Ещё раз

Бакуго вставал очень рано - когда за окном ещё было серо и тихо. Обычно Изуку даже не просыпался от того, как Кацуки убирал руку с его талии, как осторожного, почти бесшумного шагал босыми ногами по паркету, как задерживался в дверях на секунду, прежде чем пойти в ванную, проверяя, не проснулся ли Изуку. Изуку не слышал тихий шум воды, звук открывающегося шкафа, шорох ткани, приглушённый лязг железа из соседней комнаты, где Каччан оборудовал себе тренажёрный зал. Но в это утро он почему-то проснулся. Может быть, потому что Каччан замешкался в дверях на секунду дольше обычного. А может, потому что Изуку сам хотел проснуться, почувствовать его рядом, увидеть его до того, как он скроется за дверью спортзала. Он посидел на кровати, потёр глаза. За окном едва серело. Изуку встал, босиком прошёл по холодному паркету. Дверь в тренажёрный зал была приоткрыта. Он заглянул внутрь и замер. Кацуки стоял к нему спиной, делая становую тягу. Спина была прямой, лопатки сведены, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Капли пота стекали по позвоночнику, теряясь в поясе штанов. Плечи - широкие, мощные, покрытые сеткой мелких шрамов. Руки, когда он опускал штангу, обрисовывались рельефом: бицепс, трицепс, предплечье - каждая мышца жила своей жизнью. Волосы, мокрые от пота, прилипли к загривку, но Каччан не обращал внимания. Тяжёлое, ритмичное дыхание наполняло комнату. На выдохе - короткий рык, когда штанга шла вверх. На вдохе - тишина, штанга опускалась. Изуку смотрел, как двигаются его бёдра, как напрягаются ягодицы, как икры вздуваются. Он вдруг почувствовал, что в комнате стало слишком жарко. Это было завораживающе. Не только сила - концентрация, дисциплина, умение выжимать из себя максимум. Изуку вдруг понял, что смотрит не просто на спортивного человека. Он смотрит на мужчину, который знает себе цену, потому что каждый день доказывает её сам себе. Кацуки опустил штангу на пол, выпрямился, сбросил удерживающий пояс. Провёл рукой по лицу, отбрасывая мокрые волосы, и тут заметил Изуку в дверях. - Ты чего не спишь? - спросил он, тяжело дыша. В голосе было удивление. - Я... эм... подумал, что мне тоже не помешало бы размяться, - сказал Изуку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Да? - Кацуки приподнял бровь, разворачиваясь к нему всем телом. Грудь тяжело вздымалась, мокрые волосы прилипли ко лбу, взгляд скользнул по фигуре Изуку - сверху вниз, оценивающе. - Откуда такое желание? - А что такого? - Изуку сделал шаг вперёд, стараясь не смотреть на бицепсы, на ключицы, на то, как капли пота стекают по шее вниз, к грудным мышцам. Изуку прошёл к стойке с гантелями. Выбрал средний вес, сделал несколько разминочных движений. Формально - правильно, мышцы помнили, хоть и жаловались на долгое безделье. - Не забыл ещё, как гантели держать? - хмыкнул Кацуки, наблюдая за ним. - Думаешь, в Юэй я только лекции читаю? - Изуку усмехнулся, поворачиваясь к нему с вызовом. - Я всё еще могу дать тебе фору. - О, ты серьёзно? - Кацки поднял бровь, усмешка стала шире. - Пять подходов жима лёжа. Проигравший готовит ужин. - Ты и так всегда готовишь, - парировал Изуку. - Значит, будешь мыть посуду, - легко бросил Каччан и пошёл к скамье. В красных глазах плясали огоньки азарта. Изуку это подстегнуло. Они не соревновались по-настоящему. Изуку знал, что Каччан уже отпахал основную программу, а он сам едва разогрелся. Но ритм, дыхание, лёгкое покалывание в мышцах возвращали его в то время, когда они были просто соперниками, дышащими друг другу в затылок. Поэтому он не сдавался, стиснув зубы, выжимал повтор за повтором. Кацуки рядом, подбадривал коротко, жёстко: «Давай! Ещё!». Изуку чувствовал, как внутри разгорался азарт, как разливался жар по мышцам, они шли вровень. Каччану тоже нравился этот странный, почти детский вызов. Нравилось, как Изуку пыхтит, как на лбу выступают капли, как он закусывает губу, выжимая последние силы. Нравилось, как его тело, ещё не до конца проснувшееся, показывает свою силу. Кацуки поймал себя на мысли, что скучал по этому. По ощущению, когда вы дышите в унисон, когда ваши сердца бьются в одном ритме, когда ты не один - напротив тебя кто-то, кто не сдаётся, кто заставляет тебя самого выкладываться на полную. Когда Изуку закончил последний подход, он откинулся на скамью, закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле. Кацуки подошёл ближе, зачесал пальцами мокрую чёлку со лба Изуку, убирая пряди, которые лезли в глаза. - Неплохо для учителя. - Я, кажется, переоценил свои силы. - выдохнул Изуку, не открывая глаз. - Нет. Ты молодец. Изуку открыл глаза - и увидел Каччана в опасной близости. Тяжело дышащего. С ухмылкой на губах, в глазах - вызов, но не колючий, не злой, а тёплый, почти игривый. Взгляд Кацуки скользнул по лицу Изуку - по раскрасневшимся щекам, по влажным волосам, что сильнее завились на кончиках, по блестящим от пота вискам. Губы приоткрытые, сухие от тяжелого дыхания, на нижней - след от зубов. Шея влажная, по ней стекает капля вниз, к ключицам, теряясь в мокрой футболке, прилипшей к груди. Футболка облепила тело, обрисовывая каждую мышцу, каждый вдох. Кацуки вдруг увидел его по-настоящему. Не того бледного, исхудавшего, с синяками под глазами, которого он привёз к себе в ту ночь. А другого - здорового, крепкого, наполненного жизнью. Он отъелся, отоспался, мышцы окрепли, а взгляд перестал быть затравленным. Кацуки вдруг осознал, что смотрит слишком долго, слишком пристально, и что не хочет отводить взгляд. - Ты хорошо выглядишь, - сказал Кацуки. Изуку смущённо улыбнулся, провёл ладонью по лицу, стирая пот. - Я весь мокрый и, наверняка, красный, как помидор. - Вот именно. Хорошо выглядишь. Кацуки усмехнулся. Изуку ловил эти улыбки, как солнечные зайчики. Они появлялись редко, но каждый раз, когда это случалось, у Изуку внутри всё переворачивалось. - Ты тоже хорошо выглядишь, - сказал Изуку. - Как и всегда. - Скромность - не твоё качество. - буркнул он, смотря в красные глаза, в которых пряталось что-то такое, от чего хотелось улыбаться без причины. - Бесполезное качество. Я лучший. Ты же знаешь. Изуку не нашёлся, что ответить. Потому что это была правда. Каччан всегда был лучшим - в школе, в бою, в упрямстве, в неумении сдаваться. И сейчас, стоя перед ним, мокрый, запыхавшийся, с горящими глазами, он всё равно выглядел так, будто только что победил мир. - Знаю, - тихо сказал Изуку. - Поэтому я здесь. Кацуки смотрел на него секунду, потом протянул руку. Изуку ухватился за неё и охнул, когда его сильной хваткой потянули вверх. Затёкшие ноги пошатнулись, но Каччан придержал его за талию, не давая упасть. Они снова оказались в опасной близости - нос к носу, дыхание в дыхание. Кацуки был горячим. Не фигурально - физически. От него веяло жаром, как от раскалённой плиты. Капли пота стекали по шее, собирались в ложбинке между ключиц. Одна такая капля - медленная, солёная, - сползла по виску, обогнула скулу, замерла на уголке губ. Изуку заметил это. И его словно ударило током. Внутри всё сжалось от желания. Ему захотелось попробовать эту каплю. Провести языком по горячей, пахнущей потом коже, почувствовать вкус его усталости, его дисциплины, его силы. И это напугало его. Эта мысль была такой… грязной. Развратной. Неправильной. Он никогда раньше не хотел ничего подобного. Даже с Очако их близость была тихой, спокойной, почти стерильной. А тут - язык на чужой коже, солёный пот, смешанный с запахом металла. Это было слишком. Слишком интимно. Слишком животно. Что со мной? - подумал он, чувствуя, как кровь приливает к лицу. - Я сошёл с ума? Он хотел отстраниться, сбежать от этого наваждения. Но тело не слушалось. Руки Каччана всё ещё лежали на его талии, большие пальцы выписывали ленивые круги на влажной коже, и Изуку таял от этих прикосновений, ненавидя себя за это. Кацуки стоял перед ним, тяжело дышал и улыбался. Открыто, тепло, совсем не так, как улыбается герой Динамит на плакатах и обложках. Так улыбался только он. Только дома. Только Изуку. От него пахло железом и жжёной карамелью - из-за нитроглицерина, который выделяла его причуда. Этот запах въелся в кожу, в волосы, в каждый сантиметр его тела. Изуку знал его с детства, но сейчас он казался другим - не угрожающим, не взрывным, а тёплым, пьянящим, родным. - Тебе плохо? - спросил Кацуки, заметив его замешательство. - Не знаю, - выдавил Изуку, но голос сел. Он хотел сказать, что ему нужно в душ, что он устал, что ему нездоровится. Всё, что угодно, лишь бы убежать, спрятаться, переждать этот приступ безумия. Но его взгляд снова прикипел к Кацуки - к его влажной, горячей коже, на которой блестели капли пота. Одна из них медленно стекала по шее, спускаясь к ключицам, задерживаясь в ложбинке. Изуку вдруг отчётливо представил, как проводит языком по этой дорожке, собирая солёную влагу, как вбирает в себя этот запах. Голова закружилась, внутри всё сжалось от желания, такого грязного, такого неправильного, что стало трудно дышать. В голову лезли образы - один грязнее другого. Он представил, как кусает кожу на плече, оставляя след, как зарывается лицом в чужую шею, вдыхая этот пьянящий аромат снова и снова. Изуку тряхнул головой, отгоняя видения, но они возвращались, ещё ярче, ещё настойчивее. - Голова кружится? Может сядешь? - заволновался Кацуки. - Нет... я… - Изуку сглотнул. - Я не знаю. Это неправильно. - Что именно? - Кацуки наклонился, заглядывая ему в глаза - на застывшее лицо, на расширенные зрачки, на то, как Изуку вцепился в его плечи. Внутри назревало волнение. - Всё, - выдохнул Изуку. - Я смотрю на тебя и хочу… я хочу… Он не договорил. Кацуки усмехнулся - не зло, а мягко, почти ласково. - Хочешь меня? - закончил за него. Изуку замер. Замолчал. Смущённо опустил голову. Кацуки сжал его талию сильнее, притянул к себе. Они стояли так - мокрые, горячие, запыхавшиеся. Между ними - ни сантиметра. - Что в этом ненормального? Я тоже хочу тебя. Но точно не так, - подумал Изуку с отчаянием. - Не так, как я тебя. Я хочу тебя всего, хочу пробовать, кусать, вдыхать, зарыться лицом в твои волосы и потерять себя.... Это же... это же безумие... Кацуки провёл рукой по спине Изуку, вверх, к затылку, пальцы запутались в мокрых волосах. Изуку выдохнул, прикрыл глаза. Ему казалось, что он сейчас загорится. Что этот огонь, который он так долго тушил, вырвется наружу и сожжёт всё - стыд, сомнения, страхи. - Я… я никогда раньше… не думал о тебе так. - Его голос дрожал. - Это как-то… неправильно. - Как - «так»? - уточнил Кацуки, и голос его стал ниже, более хриплым. Он не отводил взгляда, не отстранялся. Ждал. Изуку попытался объяснить. Но слова не шли. Как такое можно сказать вслух? Как объяснить, что он хочет не просто поцелуя? Что он хочет впитать его запах, вжаться лицом в шею, лизнуть каплю, которая только что стекла по ключице. Что внутри него просыпается что-то первобытное, животное, не имеющее ничего общего с геройством и благопристойностью. - Я… я не знаю, как сказать, - выдавил Изуку. - Но это так… грязно. - Деку, - сказал он, - ты думаешь я хочу тебя как-то по-другому? Как-то правильно? С розами и свечами? Изуку непонимающе моргнул. - Я хочу тебя так же, - сказал Кацуки. - Грязно. По-животному. Хочу вжать тебя в стену, хочу кусать твои плечи, хочу, чтобы ты стонал подо мной. Или надо мной - мне без разницы. И что? Это теперь называется безумием? Изуку смотрел на него, не веря своим ушам. - Разве это нормально? - А что, по-твоему, нормально? - Кацуки пожал плечами. - Два мужика, которые любят друг друга - это уже выходит за рамки «нормы» в глазах половины общества. Он взял лицо Изуку в ладони, заставил посмотреть на себя. - Плевать, что ты там себе придумал. Пошло, дико, безумно - похуй. Хочешь, чтобы я целовал тебя там, где ты сам боишься себя трогать? Давай. Хочешь, чтобы я стоял перед тобой на коленях? Встану. Хочешь, чтобы ты сам меня туда поставил? Поставь. Хочешь оставить засос на шее, чтобы все пялились? Без проблем. Хочешь, чтобы я забыл все слова, кроме твоего имени? Уже забыл. Хочешь меня? Бери. Изуку смотрел в красные глаза. Там танцевали черти. Они кричали: « Чего ты ждёшь? Бери! Я твой!» - и он, чёрт возьми, был готов их послушать. - Нет в мире ничего более правильного, чем то, что мы чувствуем сейчас, - сказал он. - Ты хочешь меня - я хочу тебя. Ты хочешь меня грязно - я хочу тебя ещё грязнее. И если это неправильно - значит, я не хочу быть правильным. Изуку слушал и чувствовал, как страх отпускает, как стыд тает под этим твёрдым, уверенным взглядом. - Ты правда так думаешь? - прошептал он. - Я, блять, не думаю, - ответил Кацуки. - Я знаю. И тогда Изуку перестал сопротивляться - подался вперёд, не раздумывая, провёл языком по уголку скулы Каччана, там, где совсем недавно блестела та самая капля. Солёная, терпкая, с привкусом нитроглицерина и усталости. Кацуки замер, перестал дышать, его пальцы впились в талию Изуку, а потом он резко выдохнул - шумно, с облегчением, с какой-то давно забытой свободой. Изуку отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Красные чертята никуда не делись, но теперь они смотрели на него с вызовом: «Ну? И что дальше?». - Блять, - выдохнул он, и в этом выдохе было всё: и вопрос, и предупреждение, и мольба. - Ты не против? - прошептал Изуку, хотя уже знал ответ. - Просто заткнись, - сказал Кацуки и потянулся к его губам с низким рыком. Его пальцы на талии Изуку сжались, впились в кожу. Поцелуй был жёстким, почти грубым - в нём была вся нерастраченная страсть утра, вся горечь долгих лет, вся сладость этого момента. Изуку прижался к нему всем телом, чувствуя жар чужого тела, твёрдые мышцы, сердце, колотящееся в унисон с его собственным. Пальцы запутались в мокрых волосах Каччана, тот сжал его талию, притягивая ближе, так, что не осталось воздуха между ними. Поцелуй был долгим, вбирающим. Изуку чувствовал вкус его губ - солёный, сладкий, желанный, в котором хотелось тонуть. Изуку чувствовал, как Каччан начал терять контроль. Это читалось в каждом движении - в том, как его пальцы впились в кожу, как дыхание сбилось, как поцелуй стал глубже, настойчивее, почти болезненным. Он зарычал - низко, гортанно, прямо в губы Изуку, и этот звук прокатился по позвоночнику, ударил в затылок, заставил колени задрожать. Пальцы Каччана, всё ещё лежащие на талии, скользнули ниже и вдруг с силой шлёпнули по заднице - резко, звонко, не больно, но так, что Изуку охнул и вцепился в его плечи, теряя опору. Кацуки не остановился, напирал. Шаг за шагом теснил Изуку назад, заставляя пятиться, пока лопатки не упёрлись в холодную стену. Рука Каччана легла на затылок, защищая от удара, а сам он навис сверху - широкий, горячий, тяжёлый, - прижимая всем телом так, что невозможно было ни вздохнуть, ни отстраниться. Его бёдра вжались в бёдра Изуку, так, что он почувствовал, как возбуждение Каччана упирается в него - твёрдое, горячее, недвусмысленное. Это сводило с ума. Изуку чувствовал, как теряет рассудок. Колени дрожали, дыхание сбивалось, внизу живота разрастался тугой, горячий ком. Ему нравилось. Чёрт возьми, ему это так нравилось, что голова шла кругом. Они жили вместе уже месяц. Месяц утренних поцелуев в щёку, сдержанных объятий перед сном, лёгких касаний, которые не переходили границу. Каччан никогда не позволял себе такого - голодного, почти звериного. Он всегда держал дистанцию, будто боялся спугнуть, сделать что-то не так. Изуку привык к этой его осторожности, почти забыл, каким он может быть, когда срывается. - Ты... - прохрипел Кацуки. - Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Изуку не мог ответить. Язык не слушался, в голове шумело, а тело жило своей жизнью - прижималось, тёрлось, требовало продолжения. Он и сам не узнавал себя. Такого правильного, спокойного, того, кто месяц назад боялся смотреть Каччану в глаза. Сейчас он хотел, чтобы Кацуки перестал сдерживаться, перестал думать, перестал быть «правильным» - и просто взял его. Жёстко, грубо, до хрипа, до слёз, до потери сознания. Изуку хотел, чтобы Каччан разбил его вдребезги, чтобы оставил синяки, чтобы стёр ту грань, которую Изуку сам для себя выстроил. Это пугало. Потому что этот Изуку - жадный, голодный, почти безумный - был ему незнаком. Он привык контролировать себя, свои желания, свои порывы. Он привык быть хорошим, правильным, удобным. А сейчас внутри него просыпалось что-то тёмное, что требовало выхода. Что-то, что хотело не просто любви, а обладания. Не просто нежности, а боли. Не просто поцелуев, а укусов, царапин, следов, которые останутся на коже и будут напоминать: «Я твой. Я твой. Я твой». Кацуки отстранился на секунду, тяжело дыша, глядя на Изуку сверху вниз. Его глаза потемнели, зрачки расширились, губы припухли от поцелуев. Кацуки понимал, что ему сносит крышу. Мысли путались, дыхание сбивалось, пальцы дрожали - от напряжения, от желания, от того, что Изуку смотрел на него так, будто сам хотел, чтобы его взяли. Не отдались - взяли. Жёстко, без вопросов, без сантиментов. И Кацуки не отступал. Он видел, как расширены зрачки напротив, как подрагивают ресницы, как вцепились пальцы в его плечи - до боли, до лунок от ногтей. Чувствовал, как дрожит Изуку - мелко, часто, от возбуждения, от страха, от непонимания, что с ним происходит. И от этой дрожи самого Кацуки колотило ещё сильнее. Он жадно целовал шею Изуку, вбирая солёный вкус его кожи, кусал, тут же зализывал, чувствуя, как под языком бьётся бешенный пульс. Водил ладонями по телу - по груди, по животу, по рёбрам, сжимал, оглаживал, царапал, оставлял следы. Изуку выгибался в его руках, не имея сил сопротивляться, не желая сопротивляться. Кацуки замер, прижался лбом к его лбу. - Ты не боишься? - спросил он хрипло. Изуку хотел ответить. Сказать «да». Сказать «нет». Сказать «подожди». Но не мог. Слишком много всего - возбуждение, страх, любовь, жар, все эти три недели, вся жизнь. Он не знал, готов ли. А если и готов, то к чему? Он вообще ничего не знал. Кроме одного: это Каччан. И что бы ни случилось, он не пожалеет. Никогда. Ни о чём. - Нет, - выдохнул Изуку, хотя не был уверен. Кацуки всмотрелся в его лицо - красное, голодное. И снова поцеловал - не нежно, не сдержанно. Жадно, голодно, без правил. А потом вдруг укусил за челюсть - остро, до лёгкой боли - и, не отпуская, не спрашивая, рухнул на колени. Изуку охнул, когда пальцы Каччана дёрнули край его шорт вниз. Резко, нетерпеливо, вместе с бельём. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, и Изуку дёрнулся, зашатался, упёрся спиной в стену. - Каччан, подожди, я… - начал он, пытаясь прийти в себя, понять, что происходит. - Нет, - глухо ответил тот, не глядя вверх. - Не подожду. Рука Кацуки сжала бедро Изуку, пальцы впились в кожу, удерживая на месте. Другая легла на живот, погладила, успокаивая, а потом скользнула выше, под футболку, сжала грудь, провела большим пальцем по соску. Изуку выгнулся, захрипел, вцепился в плечи Каччана, не зная, оттолкнуть или притянуть ближе. А Кацуки уже целовал его тазовые кости горячими губами. Опускался ниже, касался языком кожи, вдыхал его запах, терся щекой о внутреннюю сторону бедра. Изуку потерял связь с реальностью. Он не помнил, как его шорты упали на пол. Не помнил, когда успел зарыться пальцами в волосы Каччана. Не помнил, как его собственные стоны начали срываться с губ, как он выгибался навстречу каждому прикосновению, как умолял без слов, одними движениями, одними всхлипами. Было только жарко. Только влажно. Только этот язык, эти губы, этот рот, который творил с ним что-то невообразимое. Было только удовольствие - чистое, без примеси стыда, без оглядки на «правильно», без страха. Изуку ничего не помнил. Только то, что хотел ещё. И что Каччан давал ему это. Без вопросов. Без сомнений. Без единого «нельзя». Изуку кончил с тихим, сорванным выдохом - почти беззвучно, потому что воздуха в лёгких уже не осталось. Всё тело ломило от удовольствия, такого острого, что темнело в глазах. Он не помнил, как удержался на ногах и не сполз по стене. Помнил только жар, только влажный след на губах Каччана, когда тот поднял голову. Кацуки тяжело дышал, стоя на коленях, уткнувшись лбом в бедро Изуку. Потом медленно поднялся, буднично вытер рот рукой. Изуку смотрел на него, всё ещё не веря, что это случилось. Кацуки же выглядел так, будто планировал это с самого начала - возможно, с первого дня, потому что выражение его лица было слишком довольным. Не самодовольным, нет. А именно довольным, сытым, как кот, который наконец добрался до сметаны. Без тени смущения, без намёка на «ой, что же мы натворили». Только спокойная, уверенная, немного хитрая улыбка. - Что? - спросил Кацуки, заметив его взгляд. - Ты… - Изуку сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу. - Ты выглядишь так, будто только что выиграл бой. - Так и есть, - усмехнулся Кацуки. - Самый важный бой за последние годы. Он шагнул ближе, взял Изуку за талию, придерживая, потому что того всё ещё шатало. Поцеловал в уголок губ - легко, почти невесомо, как они целовались каждый день, будто ничего особенного не произошло. - Почему мне кажется, что ты планировал это с самого начала? - выдохнул Изуку, когда Кацуки отстранился. - Планировал, - ответил Кацуки без тени смущения. - С первого дня, как ты переехал. Изуку открыл рот, но не нашёлся, что сказать. - Шучу, - поправил Кацуки. - Не с первого. Со второго. - Ты невыносим. Кацуки улыбнулся, уткнулся лбом в лоб Изуку, закрыл глаза. Постоял так, чувствуя, как расслабляется Изуку в его руках, как его сердце начинает биться спокойнее. Открыл глаза - чертята исчезли, осталось только тёплое, почти детское «люблю» в его взгляде. Кацуки начал покачиваться с ноги на ногу, будто убаюкивая Изуку в своих объятиях. Тёрся лбом, носом, щекой. Внутри растекалось спокойствие и понимание того, что Изуку разделяет его чувства. Не просто принимает - хочет. Не просто терпит - жаждет. Кацуки выдохнул, прижался губами в висок Изуку. Они стояли так, обнявшись, посреди спортзала, пропахшего железом и потом. За окном уже совсем рассвело, солнечные лучи пробивались сквозь жалюзи, рисуя на полу золотистые полосы. - Что хочешь на завтрак? - спросил наконец Кацуки, не разжимая рук. - Блинчики. - Может быть что-то более полезное? - Не-а. Блинчики. - Наглость. - Злоупотребляю, - улыбнулся Изуку в его плечо. - как ты просил. Кацуки усмехнулся, отстранился, посмотрел в зелёные глаза. В них искрил рыжий рассветный блеск. - Идем, - сказал он. Кацуки взял его за руку и потянул в душ. Вода была тёплой, пар окутывал их. Изуку стоял под душем, чувствуя, как усталость смывается, как мышцы расслабляются. Кацуки тёр ему спину мочалкой жёстко, но заботливо. Изуку чувствовал, что влюбляется заново каждый день. И это было прекрасно. И страшно. Потому что в этом розовом тумане он начал забывать о том, что снаружи есть мир. Мир, который не дремлет. Мир, который, наконец, заметил их.

***

Всё началось с мелочи. Кто-то сфотографировал их в кафе, когда они сидели за столиком, и Изуку, не удержавшись, накрыл ладонь Каччана своей. Фото появилось в интернете через два дня, но тогда он не придали этому значения - мало ли, кто и что фотографирует. А потом была статья. Изуку нашёл её случайно, проверяя новости перед лекцией. Заголовок кричал: «Динамит и Деку: друзья, соперники или нечто большее?». Он прочитал первый абзац, и внутри всё сжалось. Второй, третий - закрыл вкладку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. «Источники сообщают, что герои стали проводить вместе нерабочее время. Частые совместные ужины, прогулки. Фанаты гадают: что связывает двух самых сильных героев современности?» Изуку смотрел на экран, не моргая. Нет. Это не может быть правдой. Нас никто не видел. Мы были осторожны. Через день появилась ещё одна статья. Потом видео, где они вместе выходят из машины. Потом подборка фотографий, где они стоят слишком близко, смотрят слишком долго, касаются друг друга слишком часто. Фанаты ликовали. Рейтинги взлетели. Кто-то поддерживал, кто-то ненавидел. «Я всегда знал, что они больше, чем просто друзья!» «Деку - гей? Как же Очако?» «Динамит не может быть геем, он слишком мужественный!» «Они просто коллеги, отстаньте от них!» Изуку залип в телефоне. Читал всё - хорошее, плохое, ужасное. Не мог остановиться. Каждое утро начиналось с проверки новостей, каждый вечер заканчивался комментариями. Он просыпался и первым делом хватал телефон, открывал новости. И чувствовал, как внутри сжимается что-то липкое, тревожное. Он читал, прокручивал, перечитывал. И не мог перестать. Кацуки не замечал сначала. У него был свой график, свои вызовы, свой режим. Но постепенно он начал видеть, как Изуку смотрит в телефон с этим застывшим лицом, как его плечи напрягаются, как он сжимает телефон так, будто хочет раздавить. Кацуки молчал несколько дней, надеясь, что это пройдёт. Не проходило. Изуку сидел за столом, когда Кацуки вышел после душа. Он хотел поцеловать Изуку в макушку, как делал каждое утро, но замер. Смотрел на склонённую голову, на напряжённые плечи, на бледные пальцы, сжимающие телефон, в котором виднелось очертание скандальной статьи с их участием. Кацуки вздохнул - тяжело, устало, с каким-то бессилием, от чего Изуку вздрогнул. Так резко, что телефон выскользнул из рук и он в панике откинул его в сторону слишком сильно. Кацуки успел среагировать за долю секунды, перехватил телефон в воздухе, в сантиметре от того, чтобы тот разбился о кафель. Сжал его в ладони, поднял глаза на Изуку, который виновато поджал губы. - Спасибо. - Изуку, зачем ты это читаешь? - спросил Кацуки, садясь напротив. Телефон лёг на стол между ними. - Я не... - Изуку хотел отмахнуться. Соврать. Сказать, что ничего он не читает, что всё хорошо. Но взгляд Кацуки сжал его в кулак. - Я не знаю, Каччан... Это сводит меня с ума. Я не могу остановиться. - Так зачем ты читаешь это и накручиваешь себя ещё больше? - От того, что я стану игнорировать это - оно не исчезнет, - тихо ответил Изуку. - Я не могу притвориться, что ничего не происходит. - Да. Не исчезнет, - согласился Кацуки. - Но если ты будешь читать это каждый день, оно тоже не исчезнет. Только сожрёт тебя изнутри. Посмотри на себя. Ты опять весь на нервах. А я блять голову ломаю, что с тобой, думал, может я где-то накосячил. Изуку смотрел на него - на красные глаза, на мокрые волосы, на спокойное, но усталое лицо. И внутри всё сжалось от чувства вины. Потому что он заставил Каччана волноваться. Потому что он опять не справляется. Потому что он не может просто… перестать. - Расскажи мне. Что не так? - голос Кацуки был ровным, без привычной резкости. Он не требовал - просил. И это было страннее, чем если бы он взорвался. Изуку опустил голову, сжал пальцы на коленях. - Я не могу перестать думать об этом. О том, что они пишут. О том, что они узнают. Что мы оступимся и они найдут что-то, что разрушит нас. - Изуку, - Кацуки придвинулся ближе, заглянул в глаза. - Это всего лишь слова. Буквы на экране. Они не могут разрушить нас. Только мы сами можем это сделать. - Но они же видят! - Изуку поднял голову, и в его глазах блестело отчаяние. - Они видят нас. Они знают. И они не перестанут, пока не доберутся до правды. Кацуки смотрел на него, и внутри поднималось что-то тёмное, усталое - боль. От того, что Изуку снова загоняет себя в угол, снова боится того, чего нет. - И что, если они узнают? - спросил он тихо. - Что тогда? Нас перестанут уважать? Нас выгонят из профессии? Или мы просто будем жить дальше? Как жили до этого? Изуку замер. Он не думал об этом. Не давал себе думать. Потому что если бы он позволил себе представить, что будет, если правда выйдет наружу, он бы либо разрыдался, либо сломался. В его голове всегда была только одна картинка: они стоят перед всем миром, и мир их осуждает. Он никогда не представлял, что может быть иначе. - Я не знаю, - сказал он наконец, и голос его был пустым. - Я не знаю, что будет. Я просто боюсь. Кацуки смотрел на него долго. Потом взял его за руку, сжал пальцы. - Давай представим? - спросил он. - Самый страшный сценарий. Что будет? - Нас уволят, - сказал Изуку. - Не уволят. У нас контракты, мы лучшие в своём деле. Дальше. - Нас осудят. Будут травить в интернете. - Мы не будем читать. Дальше. - Наши близкие отвернутся. Кацуки усмехнулся. - Мои родители давно в курсе. А твоя мать... ты ей ещё не говорил. Но, я уверен - она примет. Дальше. - Твои родители знают?! Кацуки откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. - Я им не говорил, если ты об этом. Они сами узнали. Через эти дурацкие статьи. И позвонили. - Когда? Что они сказали? - Изуку смотрел на него широко открытыми глазами, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он знал родителей Каччана с детства. Его мама была громкой, энергичной женщиной, которая любила своего сына, но не стеснялась его осаживать, отец был полной её противоположностью - спокойный, рассудительный и мягкий мужчина. - Отец сказал: «Ты взрослый человек, сам разберёшься». Это всё, что он сказал. - Кацуки пожал плечами. - А мать… мать наорала на меня за то, что опять узнает всё о моей жизни из новостей, и сказала, что хочет увидеться с тобой. Что она уже давно подозревала и не удивлена. Он замолчал, провёл рукой по лицу. - Я хотел сказать тебе раньше. Просто не знал, как. Думал, что только напугаю тебя. Изуку смотрел на него, не отрываясь. Внутри всё дрожало - от удивления, от облегчения, от того, что всё не так страшно, как он представлял. - Они не злятся? - спросил он тихо. - С чего бы? - Кацуки поднял бровь. - Я счастлив. Это всё, что им важно. Изуку сглотнул. В горле стоял ком. - Я не думал, что они примут… - Как видишь, - ответил Кацуки. - И если хочешь, мы можем съездить к ним. Когда будешь готов. Изуку молчал, переваривая. Потом медленно кивнул. Внутри всё ещё было неспокойно, но теперь рядом с тревогой появилось что-то ещё. Твёрдое, уверенное. Чувство, что он не один. Что Каччан рядом. Что его родители знают и принимают. Что мир не рухнул. - Хорошо, - выдохнул он. - Когда-нибудь. - Когда-нибудь - так когда-нибудь, - ответил Кацуки, и уголки его губ дрогнули в улыбке. - А сейчас давай завтракать. И перестань читать эту херню. Изуку улыбнулся в ответ. Взял тост, откусил. Чай был ещё тёплым. За окном светило солнце. И, наверное, всё действительно будет хорошо. Не сразу, не легко, но хорошо. Потому что они были вместе. Потому что Каччан был рядом. И он не боялся. Ни за себя. Ни за них. Статьи продолжали выходить. Скандальные. Провокационные. Требующие объяснений. Но Изуку уже не видел их. Он почти перестал заглядывать в новости. Телефон больше не манил его тревожными заголовками - он лежал где-то на дне рюкзака, разряженный до красной отметки, и напоминал о себе только вибрацией входящих рабочих писем. Но это была не заслуга Кацуки или непреодолимой силы воли. Просто в Юэй началась подготовка к зимнему фестивалю, и все силы, всё время, каждый свободный нейрон уходили туда. Фестиваль обещал быть масштабным - городским, с участием десятков школ, показательными выступлениями действующих героев и открытыми тренировками для абитуриентов. Для Изуку, как одного из кураторов программы, это означало одно: режим нон-стоп. Он просыпался затемно, чтобы успеть проверить список оборудования, которое должно было прибыть к восьми утра. В девять - совещание с техническим персоналом по свету и звуку: в прошлом году на сцену обрушилась декорация, и теперь каждый болт проверяли лично. В одиннадцать - репетиция с первокурсниками, которые так волновались, что путали выходы и теряли реквизит. Изуку успокаивал их, поправлял костюмы, показывал, как правильно держать микрофон, и сам чуть не споткнулся о кабель, когда бежал на встречу с городской администрацией по согласованию парковок для зрителей. После обеда - тонна бумажной волокиты. Заявки на финансирование, акты приёма-передачи, договоры с подрядчиками, разрешения на использование причуд в демонстрационных боях. Он подписывал документы, пока ему приносили чай, который остывал, недопитый. Он правил сценарий, сверял тайминг, звонил в типографию, чтобы уточнить макет программок. Его голос садился от бесконечных разговоров, а пальцы сводило от планшета, где он рисовал схемы размещения зрительских трибун. Студенты бегали за ним с вопросами: «Мидория-сенсей, а можно заменить пиротехнику на световую иллюзию?», «А что мне делать, если я забуду слова?», «А вы придёте на нашу генеральную?». И он находил для них время - улыбался, подбадривал, правил, объяснял. Потому что видел в их глазах тот же огонь, который горел когда-то в нём самом. Потому что Юэй была его вторым домом, и фестиваль должен был пройти идеально. Он пропадал на работе до полуночи. Возвращался, падал на кровать и проваливался в сон без сновидений, чтобы через пять часов снова встать и побежать. Статьи больше не задевали его - просто потому, что в голове не оставалось места для них. Лишь цифры, сроки, имена студентов и бесконечные «согласовано, подписано, утверждено». Кацуки, чтобы не скучать одному дома, стал брать ночные дежурства. Агентства только радовались: Динамит всегда был хорош в патрулях, и его присутствие на улицах снижало уровень преступности. Он выходил на маршруты, задерживал мелких нарушителей, проверял сигналы тревоги. Потом, когда и этого стало мало, взял дополнительные смены. Дом встречал его пустыми комнатами, остывшим чайником и тишиной. И он уходил снова - в патрули, в вызовы, в движение. А потом его лично пригласили на операцию под руководством знаменитого героя Вулкана. И Кацуки, хоть и знал, что это будет жёсткий штурмовой режим, согласился - не из уважения к имени, а потому что это было лучше, чем сидеть в пустой квартире и ждать, пока Изуку вернётся с очередного совещания. Их графики разъехались, как две параллельные прямые. Они виделись урывками - по утрам, когда один уже просыпался, а другой только ложился. Обменивались короткими фразами: «Ты ел?» - «Да». «Не задерживайся» - «Постараюсь». Но внутри каждого жила тихая уверенность - это временно. Фестиваль пройдёт, операция закончится, и они снова смогут просто сидеть на кухне и пить чай. Но пока что они жили в режиме автопилота. Изуку задержался на работе в очередной раз. Подготовка к фестивалю достигла апогея: завтра генеральная репетиция, послезавтра - открытие. Он проверил свет, звук, расположение кресел, лично поговорил с каждым из студентов-ведущих. Согласовал последний пункт с городской администрацией - проезд спецтехники. Когда он вышел из здания, часы показывали почти одиннадцать. В лицо ударил холодный зимний ветер. Он устало потёр переносицу, зевнул и побрёл к дому, механически переставляя ноги, прокручивая в голове завтрашние задачи: проверить микрофоны, оповестить почётных гостей, убедиться, что пожарные выходы не заблокированы. Он почти не смотрел по сторонам, просто шёл на автомате, как сотню раз до этого. И только когда свернул за угол к родному подъезду, краем глаза заметил знакомый силуэт на лавочке. Кацуки сидел, согнувшись, локти на коленях, в руке тлела сигарета. Он был в геройском костюме - чёрный облегающий комбинезон, укреплённые вставки на плечах и груди, тяжёлые армейские ботинки, покрытые дорожной пылью. Защитная маска была стянута на лоб, её резинка вжималась в светлые волосы, приминая их, делая похожими на взъерошенное облако. Открытое лицо казалось чужим без привычной маскировки, без брони, без защитного козырька, за которым он обычно прятал всё лишнее. Только усталость. Только тени под глазами и тонкая линия сжатых губ. Свет фонаря падал на его светлые волосы, делая их почти белыми, высвечивая на костюме полосы копоти и рваных царапин - следы недавнего боя. На скуле засохла тонкая полоска крови, запёкшейся в уголке рта. Он не замечал никого вокруг - смотрел в асфальт, в какую-то точку, которую видел только он. Его плечи были опущены, поза сломанная, неестественная для всегда собранного, взрывного Кацуки. Он казался меньше, чем обычно, словно что-то тяжёлое придавило его к земле, вынудило сжаться в комок. Его дыхание было ровным, но тяжёлым, словно каждому выдоху предшествовало усилие. И в этом молчании, в этой согнутой фигуре было столько выгоревшего, что Изуку на мгновение замер, узнавая и не узнавая его одновременно. Это был не Динамит, не тот герой, который взрывал рейтинги и ломал стереотипы. Это был просто Кацуки. Истерзанный, уставший, почти сломленный чем-то, что не видели камеры. И в этом незнакомом облике было больше правды, чем в любых заголовках скандальных статей. Изуку сглотнул. В горле пересохло, хотя он не произнёс ни слова. Он видел Каччана в разных состояниях - злым, весёлым, раздражённым, сосредоточенным, потерянным. Но таким - выжженным, пустым, почти растворённым в этом холодном свете фонаря - он не видел его никогда. Он аккуратно опустился на лавочку рядом, стараясь не нарушить эту хрупкую тишину. Кацуки даже не повернул головы. Только пальцы, сжимающие сигарету, дрогнули - единственный признак того, что он заметил появление Изуку. Изуку протянул руку медленно, коснулся чужого запястья, там, где костюм заканчивался и начиналась обнажённая кожа. Кацуки взял его руку, переплёл пальцы привычно, как делал это тысячи раз. - Каччан, - позвал Изуку тихо. Голос сел от долгого дня, от бесконечных разговоров со студентами, от холода, который пробирал до костей. Но в нём не было паники. Только спокойствие, которое он нашёл в себе за последние недели. Кацуки не ответил. Поднёс сигарету к губам, затянулся. Дым вырвался из его рта белым облаком, растворился в морозном воздухе. Он выдохнул в сторону, подальше от Изуку, и только потом повернул голову. - Я думал, ты уже дома, - сказал Кацуки. Его голос был непривычно хриплым. - Задержался, - ответил Изуку, поглаживая чужие пальцы. - Поэтому ты сидишь здесь? Кацуки отвёл взгляд. Посмотрел на догорающую сигарету, на тлеющий кончик, на пепел, который вот-вот должен был упасть. Он щёлкнул пальцем, стряхивая его, и зачем-то посмотрел, как серые хлопья кружатся в воздухе и исчезают на асфальте. Взял Изуку за руку крепче. Ему было стыдно. Стыдно, что всё выглядело так, будто он не доверяет, будто не может прийти домой и сказать прямо. Но он просто не хотел нести туда это - своё разочарование, свою злость, своё бессилие. Дом был их убежищем. Местом, где он позволял себе быть просто Каччаном, а не героем. -Расскажешь? - спросил Изуку. Он не требовал, не давил, просто был рядом, позволяя Кацуки самому решить, когда он будет готов открыться. Его пальцы всё ещё лежали на руке Кацуки, согревая ледяную кожу. Кацуки смотрел куда-то вдаль, на тёмные окна спящего дома, на фонарь, дрожащий в морозной дымке. Он чувствовал, как внутри всё ещё горит тот противный, липкий осадок. Но здесь, рядом с Изуку, этот огонь начинал затухать, превращаясь в тлеющие угли. Он затянулся в последний раз, глубоко, до жжения в лёгких, медленно выдохнул и потушил сигарету о ботинок. Бычок коротко сверкнул в воздухе и исчез в урне с тихим стуком. Кацуки повернулся к Изуку и только тогда по-настоящему его увидел. Уставший. Родной. В этой дурацкой вязаной шапке, которая вечно сползала на глаза, в огромной куртке, из которой он выглядывал, как черепаха из панциря. Изуку смотрел на него с той терпеливой тревогой, от которой у Кацуки всегда сжималось сердце. Он вдруг понял, как же безумно соскучился по этому лицу. Как мало ему тех торопливых поцелуев перед сном, тех коротких завтраков, когда они перекидывались фразами между глотками кофе. Как мало. Всегда мало. Кацуки выпутал свою руку из пальцев Изуку, но не для того, чтобы отстраниться. Он обхватил его за плечо и притянул к себе - крепко, почти жадно. Прижался щекой к холодной вязаной шапке, вдохнул морозный запах зимы и чего-то неуловимо своего, того, чем пах только Изуку. Помпон щекотал ухо, но Кацуки не обращал внимания. Он просто держал его, чувствуя, как медленно отпускает то, что сжимало грудь всю дорогу домой. Потом поцеловал в щёку - коротко, но так, чтобы Изуку понял: я здесь. Я с тобой. Мне уже легче. - Всё хорошо, - выдохнул Кацуки в его макушку. Слова вырвались сами, тёплым облаком, смешавшись с паром дыхания. Изуку молчал. Его руки на мгновение замерли, а потом он осторожно обнял Кацуки в ответ, положил ладонь ему на спину, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью куртки. Он видел, что что-то случилось. И сердце билось где-то в горле от этого тихого спокойствия Каччана, в котором пряталась боль. - Я же вижу, что что-то не так, - тихо сказал он, не поднимая головы, уткнувшись носом в его плечо. - Ты не сидишь на лавочке просто так, когда на улице минус десять. - Всё так, - ответил Кацуки. - Не забивай голову. - Я не могу, - Изуку поднял руку и осторожно коснулся его щеки, заставляя повернуться, заглядывая в глаза. И в них стояло что-то такое тёплое, вязкое, что заставляло забыть о холоде. - Я волнуюсь за тебя. Каччан, пожалуйста. Это «пожалуйста» прозвучало так тихо, так осторожно, будто Изуку боялся спугнуть. Кацуки посмотрел на него. На просящие глаза. На покрасневшие от холода щеки. На веснушки, которые всегда казались россыпью золота даже в этом тусклом свете фонаря. И понял, что не может врать. Не ему. Не сейчас. Он вздохнул - тяжело, с хрипом, будто внутри стоял какой-то барьер, что сдавил лёгкие. И начал говорить.

***

Это была плановая операция по зачистке старого промышленного комплекса на окраине города. По данным разведки, там укрылась группа вооружённых злодеев с причудами средней опасности - около десяти человек, специализирующихся на контрабанде оружия с причудами-усилителями. Операция была согласована с комиссией, требовалась быстрая и решительная зачистка без лишнего шума. Командование взял на себя Кандзи Такамура, герой Вулкан - ветеран с тридцатилетним стажем, специалист по штурмовым операциям. Его репутация была безупречной, его портрет висел в коридорах геройских агентств, его имя преподносили в пример молодым героям. Такамура славился жёсткой дисциплиной и классическим подходом: никакой импровизации, только чёткое следование плану. На предоперационном брифинге он раздал роли, нарисовал схему здания. План был прост и прямолинеен: лобовой штурм через главный вход, одновременный заход с двух флангов, подавление огнём. Классика. Такамура объяснял спокойно, уверенно, будто читал лекцию. - Злодеи не ожидают атаки в лоб, - говорил он, водя указкой по схеме. - Мы заходим быстро, жёстко, подавляем любую попытку сопротивления. Сектор «А» - основная группа, сектор «Б» - прикрытие. Вопросы? В помещении повисла тишина. Все кивнули. Все, кроме одного. - У меня есть, - сказал Кацуки, поднимая руку. Такамура посмотрел на него с лёгким прищуром. Он знал, кто такой Бакуго. Знал о его репутации и о войне. Но это не значило, что он собирался уступать. - Лобовая атака в здании с такой планировкой - это самоубийство, - сказал он. - У них там три этажа, узкие коридоры, перекрытия. Если они забаррикадируют центральный проход - мы превратимся в мишени. У меня есть опыт штурма укрепрайонов. Я предлагаю обход через вентиляционные шахты с южной стороны. Я проверял схемы, там есть технический коридор, который ведёт прямо в центр здания. Такамура усмехнулся снисходительно, будто услышал лепет ребёнка. - Молодой человек, я провёл больше штурмов, чем вы видели боёв. Сканеры показали, что те шахты перекрыты ультразвуком. Если мы полезем туда - нас зажарят заживо. Лобовая атака - единственный вариант. - Но если мы дадим им время укрепиться… - Приказ ясен, Бакуго, - перебил Такамура, и его голос стал жёстче. - Вы прикрываете левый фланг и ждёте моего сигнала. Всё. Или у вас проблемы с субординацией? Кацуки сжал зубы так, что желваки заходили ходуном. Он хотел сказать ещё что-то. Хотел объяснить. Но он посмотрел на остальных - на их опущенные головы, на то, как они терпеливо ждут, пока он закончит. Никто не поддержал его. Никто даже не поднял глаза. «Похуй, - подумал он. - Это не моё дело. Я отработаю, получу деньги, и всё. Скоро у Изуку закончится этот дурацкий фестиваль, и мы снова будем проводить время вместе.» Он опустил руку и кивнул. - Без проблем, - сказал он. Операция началась в шесть утра. Кацуки занял позицию на левом фланге, как было приказано. В наушнике раздавались команды Такамуры - чёткие, уверенные, как на тренировке. - Группа «А», заходим через главный вход. Прикрытие, держать периметр. Фланги, не отходить без приказа. Кацуки ждал. Смотрел, как здание поглощает колонну героев. В наушнике слышалось дыхание, шаги, короткие команды. Всё шло по плану. А потом всё пошло по пизде. Злодеи не просто ждали - они подготовились. Внутри были установлены ловушки, причуды блокировки и подавления, о которых разведка не сообщила. Вход перекрыли, фланги отрезали. Кацуки, чьё место было в секторе «Б», увидел это раньше других. Он начал действовать на опережение - взрывами расчищал пути, прикрывал отступающих, вытаскивал раненых. Его военный опыт подсказывал, что делать. Он знал, что такое работа в условиях полной неизвестности, знал, как быстро принимать решения, когда цена ошибки - жизнь. Он сражался жёстче, чем планировал. Пришлось использовать причуду на полную мощность, чтобы прорваться через блокирующие барьеры. Кацуки взорвал место, где стена соединялась с перекрытием одним точным, выверенным ударом, и пробрался в соседний коридор. Оттуда открывался проход к вентиляции. Свободный проход. Именно тот, о котором он говорил на брифинге. Но времени радоваться не было. Он услышал крик. Молодой герой, Лучник, лежал под обломками, его нога была зажата бетонной плитой, а из-под неё уже расползалась тёмная лужа крови. Парень был без сознания, его причуда, усиливающая меткость, бесполезно мерцала в пальцах. Кацуки не думал. Он просто действовал. Подскочил, рванул плиту, не чувствуя веса, не чувствуя, как осколки режут перчатки. Взвалил Лучника на плечи - тот был тяжёлым, безвольным, но Кацуки не обращал внимания. Он нёс его через завалы, взрывая себе путь, уворачиваясь от летящих обломков. Он вылетел на улицу, в холод, в свет фар, в руки медиков, которые тут же выхватили Лучника из его рук. Кацуки стоял, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат ноги. Он сделал это. Он вытащил его. Его костюм был порван, с лица стекала кровь - осколком зацепило скулу. Кацуки оглянулся на остальных: команда была разбита, у одного парня пробита голова, у другого сломана рука, кого-то уже увезли на скорой. Он сам отделался легче всех - только порез на скуле и пара ожогов. Но внутри всё кипело. Он увидел Такамуру. Ветеран стоял у штабной машины, глядя на разбитое здание. Его костюм был безупречен - ни пылинки, ни царапины. Он даже не зашёл внутрь. Всё это время он командовал оттуда, из безопасной зоны, пока его люди умирали и спасали друг друга. Он оставил остальных, рванул к Такамуре. Тот смотрел на разбитое здание, на выносимых раненых, на хаос, который они не смогли предотвратить. При виде Бакуго он скривился. - Вы ослушались моего приказа, - сказал он вместо «спасибо». Голос был ледяным, официальным. - Я выполнил ваш грёбаный приказ, - ответил он, и голос его сорвался на хрип. - Я пробивал фланги, пока вы воевали с парадного входа. Вы чуть не угробили нас всех. Там были ловушки, о которых разведка не знала. Если бы я не начал действовать на опережение, мы бы потеряли ещё больше людей. - Вы самовольно покинули позицию, - продолжал Такамура, не повышая голоса. - Ваша задача была прикрывать левый фланг. Вы нарушили построение. Это привело к тому, что группа потеряла координацию и многие пострадали. Вы будете отвечать за это. Кацуки не поверил своим ушам. - Я вытащил Лучника на себе! Если бы не я, он бы там и остался! - Вы спровоцировали злодеев преждевременным взрывом. Если бы вы следовали плану… - Ваш план - дерьмо! - рявкнул Кацуки. - Я с самого начала сказал, что это самоубийство, а вы… - Это неподчинение прямой команде, - перебил Такамура, и его голос стал громче, чтобы слышали остальные. - Я провёл десятки операций, Бакуго. Десятки. И ни одна не была таким провалом, как сегодня. Из-за тебя. Из-за твоей неспособности подчиняться приказам. Ты думаешь, что твой опыт на войне даёт тебе право на всё? Что ты можешь игнорировать субординацию, плевать на стратегию, на жизни своих товарищей? Кацуки замер. Внутри всё закипело. Не от обиды - от ярости, которая копилась часами. Он смотрел на этого ветерана, на его сытую, уверенную морду, на спасателей, которые выносили из здания трупы злодеев, потому что план Такамуры не оставлял шансов на пленение, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сократил расстояние между ними в один уверенный шаг, и ветеран почувствовал, как воздух вокруг него сгущается, превращаясь в невидимую стену давления. Динамит возвышался над ним. Буквально. Несмотря на то, что Такамура был не ниже, Кацуки казался сейчас гигантом. Человеком, чья тень нависла над ним, заслоняя свет, делая его маленьким, жалким, ничтожным. Его лицо было закрыто копотью, кровь засохла на разбитой скуле, но в его глазах не было ни злости, ни ярости. Только ледяная, непроницаемая тишина. Ни единой эмоции. Никакого крика. Только пустота, в которой не осталось места ни для страха, ни для сомнений, ни для жалости. Он смотрел на него сверху вниз, как на насекомое, которое случайно попало под ботинок. - Слушай сюда, старый мудак, - сказал он, и голос его был тихим - таким тихим, что Такамура на секунду опешил и инстинктивно отступил на шаг. - Ты привёл группу к провалу. Ты чуть не угробил людей, потому что твоё эго не позволило тебе признать, что твой план - говно. Ты потерял злодеев, которых должны были взять живыми. И теперь ты вешаешь на меня свои ошибки? - Как ты смеешь… - Я смею, - перебил Кацуки. - Я смею, потому что я вытащил твоего человека на себе. Пока ты стоял здесь и плакался в рацию, я нёс его через завалы, сдерживал злодеев, рисковал своей жизнью. А ты говоришь, что мне плевать на товарищей? Плевать только тебе. Такамура сглотнул. Его лицо побледнело, но он всё ещё пытался сохранить достоинство. Он не ожидал, что этот молодой герой будет стоять перед ним с таким ледяным спокойствием. Он ждал криков, истерики, мата. Вместо этого получил холод, который пробирал до костей. - Ты... Из-за тебя злодеи погибли! Потому что ты - неуправляемая машина для убийств! - крикнул он, тыча пальцем в Кацуки. - Ты не герой! Ты - угроза! - Угроза? - Кацуки усмехнулся, и в этой усмешке было что-то страшное. - Я - угроза? А кто приказал идти лоб в лоб, зная, что там засада? Кто проигнорировал разведку? Кто потерял контроль над операцией? Ты, блять! Ты! Он шагнул ещё ближе, и Такамура вжался спиной в штабную машину. - Ты - старый, трусливый мудак, который не умеет признавать свои ошибки. Ты винишь меня, потому что боишься, что комиссия узнает правду. Но я тебя не боюсь. Я напишу рапорт. С приложением всех данных. И если ты думаешь, что твоя репутация тебя спасёт - ты ошибаешься. Кацуки развернулся. Всё было сказано. Слова брошены, яд выплеснут. Он сделал то, что должен был. Теперь оставалось только уйти, не оглядываясь, не давая этому старому мудаку ни единого шанса на продолжение. Такамура стоял, открыв рот. Его палец, только что направленный в грудь Кацуки, замер в воздухе, дрогнул и опустился. Он не ожидал такого. Кацуки просто собирался уйти. Спокойно, с ледяным голосом, с холодным взглядом, который мог заморозить даже пламя его причуды. Вулкан не мог позволить этому произойти. - Постой, Бакуго, - голос Такамуры стал маслянистым, вкрадчивым. - Не горячись. К чему весь этот скандал? Давай лучше поговорим о хорошем. Кацуки замер. Он почувствовал пальцы старика на своём плече, и это прикосновение было омерзительным, как скользкая тварь, заползшая под кожу. Он повернул голову, сбрасывая руку, и посмотрел в глаза Вулкана. Тот улыбался. Мерзко, самодовольно, с прищуром, который говорил: «Я знаю то, чего ты не хочешь слышать». - Слышал, ты активно налаживаешь свою личную жизнь, - произнёс Такамура, и его голос стал тоньше, почти сладким, как яд, разбавленный мёдом. - Завёл себе дружочка. Да не простого... национального героя. Символ мира. Кацуки похолодел. Слова Вулкана ударили его, как пощёчина - неожиданно, грязно, мерзко. Он обернулся, чувствуя, как внутри всё застывает, а потом мгновенно воспламеняется. Искры на его пальцах вспыхнули за секунду, осветив лицо старика, на котором застыла мерзкая, самодовольная усмешка. - Что ты сказал? - голос Кацуки был низким, тихим, но в нём звенела сталь. Такамура пожал плечами, делая вид, что не замечает угрозы. Он поправил воротник формы и продолжил, словно разговаривал с провинившимся подростком: - Ты слышал, Бакуго. Не прикидывайся глухим. Весь интернет гудит - Деку и Динамит, неразлучная парочка. Фотографии, статьи, обсуждения. Это смешно, если честно. Он шагнул ближе, и Кацуки почувствовал запах его одеколона - резкий, приторный, смешанный с запахом старости. - Национальный герой, Символ Мира, - продолжал Такамура. - И ты - взрывная шавка, которую приютили из жалости. И что он в тебе нашёл? Ума не приложу. Ты же ничего из себя не представляешь. Психопат, который не умеет держать себя в руках. Может, он тебя просто пожалел? Или ты его хорошо трахаешь по ночам? Кацуки почувствовал, как мир вокруг него сужается. Он слышал биение собственного сердца в ушах, чувствовал, как искры бегут по пальцам, как воздух вокруг начинает нагреваться. Его внутренний голос кричал: «Убей его. Разорви его. Покажи ему, что он не имеет права так говорить». И Кацуки послушал. Кулак, окутанный взрывной энергией, врезался в челюсть Такамуры. Удар был точным, тяжёлым, со всей вложенной в него яростью, которая копилась внутри весь день. Голова старика дёрнулась в сторону, он отлетел в штабную машину, глухо ударившись спиной о металл, и сполз по ней, хватая ртом воздух. Кацуки шагнул вперёд. Схватил его за грудки, приподнял над землёй, чувствуя, как под пальцами мнётся дорогая ткань формы. На ладонях взрывались искры, обжигая воздух, но он не замечал. Внутри был только гнев. Только животная, всепоглощающая потребность уничтожить того, кто посмел говорить о нём. - Ты смеешь трогать его? - прошипел Кацуки, и его голос был чужим - низким, вибрирующим, полным такой ненависти, что у стоящих рядом мурашки побежали по коже. - Смеешь говорить о нём? О человеке, который спасал этот мир, когда ты трясся от страха в своём кабинете. Ты не имеешь права даже произносить его имя. Понял меня!? Такамура смотрел на него. Кровь стекала из разбитой губы, на щеке уже начинал наливаться синяк. Но в глазах его не было страха. Только торжество. Только удовлетворение от того, что он добился своего. И Кацуки понял. Это была провокация. Чтобы комиссия не поверила Бакуго. Чтобы свидетели подтвердили его невменяемость, его агрессию, его психопатию. Публичная потеря контроля - этого было достаточно, чтобы все слова Кацуки потеряли вес. Какой рапорт? Какие доказательства? Он - псих, который не может сдержать себя. Он - тот, кто ударил старшего товарища. Он - тот, кто подставил коллег, кто сорвал операцию. Или, точнее, теперь все будут думать, что это был именно он. А что там было на самом деле - уже неважно. - Помогите! - закричал Такамура, и голос его сорвался на фальцет. - Он сошёл с ума! Уберите его! Он напал на меня! Кацуки почувствовал, как его схватили под локти чьи-то руки, сильные, тяжёлые, оттаскивали его от старика. Он вырывался, рычал, пытался сбросить их, но его держали крепко - трое, четверо героев, которые прибежали на крик. Кровь стучала в ушах, перед глазами всё плыло, но сквозь пелену ярости он видел только одно - ухмыляющуюся рожу Такамуры, который уже сидел на земле и прикладывал к щеке пакет со льдом, который принёс подбежавший фельдшер. - Он псих! - ныл Такамура, тыча пальцем в Кацуки. - Вы все видели? Он напал на меня без причины! Я требую немедленного отстранения! Я напишу рапорт! Кто-то из тех, кто держал Кацуки, наклонился к нему и сказал тихо, почти умоляюще: - Бакуго, успокойся. Тебя ведь отстранят за такое. Ты понимаешь, что ты сделал? - Плевать, - перебил его Кацуки. Голос его сорвался на хрип, но в нём слышалась такая уверенность, что державшие его на мгновение ослабили хватку. - Плевать мне на мою карьеру. Ты слышишь, долбоёб?! - закричал он, глядя на Такамуру, который втянул голову в плечи. - Мне плевать, что обо мне думают. Единственное, что имеет значение - это он. Если ты тронешь его - ты покойник. Я тебя уничтожу. И неважно, сколько у тебя связей. Неважно, какой у тебя стаж. Я тебя сожру и не подавлюсь. Он рванулся вперёд, и его снова схватили - крепче, жёстче, прижимая к земле. Он чувствовал, как руки впиваются в его предплечья, как кто-то кричит ему в ухо: «Бакуго, прекрати!», как фельдшер оттаскивает Такамуру подальше. Но он видел только ухмылку старика. Только его торжествующие глаза. И внутри него всё горело. Потому что он знал: он проиграл. Он поддался провокации. Он дал Вулкану то, что тот хотел - доказательство его нестабильности. Но где-то глубоко внутри, там, где жил Изуку, другой голос шептал: «Ты сделал то, что должен был. Неважно, что думают остальные. Важно только то, что ты его защитил». Кацуки перестал вырываться. Опустил голову, тяжело дыша, чувствуя, как ярость постепенно уходит, оставляя после себя пустоту и усталость. - Отпустите меня, - сказал он тихо. - Я не трону этого долбоёба. Его отпустили. Он выпрямился, поправил порванный костюм, стёр с лица кровь, которая всё ещё сочилась из ссадины на скуле. Посмотрел на Такамуру - тот стоял в стороне, окружённый фельдшерами, и не смотрел в его сторону. Он получил то, что хотел. - Эй, Такамура, - сказал Кацуки, повышая голос. - Это не угроза. Это обещание. Он развернулся и пошёл к своей машине, не оглядываясь, сквозь толпу, сквозь лица - сочувственные, испуганные, осуждающие. Он не слышал, что говорят за спиной. Он знал, что ничего не сможет исправить. Он проиграл. Проиграл так, как проигрывают только раз и уже не встают. Но не жалел ни о чём. Пальцы ещё ныли от удара - приятно, удовлетворённо, будто тело понимало, что оно сделало правильную вещь, даже если разум кричал об обратном. Потому что внутри, глубоко, под слоем ярости и горечи, поселился холод. Он знал, что сделал. Он знал, что дал Такамуре карт-бланш. Теперь все его слова о ловушках, о неправильном плане, о спасённых жизнях - ничего не значат. Теперь он просто психопат, который напал на ветерана. И комиссия будет смотреть не на факты, а на лицо Такамуры с разбитой челюстью. - Ненавижу, - прошептал он одними губами. - Ненавижу всё это дерьмо. Он завёл машину и поехал. Без цели, без маршрута. Просто - прочь. От штаба, от операций, от этого проклятого дня. Город проплывал за окном, огни фонарей смазывались в длинные полосы. Кацуки смотрел на них и не видел ничего. Он ехал уже около получаса, когда зазвонил телефон. Кацуки взглянул на экран - номер агентства. Секретарь комиссии. Он не взял трубку. Не мог. Не сейчас. Но звонки продолжались один за другим, настойчивые, требовательные. На четвёртом он сбросил вызов и заглушил звук. Через пять минут пришло сообщение. Короткое, сухое: «Бакуго Кацуки, вам необходимо явиться в главный офис Комиссии по делам героев сегодня до 20:00 для дачи объяснений. Ваше присутствие обязательно. Неявка будет расценена как нарушение регламента». Кацуки сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. Он знал, что это случится. Знал, что не сможет избежать этого. Но надеялся, что у него будет хотя бы несколько часов, чтобы прийти в себя. Привести мысли в порядок. Сказать Изуку, что он снова всё испортил. Он развернул машину и поехал в комиссию. В кабинете было душно. Кацуки сидел на стуле, чувствуя себя школьником, вызванным к директору. Напротив него расположились трое - председатель дисциплинарной комиссии, представитель отдела по работе с героями и какой-то юрист, которого Кацуки никогда раньше не видел. На столе между ними лежала папка с его досье. Толстая. Красная. Будто собиралась сказать: «Ты думал, что мы забыли? Мы помним всё». - Бакуго Кацуки, - начал председатель, пожилой мужчина с седыми висками и усталыми глазами. - К нам поступило заявление от героя Вулкана, Кандзи Такамуры. Он обвиняет вас в нападении, нанесении тяжких телесных повреждений, нарушении субординации и срыве плановой операции. У вас есть что сказать? Кацуки молчал. Он смотрел на папку, на свои руки, которые всё ещё слегка дрожали. Он чувствовал, как слова застревают в горле, как внутри поднимается волна гнева, смешанная с отчаянием. - Я не срывал операцию, - сказал он наконец, стараясь говорить ровно. - Я спас людей. Там были ловушки, о которых разведка не сообщила. План Вулкана был ошибочным. Я пытался предупредить, но он не слушал. Когда всё пошло не так, я начал действовать на опережение. Я вытащил троих человек, включая героя Лучника, который был ранен. Если бы я не вмешался, мы потеряли бы ещё больше. - Мы видели рапорт, - перебил его юрист, листая бумаги. - Но в нём указано, что вы самовольно покинули позицию, нарушили построение и поставили под угрозу жизни своих коллег. Лучник подтвердил, что вы вытащили его, но он также отметил, что вы действовали хаотично и непредсказуемо. Это создало дополнительный риск. - Хаотично?! - Кацуки вскочил, ударив кулаком по столу. - Я действовал по ситуации! У меня не было времени ждать приказов от старика, который даже носа в здание не сунул! Он стоял у штабной машины, пока его люди умирали! - Сядьте, - голос председателя был холодным, как лёд. - Ещё один такой жест - и мы вызовем охрану. Кацуки сел, тяжело дыша. Он смотрел на свои руки, на белые костяшки, и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. - У нас есть показания свидетелей, - продолжил юрист. - Шестеро героев видели, как вы напали на Такамуру. Вы ударили его в лицо, применив свою причуду. Это прямое нарушение статьи 12 Кодекса героя о применении силы за пределами боевых действий. Вы понимаете, что это значит? Кацуки молчал. Он знал. Он знал, что за этим последует. - Вам грозит временное отстранение от работы, - сказал председатель, заглядывая в бумаги. - Лишение лицензии на срок от трёх до двенадцати месяцев. Денежный штраф в размере годового дохода. Обязательные курсы по контролю гнева и психологическая реабилитация. Если комиссия признает ваше поведение опасным - возможно полное лишение лицензии без права восстановления. Кацуки сжал зубы. Внутри всё сжалось в тугой ком. - А Такамура? - спросил он, поднимая глаза. - Он не понесёт никакой ответственности за то, что его план провалился? За то, что он отправил людей в ловушку? - Такамура подал рапорт о случившемся, - ответил юрист, и в его голосе послышалась усталость. - В нём он указывает, что следовал стандартным процедурам, а вы нарушили их. У нас нет оснований сомневаться в его словах. А вот вы, Бакуго... - он многозначительно замолчал. - Как мы видим из досье, имели проблемы с дисциплиной на протяжении всей вашей карьеры. - Это было пять лет назад! - выкрикнул Кацуки, и голос его сорвался. - Какое это имеет отношение к сегодняшней операции? Я спас людей! Я вытащил их! А он сидел и смотрел! - Тем не менее, - перебил председатель, - удар в лицо старшему товарищу - это не то, что можно списать на порыв. Это то, что мы обязаны рассмотреть. Кацуки замер. Он посмотрел на председателя, в его усталые глаза, и понял. Он понял, что этот человек не враг. Он просто исполняет свою работу. Но от этого правда не становилась легче. - Я прошу времени, чтобы подготовить защиту, - сказал он, и голос его был пустым. - У меня есть свидетели. Они дадут показания. - Вы можете предоставить любые доказательства, - кивнул председатель. - Но учтите: заявление Такамуры уже принято. До решения дисциплинарной комиссии вы временно отстранены от выполнения обязанностей. Ваша лицензия приостановлена. Вам необходимо передать всё оборудование и оружие в агентство в течение суток. Кацуки кивнул, не поднимая глаз. - Штраф, - продолжал председатель, - будет назначен по итогам расследования. Примерная сумма - от пяти до десяти миллионов йен. Также вы обязаны будете пройти курс психологической реабилитации и сдать экзамен на восстановление лицензии, если комиссия примет положительное решение. Кацуки встал. Ноги казались ватными, в ушах шумело. Он взял бумаги, которые ему протянул юрист, и развернулся к выходу. - Бакуго, - окликнул его председатель. - Я знаю, что вы сделали для этой страны. Но здесь, сейчас, вы - просто герой, который нарушил правила. Я не хочу, чтобы вы потеряли всё. Поэтому советую вам серьёзно отнестись к тому, что я скажу: вам нужна помощь. Вы не справляетесь с тем, что внутри вас. Если вы не возьмёте себя в руки - вы потеряете всё, что построили. Кацуки сжал бумаги так, что они помялись. Он вышел из кабинета и захлопнул дверь за спиной. В коридоре было пусто. Он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. В голове всё плыло. Штраф. Отстранение. Лицензия. Такамура выиграл. Он выиграл по всем фронтам. Он сделал так, что Кацуки потерял всё - работу, репутацию, возможность защищать людей. Он сделал так, что его слова ничего не значили. И теперь Кацуки остался только с одним. С Изуку. Он вышел из здания, сел в машину и долго сидел, глядя на руль. Потом достал телефон. Изуку уже наверняка ждал его дома. Кацуки набрал сообщение: «Я задержусь. Приду поздно. Не жди». Он не мог прийти домой таким. Не мог смотреть в его глаза и говорить, что он снова всё испортил. Что он теперь никто. Не герой. Не защитник. Просто психопат, который ударил ветерана. Он положил телефон на пассажирское сиденье и завёл машину. Ему нужно было время. Несколько часов. Чтобы прийти в себя. Чтобы решить, как сказать Изуку правду. Чтобы понять, как жить дальше, когда весь мир только что рухнул в одну секунду. Я справлюсь, - думал он, выезжая на пустую дорогу. - Я должен справиться. Ради него. Он не помнил сколько времени он ездил по городу и как оказался у подъезда. Он сидел в холодной машине, с разбитой скулой, в порванном костюме, с кровью, которая уже начала засыхать на его лице. Он был грязным. Он был злым. Он был проигравшим. Не могу войти таким, - подумал он. - Не могу принести это туда. Он вышел из машины, купил сигареты в круглосуточном ларьке. Этот вкус - горький, противный, обжигающий горло - показался таким родным. Тем, что заглушает шум в голове. Он сел на лавочку, курил, и смотрел на дым, который растворялся в морозном воздухе. Думал об Изуку. О том, как он улыбается. О том, как морщит нос, когда смеётся. О том, как его пальцы переплетаются с его пальцами, и весь мир перестаёт существовать. Что я ему скажу? - думал Кацуки. - Как объясню? Он затянулся, выдохнул. Дым поднялся вверх, исчез в темноте. Где-то лаяла собака, ветер шуршал в ветвях, из открытого окна доносилась музыка. Жизнь продолжалась. А он сидел и не знал, как сделать шаг вперёд. А потом кто-то осторожно сел рядом. Он даже не услышал шагов. Просто почувствовал, как лавочка прогнулась под весом другого тела, как рядом возникло знакомое тепло, как воздух наполнился чем-то родным. Кацуки вздрогнул, чуть не выронив сигарету. Он не смотрел в сторону. Не мог. Стыд жёг горло сильнее табачного дыма.

***

Кацуки замолчал. Слова закончились, оставляя после себя только тяжелую, густую тишину, в которой слышно было, как падает снег. Он смотрел на свои руки, на ботинки, на асфальт и не мог заставить себя пошевелиться. Он не поднимал глаз. Ему казалось, что если он поднимет их, то увидит в глазах Изуку то, чего боялся больше всего - разочарование. Или, ещё хуже, жалость. Он старался не думать, но не мог забыть их разговор, их ссору, когда он начал брать меньше вызовов. Тогда Изуку смотрел на него с тревогой, с беспокойством, с тем самым выражением, которое говорило: «Ты перестаёшь быть героем». А теперь Кацуки при всём желании не смог бы выехать ни на один вызов. Теперь он был никем. Без лицензии, без права носить костюм, без возможности защищать людей. Теперь я никто, - повторил он про себя, и эта мысль была холодной, острой, как лезвие ножа. - Я потерял всё, что у меня было. Работу, рейтинг, звание. А вместе с ними - и право быть с ним? Он не знал, как Изуку отреагирует. Но скрывать что-либо не было никакого смысла. Наверняка новости уже трубят об отставке Динамита из всех щелей. Завтра утром, или уже сегодня вечером - Изуку увидит заголовки, прочитает комментарии, узнает от третьих лиц и расстроится ещё сильнее. Пусть лучше он узнает сейчас, от Кацуки, лично. Пусть посмотрит на него и скажет то, что Кацуки боится услышать: «Ты больше не герой. Я не могу быть с тобой после этого». Это будет честно. Это будет правильно. Больно, но правильно. Прошло несколько секунд. Может, минута. Тишина затягивалась, становилась вязкой, почти осязаемой, и Кацуки чувствовал, как внутри снова начинает расти тот холодный ком, который он так старательно игнорировал. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то - извиниться, оправдаться, просто заполнить эту пустоту словами, - как услышал странный, сдавленный звук, похожий на смешок. Или на вздох. Кацуки поднял глаза. Изуку сидел рядом. Его лицо представляло собой настоящую бурю. Он смотрел на Кацуки широко раскрытыми глазами, в которых плескалось такое количество эмоций, что он сам, казалось, не знал, как с ними справиться. Разинутый рот то открывался, то закрывался, беззвучно, как у выброшенной на берег рыбы. Он хватал воздух, силился что-то сказать, но слова не шли. Они просто застревали где-то в горле, превращаясь в тихие, невнятные звуки. Кацуки нахмурился. Он не ожидал такой реакции. Он ожидал слез, ожидал, что Изуку начнет успокаивать его, или, наоборот, обрубит все связи. Но не это. Не это ошеломленное, почти комичное выражение лица, которое делало его похожим на человека, который только что увидел НЛО и пытается осознать увиденное. - Изуку? - осторожно позвал Кацуки. - Ты в порядке? Изуку не ответил. Он смотрел на Кацуки, потом переводил взгляд на его руки на коленях, потом снова на его лицо. Его глаза бегали, словно он пытался собрать все частички пазла в единую картину. Он открыл рот, издал какой-то странный, сдавленный звук, похожий на «кх», и снова закрыл. - Ты как будто… - начал Кацуки, но не успел договорить. Изуку выдавил из себя то, чего Кацуки не ожидал услышать от кого угодно в этой ситуации, но не от Изуку. - Я просто в ахуе, - произнес он. Голос был хриплым, непривычным, как будто это слово вырвалось помимо его воли, и он сам удивился тому, что сказал. Кацуки замер. Он смотрел на Изуку, на его все еще ошеломленное лицо, на его замерзшие красные щеки, и не верил своим ушам. - Что? - переспросил он, думая, что ослышался. - Это пиздец, Каччан! - добавил Изуку, и теперь в его голосе, наконец, появилась интонация - смесь удивления, шока и какого-то необъяснимого, почти нелепого негодования. - Полный пиздец. Кацуки смотрел на него и не знал, смеяться ему или плакать. Изуку, его Изуку, который никогда не позволял себе нецензурных слов, который всегда был вежливым и сдержанным, который краснел, если кто-то ругался в его присутствии, - этот Изуку сидел сейчас напротив него и, раскрыв рот, повторял грубые слова с таким искренним изумлением, что это было одновременно и дико, и смешно. - Ты только что… - начал Кацуки, но голос его сорвался, и вместо того, чтобы договорить, он вдруг… усмехнулся. Сначала тихо, почти не слышно, а потом - громче, хрипло, словно что-то внутри него сломалось и больше не хотело держаться на месте. Изуку смотрел на него с тем же ошеломленным лицом, но теперь в его глазах загорелся огонек - удивление, смешанное с осознанием того, что происходит что-то странное, неправильное, но одновременно правильное. - Ты смеешься? - спросил Изуку, и голос его дрогнул. - Каччан, ты только что рассказал мне, как тебя лишили лицензии, как на тебя подали заявление, как какой-то старый мудак спровоцировал тебя, и ты… смеешься? - А ты материшься, - ответил Кацуки, и в его голосе прорезалась хриплая усмешка. - И что? Да, я ругаюсь. Иногда, - возразил Изуку и посмотрел на Кацуки, на его разбитую скулу, на усталые, но уже начинающие блестеть смехом глаза. - О, да? - Кацуки приподнял бровь, и в его голосе зазвенела та самая знакомая насмешка, которая появлялась, когда он чувствовал себя в своей тарелке. - И когда же ты ругаешься? Когда проверяешь контрольные? Когда студенты не сдают работы? - Это не важно сейчас! - Изуку попытался нахмуриться, но у него не получилось. - Просто интересно, - протянул Кацуки, и в его голосе послышалась та самая знакомая насмешка, которую Изуку знал с детства. - Ты, наверное, говоришь что-то вроде: «Ох, какой нерадивый студент» или «Боже, как же я устал». А потом тихонько, шёпотом, пока никто не слышит: «Блять». Или что-то более... выразительное? Изуку поперхнулся воздухом. - Я так не говорю! - А как ты говоришь? - Кацуки приподнял бровь, и в его глазах заплясали озорные искры. - Покажи. Я хочу услышать. - Я не буду показывать! - Боишься, что я рассмеюсь? - Ты уже смеёшься! - Изуку ткнул пальцем в его сторону. - Ладно, - Кацуки откинулся на спинку лавочки, чувствуя, как внутри становится легко. - Просто теперь я знаю, что мой тихий, вежливый Изуку умеет ругаться матом. Это знание делает меня счастливым. - Ты невыносим! - выдохнул Изуку, но в его голосе уже слышался смех, который он пытался сдержать. Его плечи тряслись от напряжения, губы дрожали от попытки сохранить серьёзное выражение лица, но глаза - эти зелёные, бездонные глаза - уже горели озорством, которое он не мог скрыть. - А ты матершинник, - парировал Кацуки. Изуку смотрел на него совершенно обескураженным взглядом. Сначала из его груди вырвался тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Потом плечи дрогнули, и он прикрыл рот ладонью, пытаясь сдержаться. Но смех уже рвался наружу - сначала неуверенно, почти неслышно, а потом всё громче, освобождающе, будто он держал его внутри себя годами и только сейчас позволил вырваться наружу. - Это я-то материшинник? - выдохнул он сквозь смех. Кацуки смотрел на Изуку - на его дурацкую шапку, на мокрые от смеха глаза, на его покрасневшее лицо - и не мог сдержать улыбку. - Ну а кто ещё? Я себе такого не позволяю. - Не позволяешь? - Изуку вытер выступившие от смеха слёзы. - Каччан, буквально твоя цитата: «Я въебал этому хуесосу». Дословно. - Это профессиональный сленг, - ответил Кацуки. - С каких пор герои матерятся как сапожники? - С тех пор, как начинают работать с такими людьми, как Такамура, - Кацуки пожал плечами, и в его голосе послышалась лёгкая, почти неуловимая грусть, смешанная с иронией. - Без мата здесь не обойтись. - Хочешь сказать, что до этого ты не матерился? - спросил Изуку, и в его голосе зазвенело любопытство. Кацуки посмотрел на него долго, внимательно. В его глазах, где ещё недавно была только усталость, зажглась та самая искра, которая делала его живым. - До встречи с тобой даже слов таких не знал, - сказал он. - А знаю я тебя довольно давно. Вот и делай выводы. - То есть… - начал Изуку, и голос его дрогнул. - Ты хочешь сказать, что я на тебя плохо влияю? Кацуки усмехнулся. - Влияешь, - согласился он. - Раньше я был нормальным, воспитанным героем. А теперь я бью хуесосов и сижу на лавочке с матерящимся учителем. Изуку поперхнулся. Его лицо стало пунцовым. - Я не... всё не так! - возразил Изуку, и его голос сорвался на смех, который он уже не пытался сдержать. - Я просто... эмоционально выражаюсь! - О, да, - Кацуки усмехнулся, и его глаза блестели в свете фонаря. - Эмоционально выражаешься. Прямо как профессиональный сапожник. Я горжусь тобой. Изуку закрыл лицо ладонями, чувствуя, как его щёки горят от холода и смущения. - Боже, Каччан! - Не волнуйся. Твоя репутация в безопасности, - Кацуки мягко отвёл его ладони от лица, заглядывая в глаза. - Только я знаю, какой ты на самом деле. Матерящийся, злой, вредный учитель Мидория. - Я не злой и не вредный! - возмутился Изуку, но в его голосе не было злости. - Я просто... устал. И ты меня провоцируешь. - Провоцирую? - Кацуки притворно нахмурился. - Я? Да я вообще ангел. - Ангел, который ударил ветерана и теперь сидит без лицензии, - парировал Изуку, и в его голосе послышалась та самая знакомая усмешка, которой он научился у Кацуки. Кацуки замер на секунду, а потом рассмеялся - громко, искренне, запрокинув голову. Снежинки падали на его лицо, таяли на щеках, на ресницах, но он не замечал холода. Он смеялся, и в этом смехе было всё: и горечь, и облегчение, и удивление, что он всё ещё может смеяться, когда мир рушится вокруг него. И в этом смехе было столько жизни, столько силы, столько упрямства, что Изуку не выдержал. Они смеялись, сидя на холодной лавочке под фонарём, пока снег падал на их плечи, пока воздух становился всё холоднее, пока где-то вдалеке слышались звуки города. Они смеялись над абсурдностью происходящего, над тем, что их мир рушился прямо на глазах, но они всё равно смеялись, потому что были вместе. Потому что это было единственное, что имело значение. И когда смех стих, они сидели, тяжело дыша, чувствуя, как внутри постепенно становится легче. Кацуки посмотрел на Изуку - на его мокрые ресницы, на его уставшую улыбку, на его руку, которая всё ещё сжимала его ладонь. - Я не знаю, - сказал Изуку, вытирая выступившие на глазах слезы. - У меня в голове не укладывается. Ты же сам на днях сказал мне, что эти слухи о нас не стоят внимания. А в итоге ударил Вулкана из-за них. - Да, - сказал Кацуки, смех его тоже начал стихать, сменяясь чем-то более спокойным, более тихим. - Я знаю, что я облажался. Я все понимаю... - Замолчи, - сказал Изуку тихо, не давая Кацуки договорить. Он вытянул руки и обнял его за шею, притягивая к себе. Его замёрзший нос уткнулся в мягкий воротник куртки Кацуки, в ткань, пропитанную запахом дыма и мороза, и он вдохнул этот запах глубоко, как будто пытался впитать в себя всё, чем был этот человек. Кацуки замер на мгновение, чувствуя, как руки Изуку обхватывают его, как чужое дыхание касается его шеи, как его пальцы перебирают волосы на затылке, и в груди что-то дрогнуло, разрывая ледяной панцирь, который сковывал его все эти часы. -Всё будет хорошо, Каччан, - сказал Изуку. - Ты не один. Мы справимся. Кацуки хотел возразить. Хотел сказать, что всё не так просто, что комиссия не прощает таких вещей, что Такамура сделает всё, чтобы он никогда не вернулся в профессию. Но слова застряли в горле, потому что Изуку прижал его крепче, и от этого тепла, от этого запаха, от этих рук, обнимающих его, всё внутри перестало бороться. Он чувствовал, как лицо Изуку касается его кожи, как его дыхание согревает шею. Кацуки сжал его сильнее, почти вдавливая в себя, словно пытаясь стать одним целым с этим человеком, который не боялся его, не отворачивался, не осуждал. - Ты такой тёплый, - выдохнул Кацуки в воротник его куртки. Голос был глухим, хриплым, сломанным. Изуку усмехнулся, и его смех отозвался вибрацией в груди Кацуки. Они сидели так, обнявшись, на холодной скамейке под фонарём. Снег падал на их плечи, но ни один не шевелился. Прошло несколько минут. Или часов. Кацуки перестал чувствовать время. Он только чувствовал, как Изуку гладит его по спине, медленно, успокаивающе, вычерчивая пальцами круги на его спине, и как от этих кругов внутри постепенно перестаёт болеть. - Каччан, - позвал Изуку тихо. - Мм? - Нам надо домой. Я не хочу, чтобы ты заболел. Кацуки поднял голову. Посмотрел на Изуку - на его раскрасневшиеся от холода щёки, и вдруг понял, что Изуку замёрз, что он сидит здесь, на холоде, держит его, забывая о себе. И внутри снова кольнуло, на этот раз не от боли, а от чего-то тёплого и острого одновременно. - Я люблю тебя, - сказал Кацуки. Голос его звучал ровно. - Ты ведь знаешь это, да? Изуку моргнул. Снежинка упала на его ресницу, растаяла, превратившись в крошечную каплю, которая скатилась по щеке. - Знаю, - ответил он, и в его голосе послышалась улыбка. - И я тебя люблю. Пойдём домой, Каччан. Кацуки посмотрел в зелёные глаза - тёплые, принимающие. И кивнул. Он позволил Изуку взять себя за руку, позволил вести себя через снег, сквозь холод, сквозь тишину ночи. Внутри всё ещё было тяжело, всё ещё болело, всё ещё звучали голоса председателя, Такамуры, коллег. Но рядом с Изуку они становились тише, не такими страшными. Они вошли в подъезд, поднялись на лифте. Кацуки молча снял куртку, ботинки, прошёл в ванную. Долго смотрел на себя в зеркало - на разбитую скулу, на усталые глаза, на человека, который потерял всё, но всё ещё держался. Изуку стоял в дверях, молчал, ждал. Потом подошёл, встал рядом, взял его руку и сжал пальцы. - Всё будет хорошо, - повторил он тихо, глядя в отражение. Кацуки не ответил. Он просто наклонился, коснулся губами виска Изуку, сгрёб его в объятия прижал к себе. Вдохнул запах, ставший родным - запах его волос, его кожи, его дома. Этот запах смешивался с морозным воздухом, который всё ещё держался на их одежде, с гелем для душа, которым они пользовались вместе каждое утро, с тем неуловимым, тёплым ароматом, который был только у Изуку. Кацуки прижимал его к себе, чувствуя, как его грудь вздымается и опускается, как чужие руки обнимают его в ответ, как дыхание касается его шеи, согревая. И думал о том, что всего несколько часов назад он был готов потерять всё. Он уже смирился с этим. Он уже представил, как уходит из агентства, как сдаёт костюм, как отдаёт лицензию, как становится никем. Он уже готов был проститься с тем, кем был. С Динамитом. С героем, который взрывал рейтинги и спасал людей. С тем, кого боялись злодеи и уважали коллеги. Но он не был готов проститься с Изуку. - Я люблю тебя, - сказал он, и голос его был хриплым, но в нём слышалась такая сила, что Изуку почувствовал, как мурашки пробегают по коже. - Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня. Всё о чем я сейчас думаю, как не потерять тебя. Как разгрести все это дерьмо, чтобы ты не ушел. Завтра я проснусь, и меня больше не будет. Не будет героя Динамита. Не будет Бакуго Кацуки, который взрывает рейтинги и спасает людей. Останется только... это. - он развёл руками, будто показывая на себя, на своё разбитое лицо, на порванный костюм, на всё то, что он принёс с собой сегодня вечером. - Будет ли этого достаточно? Изуку стоял в его объятиях, чувствуя, как дрожат руки Кацуки, как его дыхание сбивается, как он пытается удержать себя в руках, но не может. Он чувствовал это напряжение, эту усталость, этот страх, который Каччан никогда не показывал никому, кроме него. Он посмотрел на Кацуки в отражении зеркала - на его опущенные плечи, на сжатые пальцы, на лицо, которое никогда не показывало страха, а сейчас было открытым, раненым, почти детским. И внутри него что-то щёлкнуло - не громко, не больно, а так, как щёлкает замок, когда наконец поворачиваешь ключ. - Посмотри на меня, - попросил Изуку, отстраняясь. Кацуки поднял глаза. Перед ним стоял Изуку - в идеально сидящем чёрном костюме, в белой рубашке, которая подчёркивала линию груди. Его лицо было спокойным, с лёгкой розовинкой на щеках, с мягкой, уверенной улыбкой. Он выглядел так, будто только что вышел из кадра модного журнала. Глаза блестели без тени страха, без сомнений. И в его образе была такая безмятежная красота, что Кацуки на мгновение забыл, как дышать. Он невольно вспомнил своё отражение в зеркале. Грязный, побитый, в порванном костюме, с запёкшейся кровью на лице. Волосы спутаны, под глазами - тени, в которых читались часы самокопаний. Он выглядел так, будто его переехал поезд, а потом протащил ещё пару кварталов. И в этом контрасте было что-то до боли очевидное. Изуку поднял руки, обхватил лицо Кацуки ладонями, заставил его посмотреть в глаза. Зелёные встретились с красными и в этом взгляде было столько всего, что слова казались лишними. - Этого достаточно, - выдохнул Изуку. Кацуки замер. В его глазах мелькнуло недоверие, надежда, страх, что это шутка. - Ты не знаешь, о чём говоришь, - выдохнул он. - Я не смогу дать тебе ту жизнь, которую ты заслуживаешь. Я не смогу… - Каччан, - перебил Изуку. - Я не хочу жизнь, которую я «заслуживаю». Я хочу жизнь с тобой. С тобой, каким бы ты ни был. Героем, бывшим героем, никем. Мне всё равно. Я не уйду только потому, что ты потерял лицензию. Это же бред. Изуку притянул лицо Кацуки ближе, коснулся лбом его лба. - Я люблю тебя, - сказал Изуку. - Просто тебя. Кацуки закрыл глаза. Вдохнул. Стоял, чувствуя, как руки Изуку всё ещё держат его лицо, как дыхание касается его губ, как их лбы соприкасаются, создавая маленький мир, в котором не было места страху. Он не знал, сколько они простояли так - секунду, минуту, вечность. Время потеряло значение. Запах Изуку, его тепло, его руки, которые держали его лицо, - всё это было реальным. Более реальным, чем любая лицензия, любой контракт, любой рейтинг. Кацуки наклонился и поцеловал его - сначала мягко, почти невесомо, пробуя на вкус, как пробуют первый глоток горячего чая после долгого дня на холоде. Но этого было мало. Слишком мало. Он углубил поцелуй, вкладывая в него всё, что не мог сказать словами - благодарность, страх, надежду, любовь, которая разрасталась внутри него, заполняя каждую трещину, каждую пустоту, которую оставил этот проклятый день. Изуку ответил ему сразу. Без колебаний, без сомнений. Его руки скользнули по спине Кацуки, притягивая его ближе, сжимая пальцы на ткани порванного костюма. Он чувствовал, как Кацуки дрожит в его объятиях, как его дыхание сбивается, как его тело, наконец, перестаёт сопротивляться и просто позволяет себе быть уставшим, сломанным, но живым. Поцелуй становился глубже, настойчивее, и Кацуки чувствовал, как внутри него тает последний лёд, как отпускает то, что сжимало его грудь все эти часы. Он слышал, как Изуку тихо выдыхает, как его пальцы перебирают складки его костюма, как он прижимается к нему всем телом, и в этом прикосновении было столько тепла, столько принятия, что Кацуки готов был стоять так вечно. - Каччан, - прошептал Изуку, отрываясь от его губ. Его голос был тихим, хриплым, и в нём слышалась та самая теплота, от которой у Кацуки всегда слабели колени. - Можно мне... - Да. Кацуки не дал ему договорить. Он просто смотрел на него, на его зелёные глаза, в которых горел тёплый свет, и соглашался. Он не знал, что хотел сказать Изуку, о чём хотел спросить, что хотел сделать. Не знал, потому что внутри него не было вопросов. Изуку можно всё. Можно касаться, можно гладить, можно целовать, можно любить. Можно быть слабым рядом с ним. Можно быть сильным. Можно быть любым - и знать, что его примут. И он просто стоял и ждал, позволяя Изуку делать то, что он хотел. Позволяя ему быть тем, кем он был для него всегда - его домом, его светом, его любовью. Изуку медленно, почти благоговейно провёл пальцами по спине Кацуки, нащупывая молнию. Его движения были неторопливыми, осторожными, как будто он прикасался к чему-то хрупкому и бесценному. Он нашёл собачку молнии на вороте, чуть задержался, глядя в глаза Кацуки, спрашивая без слов - можно? - и повёл её вниз. Медленно, едва слышно, будто не раздевал человека, а снимал слой брони, слой боли, слой усталости, который держался на нём весь этот день. Кацуки выдохнул, когда молния прошла до конца, освобождая его спину. Он чувствовал, как ткань падает с его плеч, как воздух касается кожи, как Изуку осторожно стягивает рукава, обнажая его торс. Кацуки стоял перед ним - раздетый, измазанный кровью и пылью, с разбитым лицом, с усталыми глазами, с дрожащими руками. Он чувствовал себя таким уязвимым, таким открытым. Но в глазах Изуку не было осуждения. Не было жалости. Только любовь. Только принятие. Только желание быть рядом. - Ты красивый, - сказал Изуку, касаясь пальцами его груди, проводя по ключицам, по плечам, по всем тем местам, которые так долго были скрыты под тканью. Кацуки усмехнулся слабо, почти неслышно. - Ты говоришь это сейчас? - спросил он, и в голосе его послышалась лёгкая хрипотца. - Когда я выгляжу как бомж? - Ты всегда красивый, - ответил Изуку, поднимая глаза. - Особенно сейчас. Кацуки смотрел на него - на его идеальный костюм, на его спокойное лицо, на его улыбку и чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, как его руки тянутся к Изуку, чтобы прикоснуться, чтобы убедиться, что он настоящий. Он провёл пальцами по его щеке, по его губам, по его шее, останавливаясь на воротнике идеально сидящей рубашки. Он хотел снять её с него, хотел видеть его таким же открытым, таким же уязвимым, как он сам. Изуку перехватил его взгляд, понял, что он хочет, и улыбнулся. - Я не буду сопротивляться, - сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. - Ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Кацуки замер на мгновение. Эти слова отозвались внутри него чем-то тёплым, почти обжигающим. Он смотрел на Изуку, на его доверие, на его открытость, и чувствовал, как внутри него загорается что-то, что он так долго держал под контролем. Но сейчас, в этой ванной, в этом тёплом свете, в этих объятиях, он позволил себе отпустить контроль. Хотя бы на мгновение. Он начал расстёгивать пуговицы на рубашке Изуку. Его пальцы плохо слушались, и он не торопился. Каждое движение было наполнено значением, каждое прикосновение - обещанием. Он видел, как Изуку дышит чаще, как его грудь вздымается и опускается, как его глаза темнеют от желания. Он видел, как он хочет его - не как героя, не как спасителя, а как мужчину, как человека, как того, кто нужен ему прямо сейчас. Когда последняя пуговица была расстёгнута, Кацуки осторожно снял с него рубашку вместе с пиджаком, позволяя им упасть на пол, и провёл ладонями по его плечам, по его груди, по его рукам, впитывая тепло, исходящее от его кожи. Он чувствовал, как Изуку вздрагивает под его прикосновениями, как его дыхание становится глубже, как он прижимается к нему, ища большего. Руки Кацуки нащупали бляшку ремня, пальцы скользнули по гладкому металлу, и он резко дёрнул его на себя, притянул Изуку ближе, вжимая его в своё тело, чувствуя, как их дыхание смешивается, как сердца бьются в унисон. Его пальцы, всё ещё дрожащие от напряжения, расстегнули ремень, пуговицу, замок - и штаны Изуку упали с его бёдер, собираясь на полу у его ног. Кацуки потянул Изуку на себя, заставляя переступить через них, как через что-то совершенно ненужное, как через лишнюю оболочку, которая не имела значения. Изуку подчинился - легко, без сопротивления, позволяя Кацуки вести его, позволяя ему решать. И это ощущение - свободы, уязвимости, доверия - заставило его выдохнуть с лёгким стоном. - Не могу поверить, что ты настоящий, - сказал Кацуки тихо, касаясь губами его шеи. Изуку запрокинул голову, позволяя Кацуки оставлять поцелуи на его коже - невесомые, почти нежные, но такие значимые, что от них замирало сердце. - Я тоже... - ответил он, и голос его был хриплым, сбитым. Кацуки смотрел на него, на его спокойное лицо, на его улыбку, в его глаза. Он видел в них свой дом. Свою жизнь. Свою любовь. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна, которая не давала ему дышать. Изуку опустил руки ниже, касаясь пояса его брюк. Его пальцы задержались на пряжке, спрашивая без слов, и Кацуки сам дёрнул замок. Резко, нетерпеливо, будто каждая секунда промедления была невыносима. Он не хотел думать. Не хотел сомневаться. Он хотел только чувствовать. Стянул штаны вниз, пнул их в сторону, освобождаясь от последнего слоя одежды, и в следующее мгновение уже притянул Изуку к себе, впиваясь в его губы поцелуем. Долгим. Глубоким. Голодным. Он чувствовал, как Изуку отвечает ему с той же страстью, с той же нежностью, как его руки скользят по его обнажённой спине, сжимают кожу, притягивают ближе, вжимают в себя так, что между ними не остаётся ни миллиметра. Кацуки чувствовал его дыхание, его тепло, его руки, которые гладили его, сжимали, держали, как самое ценное сокровище. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, чувствуя, как воздух между ними накалён до предела. Изуку смотрел на Кацуки - на его спутанные волосы, на влажные, блестящие губы. Он видел, как его грудь вздымается и опускается, как его руки всё ещё держат его, не желая отпускать. - Ты весь в крови. - выдохнул Изуку, и в его голосе было что-то почти умоляющее. - Я хочу смыть с тебя этот день. Можно? Кацуки посмотрел на него, и внутри него что-то дрогнуло от этого предложения, от того, как Изуку смотрел на него, от того, как он хотел заботиться о нём даже в такой момент. Он кивнул, не говоря ни слова, и позволил Изуку взять себя за руку и повести в душевую. Вода зашумела, наполняя комнату паром. Тёплый свет лампы отражался от кафеля, создавая уютную атмосферу. Изуку зашёл первым, протянул руку, проверяя температуру, а потом повернулся к Кацуки. Его взгляд скользнул по его телу - по широким плечам, по напряжённым мышцам, по ссадинам, которые покрывали его кожу. И в этом взгляде не было сочувствия. Только желание прикоснуться. Только желание быть рядом. - Иди ко мне, - сказал он тихо, протягивая руку. Кацуки шагнул под струи воды, и тепло обрушилось на него, обнимая его тело, смывая грязь, пот и кровь. Он стоял, закрыв глаза, чувствуя, как вода стекает по его лицу, по его шее, по его груди. А потом он почувствовал прикосновение - Изуку провёл пальцами по его спине, оставляя влажный след, следуя за струями воды, стирая всё, что было до этого момента. Он чувствовал, как ладони Изуку скользят по его плечам, по его рёбрам, по его бёдрам, и внутри него всё переворачивалось от этих прикосновений. Он открыл глаза и повернулся к нему. Изуку стоял перед ним, мокрый, с каплями воды на ресницах, на губах, на коже, которая светилась в тёплом свете. Он был прекрасен. Он был настоящим. Он был его. Кацуки наклонился и поцеловал его - глубоко, жадно, чувствуя, как вода стекает по их лицам, смешиваясь с дыханием. Он провёл руками по его спине, прижимая его ближе, чувствуя, как чужое тело отвечает ему, как он вздрагивает от его прикосновений, как он выдыхает в рот его имя. Изуку отстранился, чтобы посмотреть на него. Он видел, как вода стекает по его телу, как его глаза смотрят на него с той же нежностью, с которой он смотрел на него всегда. Капли воды собирались на ресницах Кацуки, стекали по его разбитой скуле, по его плечам, по его груди, и Изуку хотелось запомнить каждую деталь этого момента - до последнего блика света на мокрой коже, до последнего вздоха, который вырывался из его губ. Он провёл пальцами по его скуле, касаясь края ссадины, и поцеловал её - невесомо, почти нежно, будто хотел сказать: «Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо». Его пальцы скользнули ниже, к его плечам. Они были широкими, сильными, но под его пальцами они казались такими уязвимыми, такими открытыми. Изуку гладил их медленно, чувствуя, как напряжённые мышцы постепенно расслабляются под его прикосновениями. Он проводил ладонями по его предплечьям, по внутренней стороне рук, там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Каждый сантиметр, каждый участок кожи, который он мог коснуться, был для него важен. Он хотел запомнить, как Кацуки вздрагивает от его прикосновений, как его дыхание становится глубже, как он прикрывает глаза, позволяя себе быть уязвимым. - Я так люблю твои руки, - прошептал Изуку, переплетая их пальцы и поднося его ладонь к своим губам, целуя каждый палец по отдельности. - Они такие сильные. Но ты умеешь быть таким нежным, Каччан. Он поцеловал его ладонь, затем запястье, чувствуя, как под его губами бьётся пульс. Он провёл пальцами по внутренней стороне его предплечья, по тому месту, где кожа была особенно гладкой и теплой, и улыбнулся, когда услышал, как Кацуки выдохнул - тихо, почти неслышно. Кацуки смотрел на него, на его опущенную голову, на его пальцы, которые так бережно касались его, и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, почти болезненное от переполняющей любви. Он накрыл ладонь Изуку своей, сжал, притягивая его ближе. - Только для тебя, - сказал он тихо. Он потянулся и поцеловал его - медленно, глубоко, смакуя, чувствуя, как Изуку отвечает тем же, как его пальцы скользят по его затылку, как он притягивает его ближе, как их дыхание смешивается в одно. Они целовались долго, почти бесконечно, их руки двигались по телам - гладили, сжимали, отпускали, находили чувствительные места, дразнили, успокаивали. Кацуки касался губами шеи Изуку, чувствуя, как тот выдыхает, как его голова запрокидывается, открывая доступ к ключицам, и он использовал это - целовал, покусывал, проводил языком по коже. Изуку выдохнул, и в этом звуке была такая уязвимость, что у Кацуки перехватило дыхание. Он чувствовал, как пальцы Изуку скользят по его спине, как он прижимается к нему, как его дыхание становится глубже. Он чувствовал, как рука Изуку опускается всё ниже, касаясь его возбуждения, сжимая его в ладони. Кацуки закрыл глаза, чувствуя, как тает под руками Изуку. Его пальцы двигались медленно, исследующе, чувствуя каждый миллиметр его кожи, каждое движение, каждый вздох. Он позволял себе просто стоять, просто чувствовать, просто быть. Без защиты. Без брони. Просто Кацуки, которого касаются, которого любят, которого берегут. - Изуку, - выдохнул он, и это имя прозвучало как мольба. Изуку ничего не сказал. Он просто притянул Кацуки к себе за затылок, запустив пальцы в его мокрые волосы, и поймал его губы. Пальцы Изуку сжали его крепче, двигаясь увереннее, чувствуя, как Кацуки прижимается к нему, как его пальцы впиваются в его рёбра, как его дыхание сбивается. - Ты хочешь? - прошептал Изуку, отрываясь от его губ, касаясь лбом его лба. Его голос был хриплым, низким, полным нежности и желания. - Да, - выдохнул Кацуки, и голос его был хриплым, ломающимся, почти молящим. - Да, Изуку, не останавливайся… Изуку не останавливался. Его пальцы скользили по напряжённой плоти, чувствуя, как Кацуки подаётся навстречу каждому движению, как его бёдра дрожат, как он пытается сдерживаться, но не может. Он чувствовал его желание, его уязвимость, его полное доверие - и это было ошеломляюще, пьяняще, почти невыносимо. - Ты такой красивый, - прошептал Изуку, целуя его плечо, ключицу, уголок губ. - Такой сильный. Только мой. Кацуки хотел ответить, но слова застряли в горле. Он не мог говорить. Только дышать - прерывисто, глубоко, чувствуя, как мир сужается до одной точки, до прикосновений Изуку, до его дыхания, до его пальцев, которые двигались всё увереннее, всё смелее. Кацуки не хотел быть единственным, кто получал. Он хотел чувствовать Изуку так же, как Изуку чувствовал его. Хотел, чтобы они были вместе в этом моменте, в этом ритме, в этой волне, которая накрывала Кацуки. Он перехватил руку Изуку, остановил её. Изуку замер, вопросительно глядя на него сквозь пелену воды и желания. - Нет, - выдохнул Кацуки, его голос был хриплым, но в нём звучала такая сила, что Изуку замер, ловя каждое слово. - Не так. Он перехватил инициативу, прижимая Изуку к стене. Холодная плитка обожгла его спину. Он вздрогнул от контраста: спереди - жаркое, сильное тело Кацуки, прижимающее его к стене; сзади - ледяная глазурь, от которой мурашки побежали по лопаткам, по позвоночнику, по всему телу. Контраст был почти невыносимым, и он не знал, куда деть руки - вцепиться в плечи Каччана, чтобы не упасть, или запустить пальцы в его мокрые волосы, притягивая ближе. В итоге он сделал и то, и другое. Кацуки прижался к нему всем телом - горячий, напряжённый, влажный от воды, и Изуку чувствовал, как его сердце колотится о его грудь, как его дыхание обжигает шею. Он наклонился, касаясь губами его уха, и прошептал голосом, который не терпел возражений: - Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. Изуку почувствовал, как его пальцы впиваются в плечо Кацуки, как его ноги подкашиваются от этих слов, от этого голоса, от этой силы, которая исходила от него. Он чувствовал себя пойманным, но не в ловушку. В объятия. В те самые объятия, в которых он хотел быть всегда. Плитка холодила его спину, но тело горело от прикосновений Кацуки. Изуку смотрел в его глаза - тёмные, горячие, полные желания и любви, - и чувствовал, как внутри него всё переворачивается, как он готов отдать этому человеку всё, что у него есть. И даже больше. Вода всё ещё струилась по их телам, окутывая паром, стирая границы между ними. Изуку чувствовал, как ладони Каччана ложатся на его бёдра уже не просяще, не осторожно, а требовательно, собственнически. Пальцы впились в мокрую кожу, сжали, притягивая его к себе так, что между их бёдрами не осталось ни сантиметра. Изуку закусил губу, чувствуя, как его тело подчиняется этому движению, подаётся навстречу, ища большего прикосновения, большего трения, большего тепла; как член Кацуки прижимается к его - скользкий от воды, горячий, твёрдый- и от этого ощущения у Изуку перехватило дыхание. Его собственное возбуждение пульсировало в такт с сердцем, и каждое движение Кацуки отзывалось внутри него дрожью, которая разливалась по всему телу, заставляя его пальцы впиваться в плечи Каччана, а ноги - подкашиваться. Кацуки смотрел на него, ловил каждое движение, каждый вздох, каждый стон. Он видел, как Изуку прижимается к нему, как двигает бёдрами, трётся о его член, как он теряет контроль, отдаваясь этому моменту полностью. И это было так ахуенно - видеть его таким открытым, таким уязвимым, таким своим. - Ты невероятный. Ты даже не представляешь, насколько это красиво, - выдохнул Кацуки, и его голос был низким, хриплым, полным желания. - Смотреть на тебя. Чувствовать, как ты хочешь меня. Изуку не мог ответить. Он чувствовал только руки Кацуки на своих бёдрах, только его дыхание на своей коже, только его член, который скользил по его, создавая невероятное, ошеломляющее ощущение близости. Он закрыл глаза, позволяя себе просто чувствовать, просто быть в этом моменте, просто принадлежать этому человеку. - Открой, - сказал Кацуки, и его голос был мягче, но в нём всё ещё звучала та сталь, которую Изуку так любил. - Я хочу видеть твои глаза. Изуку послушно открыл глаза и встретил взгляд Кацуки - тёмный, горячий, в котором горело столько любви, столько желания, что у него перехватило дыхание. Он смотрел, как вода стекает по его лицу, по его плечам, по его груди, и чувствовал, как внутри всё переворачивается от этой красоты. Кацуки притянул его ближе, обхватывая их обоих рукой, сжимая в одном движении, чувствуя, как Изуку вздрагивает, как его дыхание становится прерывистым. Он начал двигаться - медленно, ритмично, чувствуя, как Изуку подаётся навстречу, как его пальцы впиваются в его плечи, как его стоны становятся громче, отчаяннее. - Каччан, - выдохнул Изуку, и это имя прозвучало как стон, как мольба, как обещание. - Ты чувствуешь это? - прошептал он в губы Изуку. - Чувствуешь, как я хочу тебя? Как я всегда хотел тебя? Изуку кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал каждое движение, каждое касание, каждое биение сердца Кацуки, которое отдавалось в его груди. Он чувствовал, как его тело подчиняется этому ритму, как внутри нарастает волна, как он теряет контроль, отдаваясь этому моменту полностью. - Смотри на меня, - сказал Кацуки, и в его голосе была сталь, которую невозможно было ослушаться. Изуку смотрел. Дыхание Кацуки касалось его губ, красные глаза смотрели на него с такой нежностью, страстью, любовью, с чем-то таким, что невозможно было описать словами. Волна нарастала внутри него, заставляя его тело выгибаться, заставляя его стоны становиться всё громче, всё отчаяннее. - Смотри только на меня, - сказал Кацуки, ускоряя движения. - Всегда. Только на меня. Ни на кого другого. Их лбы соприкасались, их дыхание смешивалось в одном ритме. Глаза были открыты, и они смотрели друг на друга, теряя себя в этом взгляде. Изуку не мог отвести глаз, не мог даже моргнуть, боясь пропустить хоть одно мгновение, хоть одну искру, которая сверкала в этих красных глазах. Рука Кацуки двигалась всё быстрее, сжимая их вместе, заставляя их обоих терять контроль. - Ты мой, - повторил Кацуки, и его голос сорвался на хрип. - Только мой. Изуку чувствовал, как внутри нарастает волна, как его тело выгибается навстречу руке Кацуки, как его пальцы сжимают чужие волосы. Он смотрел в глаза Кацуки и забывал, как дышать - Да, - выдохнул Изуку, и его голос сорвался на стон. - Я люблю тебя. Кацуки наклонился и поцеловал его - мокро, жадно, проникая языком в его рот. Его пальцы продолжали двигаться, сжимая их вместе, доводя до предела. Он чувствовал, как Изуку дрожит в его руках, как его тело подаётся навстречу, как его стоны становятся громче, как он теряет контроль. - Ну же, - прошептал Кацуки в его губы, чувствуя, как внутри нарастает его собственная волна. - Покажи мне, как сильно ты любишь меня. Изуку не смог сдержаться. Он выгнулся, прижимаясь к Кацуки, чувствуя, как волна накрывает его с головой, как его тело содрогается от удовольствия, как он произносит имя Кацуки - громко, хрипло. Он чувствовал, как Кацуки сжимает его, как его рука продолжает двигаться, это было слишком - и он отдался этому, позволил себе быть слабым, уязвимым, любимым. Кацуки смотрел на него, на его закрывшиеся глаза, на его приоткрытые губы, на его тело, которое всё ещё дрожало в его руках, и чувствовал, как внутри нарастает его собственная волна. Он не отводил взгляда, продолжая двигать рукой, сжимая их вместе, чувствуя, как тепло разливается по его телу, как его дыхание сбивается, как он теряет контроль. - Я люблю тебя, - выдохнул он, чувствуя, как волна накрывает его, как его тело содрогается от удовольствия. - Всегда любил. И никогда не перестану. Ты - моя жизнь. Ты - всё, что у меня есть. Он притянул Изуку к себе, обнимая его, чувствуя, как их тела соприкасаются, как их дыхание постепенно выравнивается, как их сердца бьются в унисон. Вода всё ещё стекала по ним, омывая, унося с собой всё напряжение, всю боль, весь страх, который был в них до этого момента. - А ты - моя жизнь, Каччан, - повторил Изуку, уткнувшись носом в его шею. Кацуки закрыл глаза, прижимая его ближе, чувствуя, как его пальцы перебирают его мокрые волосы, как его дыхание согревает кожу. Он не знал, что будет завтра. Не знал, что скажет комиссия. Не знал, вернётся ли он к работе. Но знал одно: Изуку был рядом. И этого было достаточно. Более чем. Они стояли под душем, обнявшись, чувствуя, как страсть остывает, но тепло между ними не исчезало. Оно было внутри, глубоко, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца. - Пойдём в комнату, - сказал Изуку тихо, касаясь губами его ключицы. - Я уложу тебя в кровать, обниму и никуда не отпущу. Хорошо? Кацуки кивнул, чувствуя, как внутри разливается что-то светлое, тёплое, настоящее. В спальне горел мягкий свет ночника. Изуку уложил Кацуки на кровать, укрыл одеялом, а потом лёг рядом, притягивая его к себе. Кацуки уткнулся носом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце под щекой - ровно, спокойно, уверенно. Он сжался в комок, прячась в объятиях Изуку, как будто хотел стать маленьким, незаметным, защищённым. Как будто хотел раствориться в этом тепле, в этом запахе, в этом человеке, который был его домом. Изуку обнимал его крепко, гладил по мокрым волосам, перебирал пряди, чувствуя, как Кацуки постепенно расслабляется в его руках. Он наклонялся, целуя его в лоб невесомо, почти неслышно. Они лежали так долго, слушая, как дышат вместе, как их сердца бьются в унисон. Тишина была тёплой, наполненной покоем. - Каччан, - позвал Изуку тихо, и его голос был мягким, как прикосновение. - Мм? - отозвался Кацуки, не поднимая головы. Изуку помедлил. Он знал, что этот вечер был тяжёлым. Знал, что Кацуки устал, что ему нужно время, чтобы прийти в себя. Но он хотел предложить ему что-то светлое. Что-то, что могло бы отвлечь его от мыслей о комиссии, о лицензии, о завтрашнем дне. - Послезавтра в Юэй фестиваль, - сказал он, и его голос был таким же тихим, как шёпот. - Не хочешь сходить вместе со мной? Развеяться. Кацуки замер на мгновение. Он чувствовал, как пальцы Изуку гладят его волосы, как его дыхание касается его макушки. Он знал, что Изуку предлагает это не просто так - он хочет, чтобы он отвлёкся. - Фестиваль? - переспросил он. - Да, - ответил Изуку, и в его голосе появилась лёгкая улыбка. - Студенты готовились целый месяц. Будут выступления, конкурсы, еда. Я думал, нам может понравиться. Просто погулять, посмотреть на всё это. Вспомнить, как мы сами были студентами. Кацуки поднял голову, посмотрел на него. В зелёных глазах горел тёплый свет, и в нём не было ни капли жалости или тревоги. Только приглашение. Только надежда. Только желание быть с ним. - Ты серьёзно? - спросил он, и в его голосе всё ещё была хрипота, но она становилась мягче. - Серьёзно, - ответил Изуку, касаясь пальцами его подбородка. - Я хочу провести этот день с тобой. Не думать о плохом. Просто быть вместе. Ты, я и фестиваль. Кацуки молчал. Он смотрел на Изуку, на его уставшее, но такое родное лицо, на его глаза, в которых не было ни капли сомнения. И чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое, светлое, настоящее. Он не знал, что будет завтра. Не знал, вернётся ли он к работе. Но знал одно: этот человек рядом. И он предлагает ему забыть о проблемах хотя бы на один день. - Хорошо, - сказал он наконец. - Давай сходим. Изуку улыбнулся и притянул Кацуки ближе, целуя в макушку, чувствуя, как он снова утыкается носом в его грудь, как его руки обнимают его, как он позволяет себе быть слабым. - Спасибо, - прошептал Изуку в его волосы. - За то, что согласился. Кацуки не ответил. Он просто прижался крепче, чувствуя, как тепло разливается по его телу, как постепенно уходит последнее напряжение. Он закрыл глаза, слушая, как бьётся сердце Изуку, и впервые за долгое время он почувствовал, что всё будет хорошо. За окном продолжал падать снег, укрывая город белым покрывалом. А они лежали в тёплой постели, обнявшись, и знали, что у них есть завтра. И послезавтра. И целая жизнь впереди.