Нэко. Там, где пахнет тобой.

Токио. Два года спустя после ухода Сугуру Гето. Ваэми 19-20 лет. Первое письмо для Гето она написала через три месяца после того, как он ушёл. До этого просто не могла. Каждый раз, когда брала в руки кисть — ту самую, что он подарил ей когда-то, — пальцы деревенели, а в груди разливалась такая пустота, что хотелось закричать. Но кричать было бессмысленно. Его комната пустовала за стеной. Сёко стучалась раз в день, оставляла под дверью поднос с едой и уходила, не дожидаясь ответа. Сатору... Сатору она не видела. Он пытался. Первые недели приходил каждый вечер, садился под дверью и говорил — тихо, монотонно, будто сам с собой. О миссиях, о погоде, о том, что Сёко снова курит в лазарете. Она не отвечала. Просто лежала на футоне, смотрела в потолок и считала трещины. Их было семнадцать. Она знала каждую. Потом он перестал приходить. Дни слились в один бесконечный, серый поток. Она почти не выходила из комнаты. Ела то, что оставляла Сёко, — без вкуса, без аппетита, просто чтобы тело не отказало. Спала урывками, просыпаясь от каждого шороха. Иногда ей казалось, что она слышит шаги Сугуру в коридоре, его мягкий голос, его смех. Тогда она зарывалась лицом в подушку и лежала так, пока видение не рассеивалось. Сёко пыталась вытащить её. Мягко, настойчиво, как умела только она. Приносила чай и садилась на пол рядом с футоном, молчала часами. Иногда рассказывала что-то — про Нанами, про Ягу, про новые лица в Техникуме. Ваэми слушала, но не слышала. Слова проходили сквозь неё, как дождь сквозь старую листву. Сатору она видела мельком — в коридоре, на балконе, когда случайно поднимала взгляд от пола. Он изменился. Осунулся, больше не улыбался своей дурацкой улыбкой. Не шутил и не хрустел чипсами по ночам. Они стали чужими. Два человека, живущие за стенкой друг от друга, связанные общей потерей — и неспособные разделить эту боль. То, что было между ними до ухода Сугуру — прикосновения под столом, поцелуй в коридоре, её имя, прошептанное в темноте, — всё это ушло куда-то глубоко и далеко. Погребено под слоем вины, обиды и этой выматывающей, всепоглощающей пустоты. А потом она начала писать. Просто однажды села за столик, достала бумагу и вывела первую строчку: «Сугуру-ни. Сегодня шёл дождь. Я вспомнила, как мы болтали в тот вечер, когда вернулись с концерта. Я не помню слов. Помню только твой голос. Его больше нет. И тебя нет». Она не отправляла письма. Складывала в старую коробку из-под печенья и убирала под стол. Коробка наполнялась медленно, но неумолимо. Письма стали единственным, что держало её на плаву. Она писала обо всём — о погоде, о снах, о том, что футболка «Токийский мед» совсем истончилась, но она не может её выбросить. О том, что Сатору больше не выходит на балкон. О том, что Сёко стала курить вдвое больше, и это её вина — она знает. О том, что Нанами приходит раз в месяц, садится у двери и молчит. Этого достаточно. Она писала о том, что скучает. Что не понимает. Что злится. Что прощает. И снова злится. «Почему ты ушёл, Сугуру-ни? Почему оставил меня с запиской в одну строчку, будто я ничего не значила? Будто двенадцать лет — это так, мелочь, можно скомкать и выбросить. Я была твоей Нэко. Ты был моим Сугуру. А теперь я тону, и никто не может меня спасти. Почему ты бросил меня, Гето?». Встреча произошла спустя полтора года после его ухода. Она вышла из Техникума впервые за несколько месяцев — Сёко буквально вытолкала её, сунула в руки деньги и сказала: «Купи себе что-нибудь. Что угодно. Просто не возвращайся раньше вечера». Ваэми побрела в город, сама не зная куда. И услышала его имя. — ...Гето-сама сказал, что встретит нас здесь через час! Ты опять перепутала время, Мимико! — Ничего я не перепутала, Нанако! Она замерла посреди тротуара. Гето-сама. Сугуру. Две девочки — одна с короткими светлыми волосами, вторая с длинными тёмными — спорили у входа в кафе. Ваэми смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то медленно, болезненно оживает. Ноги сами понесли её к ним. Разговор вышел коротким и странным. Они знали о ней — Сугуру рассказывал. «Особенная младшая сестра». От этих слов внутри всё сжалось. — Он в порядке? — спросила она, ненавидя дрожь в голосе. — В порядке, — ответила Мимико. — У него есть цель. Он счастлив, по-своему. Счастлив. По-своему. Она должна была радоваться. Должна была быть благодарна этим девочкам за то, что они рядом с ним, когда она не может. И она была благодарна — правда. Но вместе с благодарностью внутри поднималась тёмная, липкая волна обиды. Почему они? Почему не она? Почему он ушёл, оставив её с запиской в одну строчку, а этим девочкам дарит своё время, свою защиту, себя? Она ничего не сказала им об этом. Только попросила передать, что «его Нэко» скучает. И ушла, пока слёзы не хлынули прямо там, на улице. Дома она достала коробку с письмами и написала ещё одно. «Сугуру-ни. Сегодня я встретила девочек, которых ты спас. Мимико и Нанако. Они хорошие. Они любят тебя. Я рада, что ты не один. Правда рада. Но я не понимаю — почему они, а не я? Почему ты оставил меня, а их взял? Я знаю, это глупо. Я уже взрослая. Я не ребёнок, которого нужно спасать. Но иногда мне кажется, что я всё ещё та девочка в подвале, которая ждёт, когда кто-то возьмёт её за руку и скажет: „Ты в безопасности“. Ты был этим кем-то. И ты ушёл. Почему ты бросил меня, Гето?». Она перечитала и аккуратно сложила лист. Убрала в коробку, к остальным. Закрыла крышку. Задвинула под стол. Прошло два года после его ухода. Два года писем, которые он никогда не прочитает. Два года тишины. Два года, за которые она почти разучилась улыбаться. За окном снова шёл снег — такой же, как в ночь его ухода. Такой же, как в тот день, когда она ещё верила, что всё можно исправить. Больше она не верила. В тот же вечер, в другом конце Токио, Сугуру Гето сидел в полупустом кафе и ждал. Мимико и Нанако влетели внутрь, раскрасневшиеся от бега. — Гето-сама! Мы встретили кое-кого! Девушку с чёрными волосами и зелёными глазами. Она сказала, что её зовут Ваэми. Сугуру замер. Чашка с чаем застыла на полпути к губам. — Что она сказала? — «Твоя Нэко скучает». Он медленно поставил чашку на стол. Закрыл глаза. Он как сейчас помнил её смех, помнил первый день в школе, помнил мороженое в декабре, её голову на своём плече. — Гето-сама? Ты в порядке? — Да, в порядке. Ешьте. Я заказал ваши любимые десерты. Девочки переглянулись, но не стали спорить. Сугуру смотрел в окно на падающий снег и думал о той, что сейчас где-то там, в Токийском Техникуме магии.