Ещё раз

Первые недели их совместной жизни были похожи на попытку собрать пазл, у которого половина деталей не подходила по размеру. Они учились быть вместе. Медленно, неуклюже, с ошибками, с неловкими паузами, с моментами, когда оба замолкали и не знали, что сказать. Но каждый день - чуть лучше, чем вчера. Потому что оба хотели этого. Потому что оба знали: лучше учиться на своих ошибках, чем жить друг без друга. Первые дни были особенно странными. Изуку разобрал вещи - не сразу, не за один вечер, а по чуть-чуть, будто примерялся к новому пространству, боялся занять слишком много места. Сначала поставил книги на полку - ту, что Кацуки освободил специально для него. Потом разложил блокноты на столе - аккуратной стопкой, чтобы не мешали. Потом повесил в шкаф рубашки - рядом с футболками Каччана, но на расстоянии, будто извиняясь за своё присутствие. Кацуки наблюдал за этим молча. Не подгонял. Не говорил «не стесняйся». Просто иногда подходил, когда Изуку зависал с очередной вещью в руках, и забирал её, сам раскладывая по местам - так, как считал нужным. Кацуки не оставлял пространства для сомнений - просто сунул в карман куртки Изуку второй ключ перед выходом. - Потеряешь - убью, - сказал он. Изуку только улыбнулся и сжал ключ в кулаке, как самое дорогое сокровище. *** Они оба не знали, как это - быть вместе. Каччан почти всю свою сознательную жизни прожил один. Он привык, что его никто не ждёт, что можно не отчитываться, не объяснять, куда и зачем. А тут рядом кто-то провожает взглядом и смотрит с вопросом: «Когда ты вернёшься?». И этот вопрос не был задан вслух - он висел в воздухе, давил на плечи, заставлял Кацуки чувствовать себя пойманным. Изуку никогда не спрашивал вслух. Не требовал отчётов, не проверял телефон, не устраивал сцен. Он просто смотрел тем самым тёплым, внимательным взглядом, от которого у Кацуки внутри всё переворачивалось. И этой улыбки - мягкой, чуть грустной, когда Кацуки задерживался дольше обещанного - было достаточно. Достаточно, чтобы Кацуки сам начинал говорить. Сам начинал отчитываться. Сам ловил себя на том, что пишет смс: «Задержусь на час, не жди». Изуку отвечал: «Хорошо. Я оставлю ужин в духовке». И Кацуки, читая эти слова, чувствовал, как усталость отступает, как внутри разливается что-то тёплое, почти тягучее. Он никогда не думал, что его может согреть фраза про ужин в духовке. Они не говорили о будущем. Не строили планов. Не обсуждали больше, что скажут коллеги, друзья, родители. Мама Изуку знала только, что он расстался с Очако. И всё. Он не нашёл в себе сил рассказать больше - ни про Каччана, ни про то, что они теперь живут вместе. Инуко была мудрой женщиной, но Изуку боялся её реакции. Не осуждения, а того, что она расстроится. Что подумает, будто он променял счастье на что-то неправильное. Каччан же вообще не упоминал свою семью. А Изуку боялся спрашивать. Боялся, что если начнёт задавать вопросы - всё рухнет. Боялся, что родители Кацуки не примут, что Каччан расстроится, что придётся что-то объяснять, доказывать. Что окажется, что у них нет плана, нет будущего, нет даже общего понимания, что они делают. Пока они просто жили. В своём маленьком мире. Врозь от большого. Не торопясь, но уверенно навёрстывали двадцать лет. Их дни стали похожи на длинную, тёплую ленту, сотканную из мелочей. Из моментов, когда Изуку не знал, можно ли взять последний кусок пиццы, и Кацуки, не глядя, пододвигал тарелку ближе. Когда Кацуки замирал с поднятой рукой, собиравшейся погладить Изуку по голове, будто ловя себя на мысли «а я могу?» - а потом вдруг понимал: «какого чёрта, конечно могу!» - и опускал ладонь на зелёные кудри, взъерошивая их с какой-то особой, только ему присущей нежностью. Изуку не отводил голову, не сжимался - просто прикрывал глаза и позволял, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Из вечеров, когда Изуку вставал на пороге кухни, не зная, помогать или не мешать. В такие моменты, Кацуки иногда подзывал его, давал какое-то плёвое дело, вроде чистки лука. Изуку делал - иногда криво, иногда слишком медленно, но всегда так, будто от этого зависела судьба мира. А Кацуки смотрел краем глаза и думал: «Какой же дурак. Как же я люблю его.» Из моментов, когда Кацуки вставал раньше. Осторожно убирал руку с талии Изуку, бесшумно шагал в ванную, чтобы не разбудить. Изуку иногда просыпался от шума воды и лежал, слушая, как Каччан ходит по квартире, как гремит посудой, как тихо матерится, когда что-то идёт не так. Это было… странно успокаивающе. Будто он всегда был здесь. Будто так и надо. Потом Каччан заходил в спальню, садился на край кровати и проводил рукой по его волосам. Изуку замирал, стараясь дышать ровно, делая вид, что спит. - Вставай, засоня, - говорил Кацуки, и голос его был мягким, каким он бывал только по утрам. Изуку не открывал глаз. Пальцы Каччана касались, перебирали пряди его волос - медленно, осторожно. Пальцы были тёплыми, пахли мукой и ванилью, спускались к виску, поглаживали, задерживались на щеке. Потом - поцелуй. Сначала в висок - тёплый, почти невесомый. Потом в щёку. Потом - в уголок губ. Изуку не сдерживался. Улыбался прямо в губы Каччана, сдаваясь, показывая, что давно не спит. Но Кацуки было всё равно. Он любил этот маленький ритуал. Любил смотреть, как Изуку притворяется, как его ресницы дрожат, как он сдается и улыбается ему в губы, ещё сонный, тёплый, родной. - Доброе утро, - шептал Изуку. - Доброе, - отвечал Кацуки и целовал его по-настоящему - долго, нежно, так, что хотелось остаться в постели на весь день, забыв о работе, конспектах, обо всём на свете. Это было их утро. Тёплое, пахнущее блинчиками и сиропом. Каччан сидел напротив, пил крепкий кофе и смотрел в телефон, проверяя новости. Иногда он читал вслух что-то смешное или возмущался очередной статьёй о героях. Изуку слушал, кивал, подливал ему кофе. После завтрака Изуку уходил в душ, Кацуки - собирался на работу. Иногда они сталкивались в коридоре, и Кацуки целовал его - коротко, нежно, будто невзначай. Изуку замирал, чувствуя, как горят губы. Потом улыбался и шёл дальше. Но понемногу неловкость уходила. Сменялась привычкой. Привычка - теплом. Тепло - уверенностью. Они учились быть вместе. Не идеально, не гладко. С ссорами, с неловкими паузами, прикосновениями, которые пугали всё меньше. Они учились. И, кажется, у них получалось. В один из вечеров Изуку засиделся с отчётом, пока Кацуки возился у плиты, готовя что-то ароматное. Он успевал налить Изуку свежий чай, пододвинуть лампу поближе и даже положить рядом плед на случай, если тот замёрзнет. Изуку не просил. Кацуки просто делал. И Изуку ловил себя на мысли, что это страшно. Что он привыкает. Что если всё закончится, он не сможет жить без этого чая, без этой лампы, без этого человека. - Тебе не кажется, что ты меня балуешь? - спросил он однажды. - Так пользуйся, - пожал плечами Кацуки. - Иногда нужно быть наглым. Изуку рассмеялся. Каччан поднял глаза и улыбнулся. По-настоящему. Изуку смотрел и чувствовал, как внутри распускаются цветы. Иногда Кацуки приходил с патрулей злым, уставшим. Изуку не лез с расспросами - боялся, что Каччан закроется или психанёт. Просто заваривал чай, ставил на журнальный столик, садился рядом и молчал. Иногда Кацуки начинал рассказывать - сбивчиво, зло, матерясь через слово. Изуку слушал, не перебивая. А когда тот замолкал, брал его за руку и сжимал пальцы. - Ты молодец, - говорил он. - Ты справился. Кацуки смотрел на него - сначала хмуро, потом мягче, переплетал их пальцы и утыкался носом в плечо Изуку. Они сидели так на диване, пока за окном не зажигались фонари. Изуку боялся пошевелиться и всё испортить. Бывало, что Изуку задерживался в академии, а Кацуки приезжал за ним и молча ждал в машине, уткнувшись в телефон. Не звонил, не торопил - просто ждал. Раньше он никогда никого не ждал. Ждать было унизительно, бессмысленно, глупо. Если кто-то опаздывал, Кацуки уезжал, не думая. Его время слишком дорого, чтобы тратить его на чужие задержки. Но теперь он сидел на парковке, смотрел на горящие окна академии и ждал. Иногда пол часа. Иногда больше. Изуку выбегал запыхавшийся, с портфелем наперевес, рассыпаясь в извинениях: «Прости, студент пришёл с вопросом», «Забыл проверить работы», «Араи-сенсей задержала». Кацуки кивал, не слушая, и открывал дверь. Ждал, пока Изуку сядет, пристегнётся. Только потом заводил двигатель. - Ты не злишься? - спрашивал Изуку. - Нет, - отвечал Кацуки, и это было правдой. Он не злился. Потому что ждать Изуку было не тяжело. Не унизительно. Не скучно. Он смотрел на дверь академии и представлял, как Изуку идёт по коридору, прощается с коллегами, спускается по лестнице. Знал, что он скоро выйдет - усталый, но с мягкой улыбкой. И эта уверенность грела сильнее любых ожиданий. Он кого-то ждал. Впервые в жизни. И это оказалось… приятно. Они ехали домой. Изуку рассказывал о студентах, о лекциях, о том, как кто-то не сдал зачёт. Кацуки слушал, иногда вставлял короткие замечания, иногда молчал. И в этой тишине, в этом ровном голосе, в запахе зелёного чая от чужого дыхания было всё, что нужно. Не громкое, не яркое, но такое желанное - спокойствие. Дом. - Спасибо, что подождал меня, - говорил Изуку. Кацуки не отвечал. Только сжимал руль крепче и ускорялся, чтобы быстрее доехать до дома. Где можно будет обнять Изуку. Где можно просто быть. Вместе. А вот когда Кацуки задерживался на работе, Изуку ловил себя на том, что ходит по квартире и трогает его вещи. Кружку на сушилке, из которой тот пил кофе. Футболку, брошенную на спинку стула. Полотенце на крючке, влажное после душа. Он скучал. По-настоящему, до щемящей боли в груди. И когда наконец слышал звук ключа в замке, Изуку не бежал к двери, просто стоял в проходе и улыбался. Боялся показаться навязчивым. - Ты чего в темноте стоишь? - спрашивал Кацуки, скидывая обувь. - Жду тебя. Кацуки подходил, обнимал, целовал в макушку. Изуку замирал - его всё ещё удивляло, что Каччан так легко это делает. - Как дела? - спрашивал Изуку. - Пойдёт, - выдыхал устало Кацуки. - Весь день хотел домой. - А дома что? - Ты. Изуку не отвечал, лишь улыбался в его шею. Думал: «Неужели это правда? Неужели я ему нужен?» Они ужинали под старый фильм, который включали фоном, но не смотрели. Разговаривали. О работе, о студентах, о новых злодеях, о старых друзьях. Иногда спорили, но Изуку сразу же шёл на примирение, потому что не выносил напряжения. Он садился ближе, касался руки, начинал тихо говорить о том, что ему жаль, что спор вышел глупым, что он не хотел. Кацуки слушал. Молчал. Потом брал Изуку за руку, сжимал пальцы, тянул на себя, обнимал и целовал в губы. Это было его «прости». Неслышное, но такое желанное. Изуку таял в этих объятиях, забывал, из-за чего была ссора, и думал, что всё хорошо. Изуку ловил себя на мысли, что хотел бы слышать слова. Не каждый день, не громкие признания - просто иногда. Просто «прости» или «я не злюсь». Потому что в его голове молчание Каччана часто превращалось в нечто большее. В «я обиделся и больше никогда не заговорю». В «ты меня достал, я устал». В «я не знаю, как сказать, что всё кончено». Он заметил, что Кацуки стал говорить меньше по сравнению с первыми днями. Тогда, в первые дни, Каччан будто прорвало - он говорил о чувствах, о страхах, о том, что боится его потерять. А теперь - снова замолчал. Не потому, что разлюбил. А потому, что привык. Потому что для Кацуки само присутствие Изуку рядом уже было ответом. Он не понимал, что его молчание пугает. Изуку не решался сказать об этом прямо. Боялся показаться навязчивым. Боялся, что Каччан подумает: «Ему опять мало». Поэтому он просто продолжал касаться. Садился ближе. Клал голову на плечо. Проводил пальцами по руке. Учился читать язык жестов, взглядов, молчаливых касаний. Учился верить без подтверждений. Это было трудно. Иногда - невыносимо. Но он старался. Потому что знал: Каччан любит. Просто по-другому. Не так, как он привык. Иначе. И это тоже было хорошо.

***

Жизнь Кацуки потерпела много изменений с появлением в ней Изуку. Сначала это были мелочи: вторая зубная щётка в стаканчике, его любимый зелёный чай на полке, плед на диване, в который Изуку кутался по вечерам. Потом - привычки: обнимать со спины, когда тот моет посуду, засыпать не в одиночестве, а чувствуя чужое дыхание на затылке, просыпаться и знать, что кто-то рядом. Кацуки не сразу заметил, как эти мелочи стали главным. Как пустая квартира, в которой он раньше только курил и смотрел в потолок, заполнилась чужими мелочами и превратилась в дом. Но изменения коснулись не только быта. Они коснулись его самого. Раньше он бежал из дома. Бежал от тишины, от пустоты, от стен, которые давили на плечи, напоминая, что он один. Он хватался за телефон, за вызовы, за любую возможность не оставаться наедине с собой. Возвращался затемно, падал на диван, курил в потолок и думал: «Ну вот, ещё один день прошёл. И что?» Кацуки тогда казалось, что так и должно быть. Что герой - это одиночество. Что он сам выбрал этот путь, и нечего ныть. Он заслужил эту пустоту за свой характер, за свою резкость, за то, что оттолкнул единственного человека, который когда-либо пытался быть рядом. А потом этот человек вновь появился в его жизни. И теперь он ловил себя на том, что смотрит на часы во время патруля. Сворачивает туда, где есть магазин с любимым печеньем Изуку. Думает о том, что Изуку сегодня спросил, будут ли они снова смотреть тот сериал, и что нужно купить попкорн. Кацуки не узнавал себя. Но это не пугало. - Ты изменился, - заметил как-то Киришима. - Спокойнее стал что-ли. Не взрываешься больше по пустякам. - Взрываюсь, - отрезал Кацуки. - Нет. Теперь ты сначала думаешь, потом взрываешься. Это прогресс. Кацуки хотел огрызнуться, но передумал. Киришима не знал про Изуку. Никто не знал. Даже самые близкие. И Кацуки не хотел рассказывать. Слишком ново, слишком хрупко. Слишком - его. И только его. Агентства заметили не сразу. Кацуки по-прежнему работал жёстко, выкладывался на полную, но… перестал быть доступным 24/7. Он отвечал на звонки только в рабочее время. Отказывался от вызовов, если они не были критичными. Игнорировал сообщения после десяти вечера. - Ты что, женился? - спросил один из координаторов, когда Кацуки в очередной раз сказал «нет». - Не твоё дело, - ответил тот. Координатор хотел возмутиться, но передумал, ведь в голосе Кацуки не было привычного «отъебитесь все». Было что-то другое. То, что не обсуждается. То, что важнее любого вызова. Кацуки не замечал, как Изуку меняет его. Просто в один момент понял: он больше не хочет быть героем для всех. Он хочет быть просто человеком. Для одного. Для того, кто ждёт его дома. Кто оставляет глупые стикеры на холодильнике, кто заваривает чай, когда он возвращается уставший, кто молча кладёт голову на плечо, когда не хватает слов, кто не требует быть сильным каждую секунду. Кто позволяет быть просто человеком, который может устать, нагрубить, пожаловаться на дурацкий день и получить в ответ не нотации, а объятие и поцелуй в щеку. Когда он возвращался, скидывал кроссовки и слышал с кухни: «Ты вовремя, я как раз разогрел ужин», Кацуки чувствовал, как внутри разливается что-то давно забытое. То, что он когда-то называл «пустотой», а теперь понимал - это было ожидание. Которое наконец закончилось. Теперь у него был Изуку. Который ждал. Который ничего не говорил, даже когда Кацуки возвращался за полночь. Но в его глазах иногда появлялась эта тихая, незаметная грусть. Не укор, не обида - просто свет, который чуть мерк. Кацуки видел. Он замечал всё, что связано с Изуку. Как его плечи чуть опускались, когда Кацуки говорил: «Извини, задержался». Как он улыбался - той самой улыбкой, которая означала «я рад, что ты вернулся, даже если сейчас почти утро». Кацуки ненавидел этот взгляд. Ненавидел, когда Изуку смотрел на него с терпением, с пониманием, с этой своей бесконечной «взрослостью», за которой пряталась боль. От этого взгляда в Кацуки поднимается что-то тёмное, вязкое. Отчаяние. От того, что он не может дать этому человеку больше. От того, что Изуку продолжает терпеть, а он продолжает срываться на вызовы. Однажды Кацуки вернулся почти в двенадцать. Усталый, злой после разбора полётов в агентстве «Астероидов». Он скинул ботинки у порога, прошёл в зал. Изуку сидел на диване, свернувшись калачиком под пледом. Телевизор работал без звука. На столе - две тарелки с застывшей пастой. Рядом - остывший чайник. - Ты сегодня поздно, - сказал Изуку. Голос был ровным, но Кацуки услышал в нём эту проклятую грусть. - Пришлось ехать в офис «Астероидов», - ответил он, садясь рядом. - Я немного переборщил, и они заставили меня писать объяснительную. Больше не буду с ними связываться. Он замолчал. Посмотрел на тарелки. Потом снова на Изуку. - Ты ещё не ужинал? - Нет, - Изуку покачал головой. - Ждал тебя. Внутри Кацуки что-то оборвалось. Он провёл рукой по лицу, пытаясь справиться с этим чувством - смесью вины, злости и какой-то животной нежности. - Блять, - выдохнул он. - Я забыл написать тебе. Эти долбоёбы выебали мне все мозги… - Ничего страшного, - Изуку улыбнулся - той самой улыбкой, которая не доходила до глаз. - Я всё понимаю, Каччан. Он не понимает, - подумал Кацуки, смотря, как Изуку берёт со стола тарелки, чтобы разогреть. - Он ничего, блять, не понимает. Одно слово этого парня напротив - и он бы положил вселенную к его ногам. Если бы Изуку пожаловался, если бы сказал «я не хочу, чтобы ты приходил так поздно», Кацуки бы порвал задницу, лишь бы вернуться к ужину. Если бы попросил его приехать пораньше хоть раз - Кацуки бы приехал, бросив на полпути любую операцию. Если бы просто взял за руку и сказал: «Мне грустно, когда тебя нет» - Кацуки бы сократил часы до минимального минимума. Одно слово. Один взгляд. Один вздох тяжелее обычного - и он готов разбиться вдребезги, лишь бы этот вздох стал счастливым. Но Изуку молчал. Поджимал губы, прятал глаза. И не понимал, какую силу имеет. Почему ты молчишь? Я же вижу твой взгляд. Скажи же хоть что-то. Он смотрел на Изуку - на его опущенные плечи, на то, как он заваривает новый чай, и чувствовал, как внутри закипает решимость. Похуй. Если ты не можешь, то это сделаю я. Я больше не позволю им отнимать у меня моё время. Наше время. В тот же день Кацуки чётко дал понять всем агентствам: больше никаких ночных вызовов, никаких «срочно, выезжай прямо сейчас», если это не катастрофа мирового масштаба. Его рабочий день теперь был строго нормирован - ставка, часы, никаких переработок. Агентства взбесились. Привыкшие к тому, что Динамит всегда на подхвате, что его можно дёрнуть в любую секунду и он примчится, разгребёт любое дерьмо, они не понимали, что происходит. Кто-то звонил с мольбами, кто-то - с угрозами. Кто-то пытался манипулировать, напоминая о контрактах, о рейтинге, о долге перед обществом. Кацуки был непреклонен. Он уже давно решил для себя: Изуку - главное, что есть в его жизни. Всё остальное - вторично. Работа, контракты, рейтинг, звания - всё это пыль по сравнению с тем, как Изуку улыбается, когда Кацуки возвращается вовремя. Как он накрывает на стол, как интересуется его днём, как кладёт голову на плечо. Изуку это заметил. Для него, альтруиста до мозга костей, человека, который привык жертвовать собой, который не мог пройти мимо чужой беды, решение Каччана было… неправильным. Ненормальным. Как можно отказывать людям, которые нуждаются в помощи? Как можно выключать телефон, когда кто-то, возможно, умирает? Изуку не мог так. Не мог понять. Он видел, как Кацуки безразлично скидывает звонки. Как уходит в сторону, чтобы наорать на кого-то в трубку, а потом возвращается и улыбается ему. Как стал выключать телефон, переступая порог их квартиры, оставляя всех - агентства, коллег, координаторов - за невидимой чертой. Изуку молчал, но внутри него всё кипело. Ему казалось, что Каччан стал другим. Что он потерял что-то важное. Конфликт назревал. Тлел под поверхностью их идеальных утр и тёплых вечеров. Изуку не хотел говорить - боялся показаться навязчивым, неблагодарным. Кацуки не хотел говорить - потому что если бы он сказал, что готов бросить всё ради Изуку, тот бы испугался, запротестовал, начал читать морали. Они молчали. Но напряжение росло. *** Они начали чаще обедать вне дома. Каждый такой выход был маленьким подвигом для Изуку. Каччан водил его в нишевые ресторанчики, которые сам находил. Изуку удивлялся, как тот умудрялся открывать эти места - неприметные вывески, уютные залы, запах специй и свежего хлеба. - Откуда ты узнал об этом месте? - спросил он однажды. - Патрулировал недалеко отсюда, - ответил Кацуки, листая меню. - Подумал, тебе здесь понравится. Изуку улыбнулся. Он представил Каччана во время патруля - серьёзного, сосредоточенного, который замечает не только злодеев, но и маленькую вывеску, и уютную витрину. Который думает: «Надо привести сюда Деку». Который запоминает адрес, чтобы потом, когда будет время, прийти сюда вместе. - Спасибо, что думаешь обо мне, - смущённо улыбнулся Изуку. Кацуки усмехнулся. - А о ком мне ещё думать? Официант принёс заказ. Кацуки подвинул к Изуку тарелку с пастой, сам взял ризотто. Они ели молча, иногда обменивались взглядами, иногда короткими фразами. Телефон Кацуки лежал на столе экраном вниз, молчаливый, ненужный. Каччан больше не отвлекался. Телефон больше не гудел, уведомления не всплывали, Кацуки больше не вставал из-за стола и не уходил в угол, чтобы решить рабочий вопрос. Он был здесь. С ним. Целиком. - Сегодня у злодеев выходной? - спросил Изуку, помешивая пасту вилкой. - Агентства, наконец, успокоились. Теперь просто кидают мне заявки в приложении. Я смотрю, если не критично - отказываюсь Изуку кивнул, но внутри всё ещё колотилась тревога. Ему казалось, что Каччан теряет что-то важное, отказываясь от вызовов. Что однажды он пожалеет. Что Изуку окажется виноват. - И они не возражают? - Кому не похуй? - хмыкнул Кацуки, отправляя ложку ризотто в рот. - Я , наконец, выбил себе нормальные условия. Пусть привыкают. Не они мне нужны - а я им. Он говорил это так легко, будто речь шла о смене тарифного плана на телефоне, а не о перекраивании всей карьеры. Изуку смотрел на него и не мог понять: это уверенность или самообман? Каччан всегда был лучшим. Всегда на первом месте. А теперь… теперь он стал отказываться от вызовов, которые раньше принимал не думая. - Но ты же… - Изуку запнулся, подбирая слова. - Ты же герой. Ты всегда хотел помогать людям. - Я и помогаю, - Кацуки поднял голову. - В рабочее время. Как и все нормальные люди. А по ночам я сплю. Или не сплю - это уже моё дело. Изуку слушал, и где-то глубоко внутри, там, где жил его собственный страх быть недостаточно хорошим, начинало ныть. - Ты не боишься, что… что твой рейтинг упадёт? - спросил он. Кацуки даже не ответил - был занят едой. Закинул в рот ещё ложку ризотто, прожевал, запил водой. Изуку опустил взгляд. В пасте было что-то острое, пряное, очень вкусное. Но он почти не чувствовал вкуса. Только горечь собственных мыслей, которые снова сворачивали на привычную дорогу: «ты виноват, ты отвлекаешь, ты тянешь его вниз». Кацуки смотрел на это кислое лицо - на поджатые губы, на опущенные плечи, на то, как Изуку ковыряет пасту вилкой, не в силах проглотить ни кусочка. Знал этот взгляд. Знал, что там, в голове у Изуку, уже выстроилась целая цепочка катастроф: рейтинг падает, контракты рвутся, Каччан теряет работу, Каччан винит его, Каччан уходит. Кацуки щёлкнул его по носу. Изуку вздрогнул, поднял голову, шокировано моргнув. - У тебя голова сейчас лопнет от загонов. - сказал Кацуки, убирая руку. - Прекрати уже накручивать себя. Я ведь не бросил быть героем. Я просто перестал быть круглосуточным мальчиком на побегушках. Изуку потёр покрасневший нос. Обиженно посмотрел на Каччана. - Больно.... - Чтобы ты очнулся. - Кацуки откинулся на стуле, сложил руки на груди. - Сидишь тут, давишься пастой и строишь трагедию из того, чего нет. Мой рейтинг, между прочим, вырос за последний месяц. Потому что я стал эффективнее работать в рабочее время. И не выдыхаюсь к вечеру. Потому что высыпаюсь. Изуку замер. - Вырос? - переспросил он недоверчиво. - А ты думал, агентства будут держать меня на контрактах, если я стану хуже? Я лучший. Был. Есть. И буду. И они это знают. Так что не парься. -Я просто... - начал Изуку. Кацуки молчал. Смотрел на опущенную голову, на дрожащие пальцы, которыми Изуку снова начал теребить край скатерти и просто ждал, что же он на этот раз ляпнет. - Волнуюсь, - сказал Изуку и тут же прикусил губу. Он чувствовал усталость Кацуки от этого разговора - ту самую, когда хочется просто закрыть тему, но нельзя. Потому что если не договорить сейчас, то завтра страх вернётся снова. Поэтому он не стал вдаваться в глубину своих переживаний, не стал разворачивать перед Каччаном всю карту своих катастроф, а просто облёк всё в одно единственное слово, которое было на поверхности. Потому что внутри этого слова помещалось всё сразу. И ничего конкретного. - Волнуешься, - повторил Кацуки. Изуку кивнул, не поднимая глаз. Кацуки замолчал, потер переносицу. Потом протяжно выдохнул. - Я тоже волнуюсь, - начал он Изуку поднял голову, удивлённо моргнул. - Ты? - Да, - Кацуки посмотрел на Изуку. - Волнуюсь, что ты не выспишься, потому что будешь всю ночь проверять эти свои контрольные. Волнуюсь, что ты забудешь поесть, когда меня нет рядом. Волнуюсь, что ты опять начнёшь себя накручивать и бояться. Но знаешь, что я делаю с этим? - Что? - тихо спросил Изуку. - Ничего, - ответил Кацуки. - Потому что это не те проблемы, которые нужно решать. Это просто… жизнь. Ты волнуешься - я рядом. Я волнуюсь - ты рядом. И всё. Не надо из этого делать катастрофу. Изуку смотрел в красные глаза - усталые, но спокойные, без тени раздражения. И вдруг понял: Каччан прав. Он всегда прав в таких вещах. Потому что не усложняет то, что можно оставить простым. Изуку замолчал, давая осознанию время. -Ты прав. -Я всегда прав. Изуку улыбнулся - светло, радостно - той улыбкой, которую Кацуки просто обожал. Той, что появлялась, когда Изуку не забивал свою голову хуйнёй и просто позволял себе быть счастливым. Изуку смотрел на Каччана - на его светлые волосы, падающие на лоб, на шрам на скуле, на усталые, но такие живые красные глаза. И вдруг осознал это с такой отчётливой, почти физической силой, что перехватило дыхание. Как же я люблю его. До дрожи, до боли. Изуку так захотелось прикоснуться к нему - просто дотронуться, убедиться, что Каччан здесь, рядом, настоящий. Но они были в кафе. Вокруг люди. Он не решался. И тогда, будто случайно, будто невзначай, он вытянул руку и кончиком мизинца коснулся мизинца Кацуки. Так легко, почти невесомо, что можно было принять за неловкость. Уши его мгновенно залились краской. Он покраснел так сильно, что веснушки почти исчезли. Сердце заколотилось где-то в горле. Кацуки заметил. Конечно, заметил. Этот робкий, дрожащий мизинец, который коснулся его, будто спрашивая разрешения. Он усмехнулся - тепло, с той лёгкой иронией, которая была только у него. - Боже мой, Изуку, - сказал он тихо, чуть склонив голову. - Что ты себе позволяешь? Изуку вспыхнул ещё сильнее, дёрнул руку назад, пытаясь убрать её под стол. Но Кацуки уже перехватил его ладонь - крепко, уверенно, не давая сбежать. Переплёл их пальцы, сжал. - А теперь попробуй отнять, - сказал он. Изуку замер. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь зал. Он поднял глаза на Каччана - тот смотрел спокойно, с усмешкой, но в его взгляде было что-то твёрдое, не терпящее возражений. Изуку оглянулся по сторонам - в уютном зале ресторана было немноголюдно. Пара у окна, официант за стойкой, пожилая женщина с книгой в углу. Никто не смотрел. Никому не было дела до двух мужчин, чьи пальцы сплелись на скатерти. Но Изуку всё равно вспыхнул, уши горели огнём, сердце выпрыгивало из груди. Но убирать руку он не стал. Только сжал пальцы Каччана в ответ - робко, неуверенно, но так, как будто это было самое важное в его жизни. - Хочу поцеловать тебя, - прошептал Кацуки. - Замолчи... - выдохнул Изуку, чувствуя, как лицо горит. Он попытался отвести взгляд, но не смог - глаза Каччана держали его, не отпускали. - А если нет? - Кацуки говорил так тихо, что его голос почти сливался с шумом кофемашины за стойкой. Изуку сжал его пальцы сильнее - то ли пытаясь унять дрожь, то ли прося не продолжать. - Здесь люди, - прошептал он. - Я вижу. Никто не смотрит. Изуку оглянулся снова. Пара у окна - девушка смеётся над чем-то, её парень протягивает ей десерт. Официант - протирает чашки за стойкой, смотрит в телефон. Пожилая женщина - перелистывает страницу, не поднимая головы. - Всё равно, - Изуку прикусил губу. - Не здесь. Кацуки смотрел на него - на опущенные ресницы, на то, как Изуку кусает губу, на его уши - яркие, как у смущённого подростка. Чувствовал, как в груди клокочет любовь и желание просто сидеть здесь, в этом тихом ресторане, держать его за руку и знать, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И всегда. Он чувствовал: оно того стоило. Каждое пропущенное уведомление, каждый отказ, каждая минута, проведённая с ним. Всё было не зря. - Ладно, - сказал он, и Изуку выдохнул с облегчением. - Потом отработаешь. - Каччан! - Что? Всё честно. Кацуки улыбался - открыто, мягко, влюблённо. Эта улыбка делала его лицо моложе, убирала жёсткие складки у губ, разглаживала вечную хмурость между бровей. Впервые за долгое время Кацуки не сдерживал себя, не прятал свои чувства за колючками. Изуку смотрел на него и не мог дышать. Он вдруг понял, что готов отдать всё, лишь бы видеть эту улыбку каждый день. Изуку опустил голову, потому что внутри всё разрывалось от чувств, но руку не убрал. Только пальцы его погладили костяшки Каччана. Молчаливое спасибо. За то, что не настаивал. За то, что понял. Кацуки дёрнул его руку - коротко, настойчиво, привлекая внимание. Изуку чуть напрягся, вздёрнул голову резко и тут увидел, как Каччан одними губами, без звука, произносит: «Я люблю тебя». У Изуку чуть волосы дыбом не встали. Мурашки побежали по всему телу, от затылка до пяток. В животе защекотало, сердце пропустило удар, а потом заколотилось в горле. Он подавился воздухом - от возмущения, от неожиданности, от этой огромной, неподъёмной волны чувств, которая накрыла с головой. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог - только выдохнул, шумно, с каким-то полустоном. Кацуки сам удивился его реакции. Лицо Изуку напротив залилось красным - не просто покраснело, а вспыхнуло, будто его окатили кипятком. Веснушки на этом фоне почти исчезли, глаза казались огромными, ярко-зелёными пятнами. Он выглядел таким растерянным, таким уязвимым, таким… забавным. Кацуки не сдержался. Прыснул. А потом рассмеялся - по-настоящему, открыто, запрокинув голову. Смех был громким, чистым, совсем не похожим на его привычное хмыканье или злую усмешку. На него обернулись - пара у окна, официант за стойкой. Кацуки было плевать. Он смеялся, потому что Изуку был прекрасен в своей нелепой растерянности. Изуку вздрогнул от этого смеха. Удивился, потому что Каччан так не смеялся никогда. Или очень давно, в другой жизни. Изуку отдёрнул руку, закрыл лицо ладонями, прячась. Ему было стыдно. Стыдно до жжения в кончиках ушей, до дрожи в пальцах. Он взрослый мужчина, преподаватель академии, герой. А краснеет как девочка от простых заигрываний. От одного взгляда. От беззвучного признания. - Изуку, - позвал Кацуки, всё ещё улыбаясь. - Отстань, - глухо ответил тот из-за ладоней. - Изуку. - Не смотри на меня. - А куда мне смотреть? - Кацуки наклонил голову. Изуку шумно выдохнул. Опустил руки - но не до конца, прикрывая щёки. Глаза большие, яркие. - Ты специально, - прошептал он. - Что - специально? - притворно не понял Кацуки. - Сказал это. - Я разве что-то говорил? - Ты... невыносимый! Ты ведь знал, что я… что я… - Что ты растаешь? - усмехнулся Кацуки. Он взял руку Изуку, отвёл её от лица, переплёл пальцы, поднёс к губам и оставил короткий поцелуй на костяшках. Губы были тёплыми, чуть шершавыми, и от этого прикосновения по коже Изуку снова побежали мурашки - от пальцев до локтя, от локтя до шеи. Изуку смотрел на него - на светлые волосы, на шрам на скуле, на эту невозможную, счастливую улыбку. И чувствовал, как внутри, там, где минуту назад полыхал пожар смущения, разливается тихое, глубокое спокойствие. - Ты... ты пользуешься свои положением, - сказал он. - Пользуюсь, - согласился Кацуки. - И что? Изуку поднял голову. Красные глаза смотрели прямо, без тени насмешки. Только тепло. Только «ты мой, и мне плевать, кто смотрит». Изуку вздохнул - шумно, сдаваясь. Убрал вторую руку от лица полностью, открывая раскрасневшиеся щёки, влажные глаза, прикушенную губу. Выглядел он так, будто только что пробежал стометровку. - Ты сводишь меня с ума, - тихо сказал он, но это прозвучало громче, чем он планировал. - Ты меня тоже. Кацуки усмехнулся. Сжал его пальцы. Изуку посмотрел на их сплетённые руки, на телефон, лежащий экраном вниз, на пустые тарелки. И впервые за долгое время позволил себе не думать. Не анализировать. Не просчитывать, правильно он поступает или нет. Просто - быть. Здесь. С ним. Кацуки позвал официанта заплатил, не глядя на чек. Заказал кофе с собой, и они вышли из ресторана. Изуку потянулся, вдыхая свежий воздух. Его лицо, наконец, приобрело нормальный цвет. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая улицы в золотистые тона. Кацуки шёл рядом, пил кофе, думал о чём-то. - Ты не устал? - спросил он. - Нет, - ответил Изуку. - Я бы ещё погулял. Они свернули в тихий переулок, где почти не было людей. Изуку смотрел на их тени, которые тянулись по мостовой, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он боялся даже смотреть в сторону Каччана, а теперь они гуляли плечом к плечу, будто так было всегда. - Слушай, - сказал Кацуки, не глядя на него. - Тебе нравится моя квартира? Изуку удивился вопросу. - Ну да. А что? - Не знаю, - Кацуки пожал плечами. - Просто спрашиваю. Тебе в ней комфортно? Не кажется, что места мало? Мне показалось, что тебе может быть тесно. Или неуютно. Ты привык к… другому. - К другому? - переспросил Изуку. - Ну, к домам, где пахнет цветами, где на окнах занавески, - Кацуки смотрел прямо перед собой. - У меня всё… голое. Чёрно-белое. Никаких дурацких безделушек. Я не умею создавать уют. Он замолчал, и в этом молчании Изуку вдруг услышал то, что не было сказано. Каччан сравнивал. Неосознанно, может быть, даже против воли. Он вспоминал тот день, когда они вместе зашли в дом Изуку - тот, где тот жил с Очако. Кацуки тогда долго осматривался, хотя делал вид, что просто ждёт. Изуку заметил, как он смотрел на занавески - лёгкие, полупрозрачные, с мелким цветочным узором. На подушках на диване - маленькие, с вышивкой, вязаные, плюшевые. На статуэтки на полке, на свечи, на вазы, на цветы в горшках, на обои в цветочек, на розовые тюльпаны на кухонном фартуке. На всё это тёплое, уютное, то, что создавал не Изуку. Кацуки ничего не сказал тогда. Только помог собрать вещи, донёс сумки до машины. Но Изуку видел его лицо - сосредоточенное, чуть хмурое. Он тогда подумал: «Каччан просто устал». А сейчас понял: Каччан сравнивал. И не находил в своей квартире того, что нашёл в чужой. - Не знаю... мне нравится. Изуку задумался. Квартира Кацуки, действительно, была полной противоположностью прежнего дома Изуку. Там всё было мягким, светлым, обтекаемым - как сама Очако. Здесь - резким, грубоватым. Никаких светлых обоев и пастельных тонов. Высокие потолки, бетонная отделка, грубая кирпичная кладка в прихожей. Серые, чёрные, стальные оттенки. Большие окна во всю стену, за которыми по вечерам играли самые прекрасные закаты. Изуку думал, что будет чувствовать себя неуютно в такой обстановке, но нет. Он влюбился в этот холодный, брутальный дизайн так же, как и в его хозяина. Изуку нравилось возвращаться в эту квартиру. Нравилось чувствовать под пальцами шершавый кирпич и смотреть, как солнечные зайчики играют на стеклянном столике. Здесь было просторно. Две ванные - одна в коридоре, другая в спальне. Раздельный туалет. Отдельная комната, которую Кацуки превратил в тренажёрный зал. Еще две комнаты всегда были закрыты, потому что Кацуки не придумал, что с ними делать - одна прямо в спальне, другая - рядом с ванной. В квартире было много техники: огромный холодильник, посудомойка, кофемашина, сушилка для белья, робот пылесос со свей станцией и ещё много чего. Всё навороченное, но без излишеств. Кацуки любил функциональность. - Нет, - ответил он честно. - Мне всё нравится. Но места для хранения… да, маловато. Кацуки кивнул, сделал глоток кофе. - Может, купить тумбочку в зал? Или шкаф в спальню? - Не знаю, - улыбнулся Изуку. - Я в этом не разбираюсь. - Ладно, - сказал Кацуки и закрыл тему. На следующей неделе, когда Изуку вернулся с работы, в квартире шумели незнакомые люди. Два грузчика тащили в спальню огромную коробку, а посреди прихожей стоял Кацуки с листом бумаги в руках и сверял что-то с накладной. - Что происходит? - спросил Изуку, снимая куртку. - Я решил переделать ту комнату с хламом в гардеробную, - ответил Кацуки, не глядя. Изуку замер. Он понял про какую комнату говорит Кацуки - про ту, где он хранил сезонную одежду, сноуборд и старые награды, которые не помещались на стеллаж. - Зачем? - Чтобы тебе было куда вешать свою одежду и складывать барахло, - буркнул Кацуки, наконец поднимая глаза. - Сколько можно жить в коробках. Изуку хотел сказать, что ему не нужна гардеробная. Что он готов вешать рубашки на стулья. Что он готов спать на стульях, лишь бы быть здесь. Но слова застряли в горле. Потому что Каччан не спрашивал, нужно ли это. Он просто делал. Сборщики ушли через два часа. Квартира снова погрузилась в тишину, только в спальне теперь пахло деревом и лаком. Кацуки стоял посреди бывшей комнаты для хлама, уперев руки в бока, и оглядывал результаты. - Ну как? - спросил он, не оборачиваясь. Изуку прошёл внутрь. Светлые стены, встроенные шкафы от пола до потолка, выдвижные ящики, полки, штанги для одежды. Всё аккуратно, функционально, без единого лишнего элемента. - Когда ты успел всё это продумать? - выдохнул Изуку. - За пару дней, - Кацуки повернулся к нему. - Завтра вещи перевесим, разберем твои коробки. Теперь не будет бардака. Он говорил буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. Изуку смотрел на него - на уставшее лицо, на круги под глазами, на лёгкую небритость, - и понимал, что Каччан, наверное, не спал ночь, всё продумывая, заказывая, согласовывая. Ради него. Ради того, чтобы его свитера не висели на стуле. - Спасибо. - За что? - Кацуки пожал плечами. - Это просто шкафы. - Не просто, - покачал головой Изуку. Он подошёл, обнял, уткнулся носом в чужое плечо. Кацуки положил руку ему на спину, прижал ближе. - Тебе нравится? - спросил он. - Очень. - Хорошо. Но если ты хочешь занавески… - начал Кацуки. - Не хочу. - Или цветы… - Каччан. Мне ничего не нужно, - сказал он. - Кроме тебя. Они стояли так посреди новой гардеробной, среди шкафов, которые пахли свежим деревом, и молчали. Это было их очередное маленькое «вместе». Изуку чувствовал тепло объятий Каччана и его решимость, которая передавалась через крепкие руки, сжимающие его плечи. С каждым днём в голове Изуку появлялось всё меньше сомнений, переживаний и страхов. Он не знал, что это не потому, что Каччан закрыл все его потребности, не потому, что его любовь была настолько всеобъемлющей, что Изуку просто не оставалось места для привычного самокопания. Нет. Просто на место всех этих страхов встала одна единственная проблема, которая съедала Изуку изнутри каждый день. Она пульсировала на задворках во время завтрака. Кацуки ел хлопья, когда на столе завибрировал телефон. Взглянул на экран, не прикасаясь. - Не возьмёшь? - спросил Изуку, подливая ему кофе. - Нет, - Кацуки отправил ложку сухого завтрака в рот. - Это «Мгла». Опять будут просить подменить кого-то на ночном патруле. Я уже говорил им, что не работаю ночью. Он взял телефон, сбросил вызов и положил экраном вниз. - Ты мог бы хотя бы ответить, - тихо сказал Изуку. - Объяснить. - Я уже всё объяснил, - Кацуки поднял глаза. - Они просто не хотят слышать. Он доел, встал, поцеловал Изуку в макушку и ушёл в душ. Изуку остался сидеть, глядя на телефон, который больше не вибрировал, и чувствуя, как внутри закипает знакомое беспокойство. Проблема ворочалась, как змея, сворачиваясь в тугой узел где-то в груди: «Ты виноват. Это из-за тебя он отказывается. Ты отнимаешь у него работу. Ты тянешь его вниз». Она вползала в комнату вместе с сумерками, когда они смотрели фильм. Кацуки лежал на диване, Изуку - на нём, уткнувшись головой в плечо. Телефон завибрировал. Кацуки не пошевелился. Через минуту - ещё раз. Потом - звонок. Кацуки вздохнул, потянулся, взглянул на экран, выключил звук и отложил телефон в сторону. - Кто звонил? - спросил Изуку. - Координатор. Опять «срочно». - Может, стоит ответить? Вдруг правда важно. - Если бы было важно, они бы не звонили мне, а вызвали всех в радиусе пяти километров. Кацуки притянул Изуку ближе, поцеловал в макушку. - Не думай об этом. Смотри фильм. Изуку кивнул, уткнулся носом в его плечо. Но внутри всё сжималось. Проблема не уходила. Она сидела рядом, на краю дивана, и шептала: «Ты знаешь, что это неправильно. Ты не должен позволять ему так себя вести. Город нуждается в нём. А ты - просто эгоист, который отнимает у всех героя». Она въедалась в тишину салона, когда они ехали в машине. Кацуки вёз его домой. Телефон завибрировал в подстаканнике. Кацуки скосил глаза на экран и, не прикасаясь, снова сосредоточился на дороге. - Тебе звонят, - заметил Изуку. - Я вижу. - Ты не собираешься отвечать? - Нет. - Вдруг что-то важное? - Узнаю об этом завтра, в рабочее время. Кацуки переключил передачу, выруливая на знакомую улицу. Изуку промолчал. Внутри закипало раздражение на себя. За то, что не понимает. За то, что не может принять. Проблема сидела на заднем сиденье, смотрела в затылок и шептала: «Он жертвует своей карьерой. Ради тебя. А ты молчишь. Ты позволяешь ему это делать. Ты - причина его падения». Она разрасталась до размеров всей кухни, когда в один из вечеров Кацуки готовил куриные отбивные. Его руки были в яйцах и панировке, пальцы липли к сырому мясу, когда на столе завибрировал телефон. Сначала коротко - одно уведомление. Потом ещё. Потом - звонок. Ещё и ещё. - Изуку, - сказал Кацуки, кивая на стол. - Ответь. Поставь на громкую. Изуку удивился, оторвался от ноутбука, взял телефон, принял вызов. - Слушаю, - сказал он. - Бакуго! - раздался из динамика резкий голос, почти истерияный. - Сейчас же езжай в восточный квартал! Нужна твоя помощь! - Нет, - ответил Кацуки, не прекращая возиться с отбивными. - Сейчас не могу. - Что значит нет?! - завопил собеседник. - Какие у тебя могут быть дела, когда люди в опасности?! Изуку заметил, как напряглись плечи Каччана, как его пальцы на секунду замерли, а потом снова продолжили работу, будто ничего не случилось. - Это уже моё дело, - голос Кацуки был ровным, почти ледяным. - Ищите кого-то другого. - Что значит «ищите кого-то другого»?! Ты будешь ещё командовать? Как ты разговариваешь с руководством?! - Обычно. Сегодня я не могу. Возможно, смогу завтра. Поэтому советую не портить со мной отношения. Вся ваша контора держится на контракте со мной, потому что ваши никчёмные герои не могут даже поднять свои задницы в нужный момент. - Да как ты смеешь!.. Кацуки повернулся, кивнул Изуку: отключай. Изуку нажал на красную кнопку. Телефон затих. - Каччан, - тихо сказал он. - Не начинай, - перебил Кацуки, переворачивая отбивные. - Но… вдруг что-то серьёзное, - Изуку смотрел на свои руки, лежащие на клавиатуре. - Он сказал, там люди… - Там всегда люди, - Кацуки обернулся. - Всегда. Каждый день. Каждую ночь. И если я побегу туда сегодня, завтра, послезавтра - то никогда не остановлюсь. Потому что им всегда будет нужна моя помощь. Им всегда будет мало. - Да. Так и должно быть. Ты ведь герой, Каччан. Кацуки убавил газ, повернулся к Изуку. - Раньше я бы всё бросил и побежал спасать всех. Но теперь у меня есть ты. И я не хочу, чтобы ты сидел тут один, пока я разгребаю чужое дерьмо. - Я ведь не жалуюсь, - сказал Изуку. - Я знаю, - Кацуки провёл рукой по лицу. - Дело не в этом... я не могу быть везде. Я не могу спасти всех. И если я сейчас поеду - я сделаю очередной шаг к тому, чтобы вновь погрязнуть во всём этом. Изуку замолчал и опустил голову. Пальцы теребили край футболки. В голове шумело. Он понимал Каччана, но не мог принять. Потому что его собственная суть, его собственное «быть героем» кричало: «Это неправильно! Ты не можешь выбирать, кого спасать! Ты должен быть там, где нужен!». Изуку был убеждён в том, что нельзя просто взять и отгородиться от мира, когда мир в тебе нуждается. Что герои не имеют права на личное время, если где-то кто-то в опасности. - Я всё равно считаю, что тебе стоит поехать. - сказал Изуку, и голос его звучал глухо, упрямо. Кацуки замер. Повернулся к нему. В красных глазах мелькнуло что-то - разочарование. - Ты серьёзно? - Серьёзно, - Изуку наконец поднял взгляд. В зелёных глазах горел тот самый огонь, который Кацуки узнавал из тысячи: огонь человека, который не может сидеть сложа руки. - Ты сам говорил, - продолжил Изуку, и голос его дрогнул от внутреннего напряжения. - В том интервью, три года назад. Тебя спросили: «Что для вас самое важное в жизни?» И ты ответил: «Быть сильным, чтобы защищать людей». Кацуки сжал челюсть. Помнил. Помнил каждое слово. - И что? - спросил он глухо. - А теперь ты отказываешься от вызова, потому что готовишь ужин, - голос Изуку стал жёстче, хотя он сам не узнавал себя. - Потому что у тебя есть я. Ты промениваешь тех, кто нуждается в защите - на меня. Разве это не предательство? Разве это не предательство всего, ради чего ты стал героем? Слова повисли в воздухе, тяжёлые, жёсткие. Кацуки смотрел на него. Долго. Не отводил взгляда. - Я хотел быть сильным, - сказал Кацуки тише. - Чтобы защищать людей. Но я не думал, что это будет означать - забыть, как быть человеком. Ты показал мне, что можно иначе. Что можно возвращаться домой, ужинать, смеяться. Что я имею право на личную жизнь. И я не хочу это терять. Не хочу возвращаться в ту пустоту. - Я понимаю, что ты хочешь быть со мной. Я понимаю, что ты устал. Но там люди. Живые люди. Которые могут пострадать, пока мы тут сидим. А ты - один из лучших героев. Ты можешь спасти их. Быстрее, чем кто-либо. - Поэтому я и не поехал, - ответил Кацуки. - Потому что с этого момента они должны научиться справляться без меня. - Но сейчас ты же можешь! - Нет, - отрезал Кацуки. - Но… - Я сказал - нет! Голос сорвался. Слова повисли в воздухе - упрямые, сухие. Изуку поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то - обида, решимость, ещё что-то, что Кацуки не успел разобрать. - Тогда я пойду, - сказал Изуку, вставая. - Чего? - Я пойду, - повторил он, уходя в комнату. Нашёл в гардеробной свои перчатки, - Ты не хочешь - твоё право. Но там люди. И если я могу помочь, я не могу оставаться здесь. - Ты с ума сошёл? - Кацуки шагнул к нему. Изуку отступил, надевая перчатки на ходу. - Изуку! Но дверь уже хлопнула. Кацуки стоял посреди кухни, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри закипает что-то огромное, неконтролируемое. Злость. На себя. На Изуку. На эти долбанные звонки, которые не давали им просто жить. - Блять! - выдохнул он. Рванул с себя фартук, натянул кроссовки, вылетел в коридор. Лифт ждать было невыносимо - побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, сбивая дыхание, не чувствуя ног. Он догнал Изуку уже у выхода из подъезда. - Стой! - крикнул он. - Стой, блять! Изуку обернулся. В его зелёных глазах была решимость и какая-то затравленная, виноватая твёрдость. - Я хочу помочь им, - сказал он. - Помочь? - Кацуки подошёл вплотную, схватил за плечо. - Ты хоть знаешь, что там за злодей? Какая у него причуда? Там может быть что угодно! Куда ты, нахуй, собрался с одними перчатками? - Я понимаю, - голос Изуку дрогнул. - Но я не могу сидеть сложа руки, когда знаю, что кто-то нуждается в помощи. Это… это часть меня. Кацуки смотрел в его глаза, на упрямо сжатые губы и понимал. Понимал, что не переубедит. Он знал, что Изуку такой - всегда таким был. И что он сам, чёрт возьми, любит его в том числе за это. - Ёбаный ты… - выдохнул он. - Идём. Но не выёбывайся и делай, что я говорю. Дело оказалось плёвым. Какой-то мутант средней величины, напуганный, загнанный в угол, крушил всё вокруг. Кацуки даже не дал Изуку вмешаться - работал агрессивно, стремительно, выплёскивая всю накопившуюся злость. Каждый взрыв был точным, выверенным, с какой-то разрушительной, почти пугающей силой. - Стой, блять, - рыкнул он, когда Изуку попытался подойти ближе. - Не еби голову. Стой на месте! Изуку замер. Смотрел, как Каччан заканчивает с мутантом, как передает его полиции, как молча разворачивается и идёт прочь, даже не взглянув на него. Они шли домой в тишине. Изуку смотрел на спину Каччана, на его напряжённые плечи, на то, как дым сигареты, которую тот стрельнул у какого-то охранника, тянулся шлейфом к звёздному небу. Холодный декабрьский ветер трепал волосы, и Изуку вдруг подумал, что никогда не видел Каччана таким. В квартире Кацуки молча скинул кроссовки, прошёл на кухню. Изуку остался в прихожей, сжимая в руках перчатки. Слышал, как гремит посуда, как он отмывает столешницу - резко, нервно, будто пытался выместить на грязи то, что не мог выместить на нём. Изуку прошёл в кухню, остановился в проходе. Кацуки не оборачивался. Его спина была напряжена, лопатки двигались под тканью футболки, и Изуку физически чувствовал его разочарование. Оно висело в воздухе, давило на плечи, не давало дышать. - Каччан… - Не сейчас, - голос был ровным, в нём слышалась сталь. - Я хотел… - Я сказал - не сейчас. Изуку замолчал. Стоял, смотрел на его спину и чувствовал, как внутри разрастается стыд. За свой порыв. За хлопок дверью. Кацуки выключил воду, вытер руки полотенцем. Повернулся. В красных глазах больше не было злости - только усталость. Глубокая, многолетняя, от которой, казалось, нет лекарства. - Я больше так не могу, - сказал он. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Изуку вздрогнул. Внутри всё оборвалось. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто, испуганно. Мысли заметались, панические, липкие, как паутина. Обо мне. Он говорит обо мне. Я надоел. Я был последней каплей. Он сейчас скажет, что всё кончено, что он устал от моих истерик, от моей вины, от того, что я вечно лезу не в своё дело. Вот оно. То, чего он боялся с того самого утра, когда Каччан пришёл на порог его квартиры. Страх, который сидел в нём, въевшийся в подкорку, не отпускающий даже в самые тёплые моменты, - он сбывался. Кацуки разочаровался. Увидел его настоящего - слабого, неуверенного, никчёмного, того, кто не умеет быть удобным, кто требует, кто спорит, кто лезет со своим геройством. И теперь оттолкнёт. Как тогда, в детстве. Как в школе. Как всегда. Изуку смотрел на Каччана - на его усталый вид, на то, как он облокотился на столешницу, и думал, что готов забрать свои слова назад. Готов смириться даже с тем, что Каччан больше никогда не будет героем. Готов смириться с тем, что он больше никогда не выйдет на работу. Готов на всё, на любые условия, на любую жизнь, лишь бы он остался. Лишь бы не оттолкнул. Лишь бы не сказал те самые страшные слова, которые крутились в голове Изуку на повторе. Это было ошибкой. Давай расстанемся. Тело Изуку напряглось, натянулось как струна. Воздух закончился. В голове шумело. И он выкрикнул, раньше, чем успел подумать, раньше, чем Кацуки успел сделать вдох между фразами: - Прости! Слово сорвалось с губ, громкое, отчаянное, почти истеричное. Повисло между ними. Изуку смотрел на Каччана, боясь пошевелиться. Кацуки поднял голову, нахмурился, не понимая. Изуку не мог говорить. Горло сжало, заныло. Слёзы подступили к глазам, но он не плакал - смотрел в красные, усталые глаза и ждал приговора. Зная, что заслужил. Зная, что был виноват. И зная, что сейчас, в эту секунду, он был готов на всё, чтобы Каччан не произнёс слова, после которых их только зародившийся мир рухнет. - Я… - Изуку сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает комок. - Я больше не буду. Честно. Я не буду лезть в твои дела, не буду заставлять тебя идти на вызовы, не буду… - Стоять, - Кацуки поднял руку, останавливая его. - Ты о чём? - Я знаю, что виноват. - голос Изуку дрогнул, превратился в хрип. Он вцепился пальцами в край столешницы, будто боялся упасть. - Я не должен был так говорить, не должен был давить на тебя, не должен был напоминать про интервью, это было глупо и жестоко, я просто испугался, что ты перестаёшь быть героем, но это не моё дело, это твоя жизнь, я не имею права лезть, я перехожу границы, я требую слишком многого, я отнимаю у тебя время, силы, я… я… Он захлёбывался, слова наскакивали друг на друга, в голосе звенели истеричные нотки. Глаза блестели, дыхание сбивалось, и он, казалось, не мог остановиться, втягивая себя в этот бесконечный, липкий круговорот самообвинений. - Ты что, блять, несешь? - Кацуки почти зарычал, делая резкий шаг вперёд, пытаясь всмотреться в чужое лицо - бледное, затравленное, с расширенными зрачками. И до него дошло. Дошло, что Изуку сейчас готов был рассыпаться от одного неверного слова. Что он снова, как в детстве, ждёт удара. Ждёт, что его оттолкнут, назовут обузой, скажут, что он «ничтожество». На секунду Кацуки замялся, не зная, что сказать. Потом шагнул ближе, выхватил перчатки, которые Изуку перебирал пальцами, швырнул на столешницу, схватил чужие руки, дёрнул, притянул Изуку к себе, уткнул его голову себе в плечо, накрыл ладонью затылок, прижимая к себе, и замер. Дышал тяжело, часто и не знал, что делать. Не знал, как унять эту дрожь, эту панику, этого перепуганного мальчишку, который проснулся в теле взрослого героя. - Прости меня. Я переборщил. Полез куда не просят, хотя у меня даже нет причуды. Не слушай меня, делай, как считаешь нужным. Можешь не работать вообще. Я не буду больше лезть.... только, пожалуйста не говори, что всё кончено, что ты устал от меня... - Блять, просто заткнись, - выдохнул Кацуки, обнимая его крепче. Пальцами запутался в его волосах, гладил, успокаивал, чувствуя, как его самого постепенно начинает колотить. Слова Изуку врезались в грудь острее любого ножа. Потому что Кацуки никогда не собирался этого говорить. Никогда. Даже в самые тяжёлые моменты. Даже когда они ссорились, спорили, даже когда Изуку бесил его до скрежета зубов. Мысль о том, чтобы бросить его, чтобы сказать «всё кончено», даже не приходила ему в голову. Кацуки стиснул зубы. Внутри всё клокотало от осознания того, что все их утра, все поцелуи, все разговоры, все моменты, когда Кацуки выбирал его, а не работу, - ничего не значат перед этой въевшейся в подкорку уверенностью Изуку в том, что он в любой момент может его оттолкнуть. Как объяснить тебе? Как доказать? - Изуку. Посмотри на меня, - шепнул Кацуки, и в этом шёпоте была вся его беспомощность. Он отстранился, взял лицо Изуку в ладони, заставил поднять голову. Красные глаза встретились с зелёными - мокрыми, испуганными. - Я не собираюсь бросать тебя. - твёрдо сказал Кацуки. - Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Изуку сглотнул, слёзы покатились по щекам крупными каплями, стекали по пальцам Кацуки, обжигая, словно раскалённый воск. И от этой картины - от того, как Изуку беззвучно плачет, - у Кацуки сжалось сердце. Он видел, как дрожат чужие ресницы, как на них повисают прозрачные капли, как они срываются вниз, собираясь на подбородке. И чувствовал себя последним мудаком за то, что довёл его до этого. За то, что не заметил раньше. За то, что позволил страху Изуку разрастись до таких размеров. - Не плачь, - попросил Кацуки, проводя большими пальцами по мокрым щекам, стирая слёзы. Но они всё текли, и он утирал их снова и снова. - Прошу тебя. Ему хотелось стереть эти слёзы, спрятать Изуку от всего мира, от него самого, от его же дурацких страхов. Изуку всхлипнул, прижался щекой к его ладони, зажмурился, и слёзы покатились с новой силой, просачивались сквозь ресницы, стекали по щекам, по носу, по губам. Кацуки прерывисто вздохнул. Он не понимал, что с ним происходит. Сердце колотилось, хотя он стоял на месте. Дыхание сбилось, словно он только что пробежал марафон. В животе завязывался тугой узел напряжения - такой, какой бывает перед самым опасным боем. Но врага не было. Был только Изуку. Заплаканный, дрожащий, с мокрыми щеками, с молчаливым отчаянием. И этот его вид - беззащитный, потерянный, такой непохожий на героя, каким его знал весь мир, - ударил Кацуки сильнее любого злодея. Он терял контроль. Не тот контроль, когда хочется взорвать что-нибудь, а тот, другой, когда внутри разливалась такая огромная, всепоглощающая любовь, что она не помещалась в груди, давила на рёбра, требовала выхода. Его захлёстывало этим чувством. - Изуку, - выдохнул Кацуки и прижал его ближе, крепче, почти до боли. Одна рука лежала на затылке, другая - на спине, гладила, успокаивала, обнимала. Он начал целовать его мокрые щёки - солёные, горячие, веснушчатые. Ловил губами слёзы, целовал веки, ресницы, переносицу, уголки глаз, лоб, виски, снова щёки, снова губы так, будто пробовал на вкус что-то невероятно ценное, то, что боялся расплескать. - Я люблю тебя, - шептал он между поцелуями, не узнавая свой голос - такой спокойный, такой бережный, какой он никогда раньше не слышал. - Как можно от тебя устать? Как? Ты - единственное, что у меня есть. Единственное, ради чего я вообще просыпаюсь по утрам. Он говорил, сам не зная, откуда берутся слова. Они лились сами, как вода из прорванной плотины - всё, что он хранил, всё, о чём боялся сказать, вырывалось наружу вместе с этим шёпотом, вместе с поцелуями, которыми он покрывал лицо Изуку. - Пожалуйста, Изуку. Что мне сделать? Хочешь, чтобы я работал? Я буду. Хочешь, чтобы брал больше вызовов? Возьму. Всё сделаю. Только не плачь. - Нет... я не хочу. - голос Изуку дрожал. - Не хочу, чтобы ты брал больше вызовов. Но и хочу, чтобы город остался без тебя. Я просто... я не знаю, как правильно. Кацуки выдохнул, прижался лбом в лоб Изуку. Закрыл глаза. -Никто не знает как правильно, Изуку. Мы сами для себя определяем эту правильность. Я решил для себя, что правильно - это когда я не срываюсь на каждый звонок. Когда я работаю, но не на износ. Когда я прихожу домой вовремя, а там ты. Когда мы ужинаем вместе. Когда я засыпаю с тобой. Это правильно. - Но люди… - Люди всегда будут в опасности, - перебил Кацуки. - Я не могу спасти всех. Никто не может. Но я могу спасти себя. И тебя. От выгорания. От одиночества. От дурацкой привычки жертвовать всем во благо других. Изуку молчал. Слёзы уже не текли, только влажные дорожки блестели на щеках. Кацуки смотрел на него, и внутри поднималось что-то горькое, усталое. Он выдохнул, провёл рукой по своему лицу, собираясь с мыслями. - Я понимаю тебя. Я сам иногда вспоминаю себя после выпуска. Свои цели, свои ценности... Что обещал защищать людей ценой всего. Но ты не знаешь, во что всё это вылилось, не знаешь как я жил до тебя. Каждый день был пыткой. Кацуки замолчал, сжал челюсть. - Эти долбоёбы, - сказал Кацуки, и голос его стал твёрже. - Звонили в любое время суток и ждали, что я всё брошу и примчусь. И я бросал. Каждый день. Одно и то же. Звонки, угрозы, требования. «Бакуго, ты нужен», «Бакуго, бросай всё», «Бакуго, ты должен». Должен, должен, должен. Даже когда я ничего им не должен. Даже когда я отработал контракт, - сказал Кацуки, и голос его стал глухим, почти чужим. - Я плачу налоги. Я закрываю свою ставку. Но им всё мало. Они хотят, чтобы я принадлежал им целиком. Чтобы у меня не было ничего, кроме работы. Чтобы я стал просто удобной машиной по уничтожению угроз. Он замолчал, снова посмотрел на Изуку. - И я почти ей стал. Но у меня появился ты. Появился дом. Ужин, который я хочу готовить, а не заказывать в телефоне на ходу. Вечера, когда можно просто сидеть, молчать и смотреть на тебя. Я не хочу это терять. Я не хочу возвращаться в пустоту. Я больше не могу так жить. На износ, без права на отдых, без права на личное время. Он замолчал, потер переносицу. - Я не знаю, как сделать это правильно. Я не знаю, сколько вызовов брать, сколько пропускать. Не знаю, как балансировать между «я герой» и «я человек». Но я знаю одно: без тебя всё это не имеет смысла. Совсем. Изуку сглотнул. В горле стоял ком, но он держался. - Ты слишком много на себя берёшь. - А кто ещё возьмёт? - усмехнулся Кацуки. - Это всё так несправедливо. - Это жизнь, - Кацуки пожал плечами. - Да, несправедливая, да, ебаная, но моя. И я хочу, чтобы ты был в ней. - Мне кажется я только всё усложняю, Каччан. Кацуки сжал челюсть, провёл рукой по лицу. - Ты не... - он запнулся, выдохнул, - Да, с тобой сложно. Пиздец как сложно. Но я сам выбрал это. Меня не заставляли. Не уговаривали. Я сам. Потому что без тебя этот пиздец, который я называю жизнью, не имел бы смысла. Изуку смотрел на него, чувствуя, как по щекам снова покатились слёзы. - Ты мог бы выбрать кого-то проще, - всхлипнул он. - Я не хочу проще, - ответил Кацуки. - Я хочу тебя. Он взял Изуку за плечи, заглянул в глаза. - Сколько раз мне ещё повторить? Я люблю тебя. Со всеми твоими тараканами. Со всей твоей тревожностью. Со всей этой хуйнёй, которую ты сам себе придумываешь. Ты не усложняешь мне жизнь. Я наоборот хочу, чтобы ты в ней участвовал. Не молчал. Не терпел. Не боялся попросить или быть навязчивым. Требуй. Командуй. Потому что когда ты это делаешь - я чувствую, что я тебе не безразличен. Что я не просто сосед по квартире, который иногда готовит завтрак. А человек, без которого ты не можешь. Я хочу быть нужным тебе. Необходимым. Таким же, как ты для меня. Изуку не выдержал, уткнулся лицом в его плечо. Кацуки обнял, прижал крепко. - Ты мой дом, Изуку, - сказал он тихо. - Мой воздух. Мой кислород. Я не смогу жить, если ты исчезнешь. Изуку кивнул. - Я больше не буду лезть в твои дела. Если ты говоришь, что не поедешь - значит, не поедешь. Он провёл большим пальцем по щеке Изуку, убирая остатки влаги. - Я не брошу работу, - сказал он. - Я всё ещё герой. Но я больше не буду рваться на каждый вызов, будто от этого зависит всё. Потому что в моей жизни есть более важные вещи. - Какие? - прошептал Изуку. - Ты, - ответил Кацуки. - Наша жизнь. Наши вечера... работа никуда не денется. А время, которое я могу провести с тобой… оно не резиновое. Они стояли посреди кухни, обнявшись. Отбивные давно остыли, на столе осталась грязная посуда, за окном уже совсем стемнело. Но это было не важно. Важно было то, что они вместе. Что ссора закончилась. Что они научились понимать друг друга. - Каччан, - тихо позвал Изуку. - М? - А отбивные? - К чёрту отбивные, - ответил Кацуки. - Закажем пиццу. - С ананасами? - Не беси меня. Изуку рассмеялся - тихо, счастливо. Кацуки усмехнулся, поцеловал его в лоб. Достал телефон, чтобы сделать заказ. Телефон не звонил. И этот вечер был только их. Наконец-то.