Ритуальная исповедь

      Наступило восьмое апреля — вторая наша с тобой годовщина. И столько всего изменилось, родная, что я порою терялась во времени. Как лунная сеть, ниспадающая на плечи земли. Как животных седеющий мех. Как полдень, что наступит и завтра, как наступил в дату твоего появления на свет. Все это — детали мозаики, и эти детали во мне перепутались. Их сравнить бы с рисунком, вытатуированным в коже: на спине в виде сплетенных с друг другом драконов, полынью на тонком запястье. Они с тобой, они часть тебя, как время часть бытия. Но ты о них порой забываешь, а проводя по ним линии — теряешься, словно в лабиринте. И восьмого апреля, в среду, я не понимала какой день наступил, не могла осознать. Прошло два года с тех пор, как я побывала в Сочи, увидела море, почувствовала босыми ногами гальку с песком, два года с тех пор, как я написала для тебя ту самую колыбельную, а ты сказала, что любишь меня.       Меня, плывущую на поверхности сна, ненадолго поднят звон, с которым пришло твое сообщение: ты пожелала мне доброе утро и поздравила, я ответила тебе тем же. При этом в сознании не было ни радости, ни понимания. Только то написанное во сне, вычерченное чернилами на бумаге: «Единственный господин, которому я могу подчиняться, это мой разум». Странный сон — я оказалась на паре по философии и мою группу просили написать какие-нибудь умные мысли. Я написала эту мысль, хотя она и очевидная, и не моя, а взятая из книги, но такая точная, что я приняла и придерживалась её. И глядя на твое сообщение, я чувствовала гнетущее меня чувство одиночество, ведь разум оказался не только единственным, кому я хотела бы посвятить свою верность, как своему владыке, но и последним, что осталось во мне от меня, да и тот, разум, потихоньку умирал от кошмаров и волнений, и даже покой, который ты дарила мне, не спасал.       Я хотела написать о своей любви к тебе. О желании безраздельно и навеки принадлежать тебе. Писать тебе стихи и поэмы, петь для тебя, взамен попросив об одном — чтобы ты дышала для меня и говорила, ведь твой голос заглушал звенящую пустоту и саднящую боль. Я хотела найти слова, однако их не существовало ни в одном человеческом языке: такие слова, которые рождаются в сознании, беззвучные, осязаемые, значащие все, что ты в них вкладываешь. Порой я пыталась услышать их, выудить наружу и перенести на бумагу, но получался бессмысленный набор букв, и тогда я поняла, что они состоят вовсе не из букв, что буквы — это нечто им противоположное. А если это так, их никогда не получится перенести в материальный мир, не получится выговорить их. Вот, к примеру, «любовь». Выражает ли оно чувство, которое обуревает человека, когда его тянет к другому человеку, когда он без раздумий отдаст за него жизнь, и при этом ради него желает сохранить в себе самое лучшее, самое прекрасное, сохранить самого себя? По началу, может. А чем дальше вы заходите в этом чувстве, тем больше появляется смыслов, и они уже не влезают в шесть букв слова «любовь».       Символы, значения… только ими, и то не до конца, объяснить свои чувства.       Даря тебе нежно розовые (как весна, как любовь, как рассвет и воскрешение, как та сакура, с которой я тебя сравнила) гортензии (на языке цветов они символизируют надежду и искренность, а ещё — примирение, точно как наше примирение с друг другом и собственными демонами). С этими гортензиями идут эвкалипт (вечная жизнь, рифмующаяся с вечной любовью) и сухоцветы (а от того, что они сухие, они хранятся дольше, соответсвенно, и будут дольше радовать глаз).       Даря тебе слова (вроде и бессмысленные, но самые осмысленные из всех когда либо мной написанных), слова, которые я осторожно выписывала на пустых местах книжных страниц, которые я печатала на экране телефона, хоть в столбик стихотворения, хоть в бесконечную череду прозы. Слова, которые с момента, когда я полюбила книги, впервые написала собственное произведение, с момента, когда из способа выразить мысль они стали языком, выражающим сложные глубинные чувства, превратились для меня в своего рода танец со смертью. Как в «Мече Истины». Ричард Рал ведь танцует со смертью не только когда выпускает свою магию, искусно убивая врагов — автор множество раз подчёркивал, как после подчеркивала и ты, что он танцевал и когда вырезал из дерева, и когда вырезал из мрамора, ведь что бы он ни делал, он выплескивал в мир свою страсть. Убивая врагов, тех, что играли против жизни, он защищал жизнь. Ваяя мраморную статую, он вдыхал в неё ту жизнь, которой, по его мнению, достоин каждый ценящий её. Словом, если искусство — это танец со смертью, то я, вне всякого сомнения, почти десять лет танцую с ней, и тот танец, который я создаю для тебя, самый великолепный, пик моего творчества.       Удивительно, ведь это все сделала ты. Ты познакомила меня с «Мечом Истины», подарив возможность осмыслить живущее во мне. Ты пела для меня и вдохновляла петь вместе с тобой, вызывая восхищение, ассоциации, страсть. Благодаря тебе я узнала, что голос способен возбудить похлеще самого секса, а взгляд подарить силы бороться, когда бороться невозможно. Благодаря тебе я впервые осмыслила собственную синестезию, вызывающую эти самые ассоциации и реакцию на них — к примеру, запах бананов, когда я слышу твое желтое и радостное, как солнце, имя.       Спасибо тебе, Наташа.       Я написала тебе свое признание, неловкое, исполненное серой печали, вовсе не такое, как я хотела. Ты написала свое — честное, ласковое, создавая из слов обжигающую вязь, паутину, в которой приятно запутаться. И я снова подумала, водя пальцами по словам, что есть в мире нечто ещё, есть танец со смертью. Когда мы любим друг друга, то танцуем, и когда поем, и когда готовим, и когда пишем, всегда танцуем. Возможно, пронеслось в голове, каждый человек на свете — танцует со смертью. Если творчество и искусство он и есть, теперь я видела его элементы, его движения в произведениях совсем далеких друг от друга. Я видела составляющие танца в твоих произведениях, в своих, даже в самых ранних. Видела их повсюду, как жилы сердца, которые, как ты выразилась в своем сообщении, протянутые тобой ко мне. Словно ты, и никто до тебя, сумела соединить части меня в одного человека, выковать и доковать, и за счет этого я обрела зрение.       До корней души меня поразило открывшееся знание, и я заплакала, выдохнула весь воздух из легких, и возжелала и тебе показать увиденное. «Одиссея» и «Илиада» — это танец со смертью. «Мона Лиза» — это танец со смертью. Эйфелева башня — танец. Черт возьми, «Смешарики», «Властелин колец», книги Робин Хобб, каждая великолепная постройка в «Майнкрафт», рисунки моей подруги или рисунки моей сестры, игра на гитаре моей двоюродной старшей сестры, ремонт, устроенный отчимом, цирковое фехтование, наше с тобой недолгое увлечение раскрашиванием книжных срезов, наш с тобой перевод «Игры в ракушки», «Джон Уик», «Лето в пионерском галстуке», «Академия вампиров», «Преступление и наказание», песни «Короля и Шута», «Абсолютная резня» от Марвел, «Убить Билла», каждая кампания в «Подземельях и драконах», отлично приготовленный с утра кофе, все, вне зависимости от качества, от «Персов» Эсхила до средненькой «Затерянной мелодии любви», есть танец со смертью. Попытка создать, созидать. С нею плясали такие люди, как Гильермо Дель Торо, Хидео Миядзаки, Стивен Кинг, Александр Пушкин. Все мы плясали и пляшем, образуя бесконечную ритуальную пляску во имя жизни.       Пока я ждала тебя, потихоньку читая, ты прислала фотографии — свое красивое лицо. Я смотрела, любовалась. И в чертах твоего круглого мягкого лица видела искусство. Мечта оказаться рядом и поцеловать твои щеки, твои губы, твой нос казалась необъятной для моего приземистого тела. И снова, как два года назад, поклялась себе — теперь серьезно, — что не позволю сделать тебе больно. Не позволю самой себе сломать тебя. Я обещала и тебе, и самой себе, беречь тебя, любить тебя, умереть за тебя, танцуя танец смерти, создавая для тебя искусство. Я хотела бы создать искусство из обломков прошлого, плававшего за бортом нашего корабля: прошлый мы, обратившись к языческим своим корням, сожгли, а останки бросили в воду. В этом и состояла суть ритуала, само слово «ритуал» явилось ко мне из колыхавшихся в беспокойстве волн сознания, когда поиски решения нашей проблемы зашли в тупик, но я продолжала искать, копать, нырять. И эти обломки, они хранили в себе старые обиды и старые, отжившие себя слова и моменты. Я бы хотела создать из них нечто прекрасное.       Когда ты призналась мне в любви, я находилась в Сочи, и лежала на белых простынях, от которых пахло утренней стиркой. На полу у меня стояла бутылочка с томатным соком — твоим злейшим врагом, — в телефоне я смотрела видео про выживание в лесу, потому что лес всегда меня успокаивал. Когда ты написала, я побежала, побежала в туалет, и там, соскользнув со стены на твердый пол, кажется, он был зеленый с узором, приложила к уху экран — и оттуда полился твой голос. Это был наш первый созвон. Раньше мы стеснялись. Это мгновение я бы хотела сделать основной произведения, а потом наполнять его все новыми и новыми днями, подробностями, откровениями, пока конструкция не приобрела нужные мне очертания.       Но все, что я могла, все, что в силах тебе подарить на наш праздник — это просмотр фильма и множество признаний в любви, словно ты слышишь их в первый раз. Это расстраивало. Ведь ты достойна чего-то существенного, солидного, настоящего, материального… Однако затем, в шесть часов вечера, ты получила и вещественное доказательство моей любви. Цветы. Когда ты прислала их фотографию, они показались мне похожими на тебя. Все в букете было на месте, и темное, и светлое, и вместе цветы создавали свое собственное лицо, прекрасное, дышащее жизнью… Я представила касание твоих рук к ним и воздух, который ты вдыхаешь, прислоняясь к лепесткам милым носом.       А потом или все раньше - восьмого апреля время всегда идет неправильно, замечала? - ты написала как хочешь со мной детей. Я ответила, что тоже очень этого хочу. При этом мне стало страшно, словно это было не гипотетическим развитием событием, а готовым свершиться фактом.