Нэко. Там, где пахнет тобой.

Токио, окраина. Заброшенный жилой комплекс, 2006 год. Дождь хлестал по ржавым перилам так, будто хотел добить этот умирающий дом. Внутри пахло плесенью, мокрой штукатуркой и чем-то сладковато-гнилостным — так пахнут проклятия низших уровней, когда они слишком долго гнездятся в одном месте. Годжо Сатору шагнул через провал в полу, даже не глядя под ноги. Бесконечность сама поймает, если что. — И зачем Яга-сенсей отправил сюда именно нас? — протянул он, пиная кусок бетона. — Тут ведь муха четвёртого ранга, стыдоба. Гето Сугуру шел чуть позади, внимательно сканируя темные углы. Его техника ощущала проклятие где-то на верхних этажах — слабое, едва пульсирующее, как гнилой зуб. — Потому что ты вчера разнес тренировочный полигон, — спокойно ответил Сугуру. — Это наказание. — Это был несчастный случай! — возмутился Сатору, взмахнув руками. — Кто знал, что тот манекен такой хрупкий? — Все знали. Он был деревянный. Сатору фыркнул и уже открыл рот для очередной остроты, когда Сугуру вдруг остановился и выставил руку, преграждая ему путь. — Тихо. — Что? Проклятие? — Нет. Слушай. Сатору снял очки, прищурился. Где-то наверху, за шумом дождя и воем ветра — дыхание. Быстрое, поверхностное, как у загнанного зверька, и ... человеческое. — Там кто-то живой, — сказал он уже без тени веселья. Они двинулись вверх по лестнице. Ступени скрипели, но дыхание не прерывалось — тот, кто прятался, либо не слышал их, либо уже не мог бежать. На четвёртом этаже, в углу бывшей квартиры с выбитыми окнами, они нашли её. Девочка. Совсем маленькая. Лет шесть, может, семь — тощая настолько, что ключицы торчали, как птичьи крылья. Чёрные волосы свалялись в колтуны и прилипли к грязным щекам. Она сидела, прижавшись спиной к стене и обхватив колени руками. Но самое странное — она смотрела не на них. Она смотрела в угол, где дрожало и переливалось чёрным то самое проклятие четвёртого ранга. Мерзкая, похожая на раздутого паука тварь с десятком влажных глаз. Оно пока не двигалось — то ли боялось, то ли ждало. — Она его видит, — тихо сказал Сугуру. Сатору молча кивнул. Девочка медленно перевела взгляд на них. Огромные, невозможно зелёные глаза на грязном лице горели, как два изумруда в темноте. В них не было слёз. Был только животный, выжженный до основания страх — такой, после которого уже не плачут. — Дяденьки... — голос у неё оказался хриплым, почти неживым. — А эти чёрные... они ваши? Сатору и Сугуру переглянулись. — Или вы тоже от них прячетесь? — закончила она шёпотом. Сугуру опустился на корточки. Медленно, чтобы не напугать. Его голос стал мягким, обволакивающим — таким он говорил только с ранеными товарищами и испуганными детьми. — Они не наши, — сказал он. — Но мы их прогоним, не бойся. Девочка моргнула. Посмотрела на паука, потом снова на Сугуру. — Вы... сильные? — Самые сильные, — ответил Сатору. В его голосе не было обычной бравады — только странная, почти отцовская уверенность. — Смотри. Он поднял два пальца, лениво, как будто отмахивался от назойливой мухи. — Красный. Проклятие не успело даже дернуться. Вспышка — и от паука осталось только облачко чёрного пепла, которое тут же развеял сквозняк. Девочка смотрела на пустой угол. Потом перевела взгляд на пальцы Сатору. Потом снова на угол… И выдохнула. Это был такой глубокий, надрывный выдох, будто она держала его в себе целую вечность. — Ушёл, — прошептала она. — Совсем ушёл... И только тогда, когда угроза исчезла, её начало трясти. Сатору стянул с плеч свою куртку — огромную, чёрную, с высоким воротником. Сделал шаг вперёд и, не спрашивая разрешения, закутал девочку в неё с головой. Куртка была ей как одеяло — до самого пола, рукава волочились по грязному бетону. — Эй, — позвал он. — Как тебя зовут? Молчание. — Ну, хоть что-то сказать ведь можешь? Где твои родители? Как ты сюда попала? Девочка молча смотрела на него из-под вороха чёрной ткани. — Сбежала. Из детского дома. Потом её взгляд скользнул к его шее, к воротнику водолазки, и вдруг — резкое, цепкое движение. Она вцепилась в него, обхватив руками за шею, и прижалась всем телом, дрожа, как осенний лист. Ногти — острые, грязные, неухоженные — впились ему в кожу. — Ого, — выдохнул Сатору, чуть не потеряв равновесие. — А ты цепкая. Сугуру тихо рассмеялся: — Кошка. — Чего? — Настоящая бездомная кошка. Когти острые, шипит, если трогают, но сама вцепилась и не отпускает. Я думаю, фамилию мы ей уже придумали. Сатору осторожно, непривычно неуклюже, придержал девочку одной рукой под спину. Она была невесомой — кожа да кости. — Нэко, значит, — хмыкнул он. — Ладно, Нэко. Держись крепче, мы уходим отсюда. Она не ответила. Только сильнее прижалась лицом к его плечу и зажмурилась. Когда они вышли под дождь, Сатору прикрыл её голову ладонью. Бесконечность послушно отводила капли воды, создавая невидимый купол. — Сугуру, — позвал он. — М? — Мы ведь не можем её обратно в детдом, да? Она видит проклятия. Её там либо залечат таблетками до состояния овоща, либо она сбежит снова и попадёт в лапы к чему похуже мухи. Сугуру шёл рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на сжавшуюся в комок фигурку. — Поговорим с Ягой-сенсеем. Если она может видеть проклятия с такого возраста... у неё, возможно, есть скрытая техника. Или просто аномальная чувствительность. В любом случае, оставлять её в обычном мире нельзя. Сатору кивнул. Потом опустил взгляд на чёрную макушку, прижатую к его плечу. — Слышишь, Нэко? Ты теперь с нами. И знаешь что? Тишина. — Больше ни одно проклятие к тебе не прикоснётся. Потому что я сильнейший. Из-под вороха ткани раздался тихий, почти неслышный звук. Не плач — так, судорожный вздох. Потом ещё один, и ещё. Впервые за долгое, очень долгое время девочка задышала полной грудью. В этот вечер в комнате общежития Токийского техникума магии Иэйри Сёко, зевая, оторвалась от журнала по патологической анатомии и уставилась на двух промокших идиотов, которые притащили в её комнату грязного, закутанного в куртку Годжо ребёнка. — Это что? — спросила она, приподняв бровь. — Это Нэко, — гордо объявил Сатору. — Она теперь твоя соседка. — Что, простите? Девочка высунулась из-под куртки и уставилась на Сёко огромными зелёными глазами. Взгляд был настороженный, но не враждебный — изучающий. Сёко вздохнула, отложила журнал и потянулась. — Ладно. Иди сюда, мелкая. Будешь жить со мной, пока эти два балбеса не придумают что-то получше. Есть хочешь? Девочка медленно кивнула. — Тогда сначала ванна. От тебя пахнет подвалом и страхом. А потом чай с рисом. Идёт? Зелёные глаза моргнули. Потом — ещё раз. А потом девочка неуверенно, едва заметно, кивнула. Сёко усмехнулась: — Вот и славно. Добро пожаловать в дурдом, Нэко.