Позволь тебя уничтожить

Фриск любила свою семью. Правда. Искренне. Она любила маму, папу, Азриэля, Чару, но иногда они были слишком... слишком. Она не знала, как описать это чувство, но каждый раз, когда родители начинали говорить о, Господи помилуй, будущем Фриск, она ощущала себя маленькой девочкой, получившей двойку и разбившей любимую мамину вазу – не потому что её ругали, а как раз наоборот. Потому что с ней обращались как с бедным, ошибившемся ребенком, о котором нужно позаботиться, которому нужно объяснить, где он ошибся. Фриск уже не семь и даже не девять, она сама способна принимать решения, она взрослый, совершеннолетний, черт возьми, человек! Но для мамы она навсегда останется ее силой маленькой дочуркой, которую нужно нежно подтолкнуть в нужном направлении, и это было одновременно и очень трогательно, и очень... Фриск не могла подобрать слово. Нет, она знала, что родители ее любили. Это было настолько очевидно, насколько в целом может быть. Но они постоянно боялись ошибиться – и это тоже отчаянно бросалось в глаза. В детстве Фриск всегда хвасталась, что ни мама, ни папа на нее никогда не кричат и не лазают в личный дневник, и не ругают за оценки, и не отнимают телефон, и уже точно не бьют. Сейчас Фриск понимала, насколько же ее родители... боялись. Казалось, для них родительство было подобно ходьбе по канату, в которой любая ошибка однозначно приводила к детской травме и разрушении доверия на веки вечные. Нет, Фриск, безусловно, уважала их. Они старались дать детям всю любовь, что могли, они всегда вставали на их сторону, они явно их очень любили и любят до сих пор, но... Было в их паническом страха перед ошибками и нечто странное, неестественное. Как будто они считали своих детей бомбами, которые взрываются от одного неосторожного прикосновения, но в их случае взрывом было бы звание плохих родителей. И Фриск даже не могла винить их за этот страх, потому что, стоит только поставить себя на их место, становились очевидны его причины. Вы, молодая учительница, миссис Ториэль Дриммур, и вы, начинающий бизнесмен, мистер Азгор Дриммур, согласны ли взять на себя ответственность за это неродное для вас существо? Готовы ли вы воспитывать ваших дочерей так же, как воспитываете родного сына, зная о всех рисках в случае, если вы провалилась? Можете ли вы дать этим детям всю необходимую для здорового взросления любовь, не подведёте ли вы этих несчастных беззащитных созданий, доверенных вам? Угх. Фриск уже чувствует, как на плечи опускается десятитонный груз ответственности. Она знала, что родители ее любят. Больше того - она знала, что они очень, очень стараются, просто... ...просто, чем больше они старались, тем сильнее над Фриск нависало черной тенью звание самой ужасной дочери на свете. Она не могла отделаться от мысли, что подводит родню, пусть и понимала, насколько это иррационально и совершенно неоправданно, просто... Она подняла глаза, наконец оторвав взгляд от смотрящего на нее с экрана графического планшета персонажа популярного сериала. ...просто то, кем Фриск являлась, порой пугало ее саму, заставляя думать, будто ее близкие чувствуют то же самое.

***

Вообще-то Фриск была не из тех, кто после любой неудачи бросается на шею к мамочке. По ее собственному скромному мнению, сепарация проходила успешно и в здоровом темпе - не то чтобы Фриск это волновало, нет, почему это вообще должно ее волновать? - хотя порой она не могла ничего поделать с этим давящим, душащим чувством одиночества, несмотря на всю ее общительность, какой-то ностальгической тоски по времени, когда все было проще, а единственной проблемой было то, что Азриэль рассказал маме о полученной Фриск шестерке за тест по естествознанию. Естествознание. А кто в их параллели был лучшим по естествознанию и математике? Правильно, Гастер. В последнее время мысли постоянно возвращались к нему - Фриск ничего не могла с собой поделать, хотя и чувствовала себя паршиво из-за этого. Она понимала, что таковы жертвы, на которые приходится идти ради ее грандиозного плана, но, видят Звезды, она не была морально готова к такому перманентному присутствию в ее жизни этого чужеродного, раздражающего существа. Казалось, само его присутствие в ее жизни отравляло даже воспоминания о детстве, окрашивая их не в привычную теплую сепию, а в характерный для фильмов ужасов из кулевых болезненно-зеленый цветокор. И его парта в их классе - последняя в правом ряду, в самом углу, отдаленная и от окна, и от двери, и от учителя - и его неряшливо оформленные домашние задания, за которые, тем не менее, ставили высокий балл, просто потому что не к чему было придраться, и эти его ужасные рыбьи глаза, за столько лет ни капли не поменявшиеся - все это вызывало у Фриск тошноту. Нет, если уж вспоминать школу, то точно не это. Что угодно, но не это - но это мертво-живое улыбающееся существо нагло вторгалось в ее воспоминания, вытесняя все остальное. Бейджик, на котором Фриск старательно выводила "Ф. Дриммур", с высунутым от усердия языком украшая надпись маленькими рисуночками, стараясь сделать буквы как можно более ровными. [бейдж с надписью "с. гастер" с маленькой буквы] ланчбокс Фриск - розовый, с цветами - который мама всегда собирала с любовью и, как сейчас поняла Фриск, с большим усердием: нарезанная соломкой морковь, всегда аккуратно порезанный сендвич, может, даже что-то сладкое - отдельным праздником были дни, когда мама давала ей с собой мармелад... [лежащий на полу в кафетерии перевернутый поднос, истекающий соком пакетик, на который кто-то наступил, размазанное по кафелю достоинство] Перемены, длящиеся, казалось, бесконечно [перемены, длящиеся, казалось, бесконечно] [лестница] лестница. л е с т н и ц а. Фриск проснулась - вернее, ее просто вышвырнуло из сна, стремительно превращавшегося в кошмар. Было темно, и только линии света изредка разрезали потолок, когда мимо проезжала машина. Фриск нащупала телефон на прикроватной тумбочке и, безжалостно отключив его от зарядки, поднесла к лицу. 3:47. Восхитительно. С другой стороны, наверное, это лучше, чем если бы ей пришлось вставать через час, верно? Фриск перевела взгляд с времени на дату. Ах да. Суббота. День X, если так можно выразиться. (Интересно, это можно считать плохой приметой?) И в то же время хорошо, что это выходной день. Фриск не представляла, что бы делала, если бы ей пришлось с утра идти на смену в кофейню, а потом ещё и на встречу к Сансаре. Экран начал гаснуть и Фриск машинально включила его снова. Ха. Уведомление из МТТчата. От Сансары. Как говорится, вспомнишь солнце, вот и лучик, да? Фриск быстро просмотрела сообщение. Время, адрес и короткое «буду рад свидеться :)», завершающее текст. Отправлено в 2:14. Он что, не спит в это время? Фриск закатила глаза и, выключив телефон, отложила его обратно на тумбочку. Не то чтобы это было необходимо. Наоборот, это было крайне глупо с ее стороны - и она это прекрасно осознавала, но, видимо, подобные идиотские импульсивные желания всегда будут управлять ее жизнью. Фриск прокрутилась перед зеркалом, осматривая, как на нее село платье. Могло быть и хуже, на самом деле. С волосами же пришлось помучиться: она уже давно не пыталась делать прически, ограничиваясь тем, что разбирала слежавшиеся за ночь волосы пальцами, поэтому даже мало-мальски приличный хвостик получился у нее далеко не с первого раза. Теперь, стоя в этом чужом платье с этой чужой прической перед зеркалом в ванной, Фриск чувствовала себя такой... маленькой. Раньше это чувство было ей незнакомо. Она всегда стремилась сделать себя больше, ярче, острее, неудобней. Она занимала пространство и время, не стесняясь этого. Ей нравилась подаренная отцом на семнадцатилетие косуха, которую она сама украсила нашивками. Ей нравились ее естественные волосы, которые одна из подруг сравнила с дискошаром. Ей нравился ее привычный макияж, неестественный, слишком яркий, больше напоминающий театральный грим. Она считала себя красивой. А эта девочка в зеркале была скорее женской версией Сансары - неискренней, сладкой и маленькой. Не то чтобы Фриск стала меньше физически - она все еще была высокой, хотя и решила сегодня не надевать обувь с каблуками, как она часто делала. Скорее, изменился сам ее контур, из угловатого и резкого превратившись в мягкий и округлый. Казалось, какой-то безумный скульптор, недовольный своей предыдущей работой, решил обтесать ее по-новому, совершенно бросив первоначальную задумку. Фриск надеялась, это сработает. Пусть ее жертва не будет напрасной. Так или иначе, докладываться об этой части своей жизни было глупо. Фриск понимала, что ее, вероятно, начнут допрашивать, что ей будет стыдно врать, что она назовет имя, что у нее будут проблемы, потому что ее родители - хорошие люди и не могут позволить своей деточке ни влезть в неприятности, ни устроить их кому-то другому. Она понимала, что, сообщая о своих намерениях, по сути добровольно подключается к чужой совести по bluetooth. Знала, но ничего не могла с собой поделать - ее просто распирало от эйфории, она должна была сказать об этом, даже не вдаваясь в подробности, даже не намекая на свой план. Она должна была поделиться радостью хоть с кем-то - а раз уж мама была ее самым частым абонентом, то, видимо, именно ей предстояло услышать о том, какая радость свалилась на ее доченьку. Фриск еще раз прокрутилась перед зеркалом - подол нелепо поднялся в воздух, превратив ее в юлу в отражении - и достала телефон. Обязательный утренний звонок - чтобы мама не волновалась - сегодня обещал быть интересным. - Мам, - сразу заговорила Фриск, наблюдая за тем, как невинное лицо девочки в отражении раскалывает улыбка, - я иду на свидание.