем желудке, поднималась вверх, по горлу, обжигала вплоть до нейронов мозга, и, сделав свое дело, довольная опускалась во мрак. Обсессия — это навязчивые мысли. Как наши с тобой навязчивые грезы, только зловонные, клубящиеся тьмой. Я постоянно слышала шум обсессии в черепе: она стучала тысячами мечами и смеялась, ведь ничего не изменилось, мне не стало лучше, нам с тобой не стало лучше. Ты продолжала писать мне, спрашивать, почему я, сука такая, не могу просто принять твою точку зрения. Ты смеялась надо мной и злилась, как смеялась позавчера, когда звонила мне без умолку, предлагая заняться любовью, ведь я, сука, тупая сука, хотела именно этого — вместе с тобой, чтобы слышать твой голос. Вот, получай, получай — ты звонила мне и смеялась, безжалостно вгрызаясь в сокровенные ниточки моей души, как умела только ты. Кружилась голова. Хотелось плакать, биться лбом о стену. Вместо этого я скукожилась на диване в позе эмбриона или дохлого ежа, потому что яд снова подкатывал к горлу вместе со слезами. Но тебе все равно. Ты даже не спросила. Ты слышала исключительно себя — ведь я задела тебя, а значит, должна расплатиться сполна. Ты косуля с клыками покрупнее медвежьих.       Главная проблема наших отношений — они все еще на расстоянии. И ни ты, ни я не могли пока выбраться из клеток, куда нас загнали. Мы медленно гнили, не слыша друг друга, не видя друг друга, отказываясь решать конфликты здесь и сейчас. Я снова погружалась в пучины, ведь знаю насколько виновата перед тобой, всегда виновата, я пыталась объяснить то единственное, что знаю твердо, на чем стою, но ты и это сопротивление сломаешь. Ведь, пока я не видела, как больно тебе, ты тоже не видела как больно мне. Ты была готова мир стереть в порошок, лишь бы все стало по-твоему. Честно, это напоминает мне кое-кого, и ты знаешь, о ком я. Она тоже считала меня не более чем полотном, отображающим все, что на нем ни нарисуй. А я молчала, боялась тебя поранить поверх едва затянувшейся ранки. Если бы мы жили вместе, я бы не отвертелась, и, если честно, боюсь этого: ведь, когда ты злишься, когда тебе кажется, будто границы твоей личности задеты, тебе все равно на границы другого человека. Я знаю, ты бы схватила меня за руках, развернула, заставила смотреть в глаза и спрашивала бы, поняла ли я тебя. И я бы отвечала «Понимаю», только бы ты отпустила.       Затем бы ты сухо призналась мне в любви и извинилась, уж не знаю за что, если, по твоему мнению, ты невинна, и я бы приняла извинения, произнесенные со злобой, без капли настоящей любви. Ведь ты всегда так делаешь. Ты пытаешься наладить наши отношения не как партнер, а как тиран, который бьется ко мне в дверь, смеется надо мной, продолжая повторять мне о моей неправоте, или без чувств задаешь вопрос за вопросом, пока они не сольются в бесцветную массу не имеющих смысла слов, и я не попробую их понять. А иногда ты наоборот говоришь о любви со всем чувством, когда не надо — когда чудесно знаешь, нужно подождать до полного остывания, ведь мы с тобой как слитки металла в чугунных изложницах. Пока температура не опустится, продолжим дымить и пузыриться яростью.       И ведь ты права — пустяковая ссора. Я признавалась в этом день за днем, объясняя лишь причины случившегося в моменте, когда мир почернел, и я разозлилась и накричала. Тогда почему мы с ней ещё разбираемся? Почему ты готова меня сломать, разорвать, а затем уродлив сшить заново, если ничего не случилось? Чем же я задела тебя? Своими объяснениями? Теми чувствами, которые человек, не контролируя, может распалить и во все стороны бросить, как Огненную Цепь? Почему ты сухо согласилась «Мир» и исчезла из сети, будто потеряла ко мне интерес?       А потом вернулась. На часах замерла цифра шестнадцать. Ты написала как скучаешь и волнуюсь. Меня твои слова горько рассмешили, так как обычно за этим следует попытка помириться — и новая порция агрессии в мою сторону. Я усвоила этот урок столь давно, что научилась инстинктивно отстраняться от твоих примирений, вне зависимости от их значительности и правдивости. Я признавала, также часто ты пытаешься наладить со мной отношения ответственно и честно, может, даже позволяя себе ласку, хотя по твоему мнению, ласки я не заслуживаю. По моему мнению, когда ты злишь меня и царапаешь сердце, ты тоже не заслуживаешь моей ласки, и я тебя встречаю холодом и безразличием.       «Ты бы хотела посмотреть сегодня что нибудь?», — спросила ты, и мне представилось как ты неловко чешешь затылок.       «Честно, нет», — отчеканила слова пальцами. Будто я должна хотеть «что-нибудь» посмотреть с человеком, который меня в грош не ставит. Которому плевать, что возможно совершать ошибки, которому на самом деле плевать, а раскаиваюсь ли я, ведь ты — ты человек, которому необходимо поставить меня на место, как зазнавшегося питомца. В обычное время ты убиваешь мою воинственность, расслабляешь напряженные струны души. А порой, наоборот, натягиваешь их сильнее, разжигаешь ослепительный гнев, и смотришь, как пламя меня изнутри пожирает. Я — ходячая ярость. Во мне никогда не случится гармонии. Мне нужно все раскулачивать, бить, разрывать на куски, и только потом я стану спокойной. И, вырывая из себя это зло сегодня, я много писала и перечитывала написанное, надеясь ощутить облегчение.       Что же с нами не так? Или что со мной не так? Хотя об этом я всегда знала и ты, читатель, прочитав до конца, понял и убедился в своей правоте. Я жалкий, оплывший кусок свиного сала. Во мне миазмами расцветает ненависть: ненависть к себе, к окружающим, к жизни, и сколько бы я ни боролась, сколько бы ни искала пути назад, к свету, это все бессмысленно. Она душит меня, прожигает изнутри. Оно уже спалило подсознание, этакое русское поле экспериментов Егора, где покончить с собой — уничтожить весь мир, и где проще быть незнакомцем, отстраненным наблюдателем в эпицентре катастрофы.       Наверное, думала я уже поздним вечером, после очередного раунда выяснения отношений, у нас ничего не получится. Наверное, мне было бы хоть как-то станцевать танец со смертью — и проиграть, нарочно сломать себе ногу, дабы прыгнуть в утробу черноты. Там ведь спокойнее, попроще, даже дышится слаще: там нет тех, кто ждет от меня послушания, кто ожидает, что я буду нормальной, там не нужно выворачивать наизнанку душу. Ты был — и тебя больше нет. Вот и конец песни.