Нэко. Там, где пахнет тобой.

Токийский техникум магии, декабрь. Ваэми 20 лет. Снег шёл третий день подряд. Ваэми сидела на полу в своей комнате, прислонившись спиной к стене, и смотрела в окно. За два года она выучила каждый узор на стекле, каждую трещину на подоконнике, каждый оттенок серого неба в разные часы дня. Комната стала её миром — маленьким, замкнутым, безопасным. Здесь не было ничего, что могло причинить боль. Здесь не было никого, кто мог уйти. Коробка с письмами под кроватью распухла и уже не закрывалась. Она не пересчитывала их — знала, что их слишком много. Писала реже теперь, раз в месяц, иногда реже. Слова кончались. Что ещё можно сказать человеку, который ушёл два года назад и не вернулся? «Я всё ещё здесь»? Он знал. «Я всё ещё жду»? Он не приходил. «Я всё ещё люблю тебя, Сугуру-ни»? Это ничего не меняло. Фотография на тумбочке — та самая, где они втроём смеются на балконе, — выцвела по краям. Она слишком часто брала её в руки. Слишком часто вглядывалась в лицо Сугуру, пытаясь найти там намёк, предупреждение, знак. Ничего. Только смех. Только счастье, которое оказалось таким хрупким. Сатору она видела редко. Он всё так же жил за стенкой, но их миры больше не пересекались. Иногда она слышала его шаги в коридоре — они замедлялись у её двери, замирали на несколько секунд, а потом уходили дальше. Он никогда не стучал. Она никогда не открывала. То, что было между ними, всё это казалось теперь чужой жизнью. Будто случилось не с ней, а с какой-то другой Ваэми. Той, что умела смеяться. Той, что верила в «навсегда». В дверь постучали. Она не ответила — по привычке. Но дверь открылась. Сатору вошёл без приглашения. Впервые за два года. Она подняла глаза и замерла. — Что случилось? — спросила она. Голос прозвучал хрипло — она почти не говорила в последнее время. Он не сел. Просто стоял посреди комнаты, глядя куда-то в стену за её спиной. — Сугуру, — сказал он. — Я знаю, где он. И что он собирается сделать. Ваэми медленно поднялась. Ноги затекли от долгого сидения, но она не замечала. — Что он собирается сделать? — Уничтожить всех не-магов. Завтра ночью… Будет резня. Мир покачнулся. Она схватилась за край стола. Сугуру. Её Сугуру-ни. Тот, кто учил её писать имя. Тот, кто читал ей стихи. Тот, кто нашёл её и стал семьёй. Он собирался убивать. — Ты остановишь его? — спросила она. — Да. — Как? Сатору наконец посмотрел на неё. В его глазах — пустота и что-то ещё. Что-то, похожее на прощание. — Нет, — прошептала она. — Должен быть другой способ. Вы же лучшие друзья. Вы сильнейшие. Вы всегда находили выход вместе. — Его больше нет, — голос Сатору был глухим, мёртвым. — Того Сугуру, который смеялся с нами на балконе, который нёс тебя на плечах. Который... — он осёкся. — Его больше нет, Ваэми. Она смотрела на него и видела, как он ломается. Сатору Годжо — сильнейший, непобедимый, — стоял перед ней и не мог скрыть дрожь в пальцах. — Верни его, — сказала она. Голос сорвался. — Пожалуйста, Сатору. Верни его домой. Он закрыл глаза: — Я попробую. — Ты сможешь. Ты сильнейший. И ты любишь его. Этого достаточно. Он не ответил. Просто стоял, и по его лицу невозможно было понять, о чём он думает. Потом открыл глаза, посмотрел на неё — долго, мучительно, будто запоминал каждую чёрточку. — Я вернусь, — сказал он. — Обещаю. И ушёл. Она осталась стоять посреди комнаты. За окном падал снег. Такой же, как в ночь, когда ушёл Сугуру. Такой же, как во все ночи, когда она ждала и верила. Она опустилась на пол и обхватила колени руками. Ждать. Снова ждать. Больше она ничего не умела. Три дня спустя. Ночь, 24 декабря. Она ждала на балконе. Снег падал густо, застилая мир белой пеленой. Холода она не чувствовала. Внутри всё онемело ещё в тот момент, когда он ушёл. Она знала, что сегодня что-то случится. Чувствовала — той самой чуйкой, которая когда-то помогала ей выживать в заброшенных зданиях, а потом — чувствовать настроение Сугуру раньше, чем он сам его осознавал. Сегодня воздух был другим. Тяжёлым и смертельным. Шаги. Она услышала их сквозь шум снега и ветра. Тяжёлые, неровные. Сатору никогда не ходил так — он всегда двигался легко, почти невесомо. Он появился на своём балконе. Без пальто. В одной водолазке, разорванной на плече. Белые волосы слиплись от крови — чужой или своей, непонятно. Лицо белое как снег. А глаза... глаза были пустыми. Не нужно было слов. Она видела эту пустоту раньше — в зеркале, каждый день последние два года. — Сатору... — голос прозвучал чужеродно. — Где Сугуру-ни? Он молчал. Просто стоял и смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри всё начало рушиться. — Сатору! — Его больше нет. Три слова. Три слова, и мир перестал существовать. — Что... — она сглотнула. — Что значит «больше нет»? — Я убил его. Она покачнулась. Ухватилась за перила. — Ты... что? — Я убил его, Ваэми. Своими руками. Он не оставил мне выбора. Он улыбался в конце. Сказал, что ни о чём не жалеет. — Замолчи. — ...что верил в свой путь до конца. — ЗАМОЛЧИ! Она перелезла через перегородку — как делала сотни раз в детстве, — и бросилась на него. Не обнимать. Бить. Кулаками в грудь. Раз. Другой. Третий. — ТЫ ОБЕЩАЛ! ТЫ ОБЕЩАЛ МНЕ! ТЫ СИЛЬНЕЙШИЙ! ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ВЕРНУТЬ ЕГО! ВЫ БЫЛИ ЛУЧШИМИ ДРУЗЬЯМИ! ОН ЛЮБИЛ ТЕБЯ! А ТЫ... Она била и била, а он стоял. Не двигался. Не защищался. Даже Бесконечность не включил — просто принимал каждый удар, каждое слово, каждый осколок её боли. По его щекам текли слёзы — беззвучно, неостановимо. — ТЫ ВСЁ РАЗРУШАЕШЬ! ВСЁ, К ЧЕМУ ПРИКАСАЕШЬСЯ! ТЫ УБИЛ ЕГО ЗАДОЛГО ДО СЕГОДНЯ! ТЫ УБИЛ ЕГО, КОГДА ПЕРЕСТАЛ БЫТЬ ЕГО ДРУГОМ! Она выдохлась. Кулаки опустились. Плечи дрожали. Внутри была только пустота. Выжженная земля. Она подняла глаза. Сатору стоял всё так же — неподвижно, с белым лицом, с мокрыми дорожками на щеках. — Ты был прав, — сказала она тихо. Без крика. Без эмоций. — Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. И меня ты тоже разрушил. Он вздрогнул. — Ваэми... — Нет, не надо. Я больше не могу. Я не могу быть твоей Нэко. Я не могу быть той, кто ждёт и верит. Я пуста, Сатору. Вы оба выпили меня до дна. Она смотрела на него — на человека, которого любила всю свою сознательную жизнь. На человека, ради которого отказалась от всего. На человека, который сейчас стоял перед ней, сломленный и плачущий, и не мог произнести ни слова в свою защиту. И ничего не чувствовала. — Прощай, Сатору-ни. Она перелезла обратно через перегородку и ушла с балкона, не обернувшись. В своей комнате она прислонилась спиной к закрытой балконной двери и медленно сползла на пол. Сидела так долго — минуту, десять, вечность. Потом встала. Достала из шкафа старую спортивную сумку. Кинула туда первые попавшиеся вещи. Футболку «Токийский мед», фотографию, где они втроём смеются на балконе. Кулон с серебряной кошкой… Она взяла его в руку. Изумрудные глаза блеснули в свете лампы. «Это чтобы ты не забывала, кто ты. Нэко. Наша Нэко!». Она больше не знала, кто она. Кулон остался на тумбочке. Она вышла в коридор. Тишина. Только где-то далеко гудел нагреватель. Мимо комнаты Сугуру — пустой, с аккуратно застеленным футоном. Мимо комнаты Сатору — оттуда не доносилось ни звука. Мимо лазарета, где горел свет. Сёко стояла у двери, скрестив руки. В пижаме, с сигаретой. — Куда ты? — Не знаю. Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда. Сёко смотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула: — Я поняла. Шагнула вперёд и обняла — коротко, крепко. — Только пообещай, что вернёшься. Может чуть позже, но вернёшься. Ваэми прижалась к ней, вдохнула знакомый запах сигарет и антисептика. — Спасибо, Сёко-нэ. За всё. — Иди. Но помни — ты Нэко. Наша Нэко. И никто не отнимет у тебя это. Ваэми кивнула. Развернулась и пошла к выходу. Снег на улице уже замёл все следы. Она шагнула в белую пелену и растворилась в ночи. Техникум опустел ещё на одного человека.