Проблемы дрессировки особо крупных пород

В будние дни лофт жил по расписанию. Андрей вставал в семь, заваривал кофе, завтракал, уходил в душ. К половине девятого он был одет и готов к выходу. Макс, если не было утренних встреч, выползал к девяти, успевая за пятнадцать минут привести себя в порядок и схватить с собой бутерброд, который Андрей оставлял на столе. Эта система сложилась сама собой после третьей недели, когда Андрей понял, что кормить его проще, чем потом слушать нытьё про голодный обморок посреди переговоров. В понедельник, после тяжёлого дня и встречи с новым клиентом, которая прошла идеально — Макс был собран, серьёзен и выглядел именно так, как нужно, — они вернулись в лофт. Андрей прошёл на кухню, включил чайник. Макс скинул кроссовки в прихожей, прошлёпал свою комнату, пошуршал там, а потом вернулся в гостиную, и оттуда донеслось тяжёлое «плюх» — диван принял его тело с привычным скрипом. Андрей заварил чай, налил себе кружку. Сделал глоток, прислонился к столешнице. День был долгий, но продуктивный. Клиент подписал договор, юрист подтвердил, что все бумаги в порядке, и Андрей позволил себе расслабиться. На минуту. — Серов, — донеслось из гостиной. — Что? — Иди сюда. Андрей взял кружку, пошёл в гостиную. Макс сидел на диване, вытянув ноги, и смотрел на него с тем самым выражением, которое Андрей уже научился распознавать. Сейчас начнётся. На Максе были тёмные домашние штаны без рисунка и серая футболка — одна из тех, что он потом докупил уже без крыс, мопсов и прочего цирка, когда Андрей в какой-то момент всё-таки дожал его до минимального человеческого вида хотя бы дома. — Садись, — сказал Макс, похлопав по дивану рядом с собой. — Я постою. — Садись, я сказал, — Макс похлопал снова. — Ноги не отвалятся. Андрей вздохнул. Сегодня он был слишком уставшим, чтобы спорить. Он сел на своё обычное место, поставил кружку на журнальный столик, взял пульт, включил телевизор. Макс молчал минуты три. Потом начал двигаться. Сначала просто придвинулся ближе, потом наклонился, потом, не спрашивая разрешения, уронил свою тяжеленную башку прямо на колени Андрею. Андрей замер. Башка была тяжёлая. Не «немного тяжеловато», а полноценно — с весом, с давлением, с ощущением живого человека, который устроился и не собирается никуда двигаться. Макс повертел головой, находя удобное положение, и затих. — Ты чего делаешь? — спросил Андрей. — Отдыхаю, — голос Макса звучал приглушённо, потому что лицом он уткнулся в колено Андрея. — Убери башку. — Не хочу. — Макс. — Ну чего тебе? — Макс повернул голову, глянул на Андрея снизу вверх и с этого ракурса он выглядел почти безобидно. Почти. — Я устал. День тяжёлый был. Дай человеку отдохнуть. — У тебя есть кровать. — На кровати скучно. — А на моих коленях — интересно? — Уютно, — сказал Макс. — И ты тёплый. — У меня руки холодные, ты сам говорил. — А ноги тёплые, — Макс поёрзал, устраиваясь удобнее. — И колени. И вообще, от тебя тепло идёт. Андрей сидел, глядя в телевизор, и чувствовал на своих коленях тяжесть чужой головы. Дышал Макс ровно, размеренно, и от этого дыхания колени едва заметно поднимались и опускались. — И что теперь? — спросил Андрей. — А теперь гладь, — сказал Макс. — Что? — Гладь меня, — Макс закрыл глаза. — По голове. Руки не отвалятся. А я так устал, так устал, в таком стрессе. — Ты не в стрессе. — В стрессе, — голос Макса звучал на удивление убедительно. — Клиент этот. Нервный. Пришлось с ним полтора часа сидеть, всё объяснять. Он каждую цифру перепроверял. — Это его работа. — Моя работа — терпеть, — Макс открыл один глаз. — Ну? Руки отвалятся? Андрей посмотрел на него. На эту наглую, довольную морду, устроившуюся на его коленях как ни в чём не бывало. Он знал, что если сейчас скажет «нет», Макс начнёт ныть. Нудно, протяжно, на одной ноте, пока у Андрея не начнёт раскалываться голова. И в итоге он всё равно сделает то, что от него просят, потому что спорить с Жаровым в таких вопросах — всё равно что ссать против ветра. Андрей поднял руку. Положил на голову Макса. Начал гладить. Макс выдохнул. Довольно, расслабленно, с тем глубоким телесным удовлетворением, которое у него появлялось всякий раз, когда он получал своё. Волосы у него были густые, но короткие после стрижки, и ладонь скользила по ним легко. Андрей водил рукой от макушки к затылку, от затылка к вискам, стараясь не вникать в то, что он делает. Просто движение. Механическое. — Сильнее, — сказал Макс. — Чего? — Нажимай сильнее. Не гладь, а массируй. — Я тебе не массажист. — А кто? — Макс приоткрыл глаза. — Ты мой начальник. Ты отвечаешь за моё самочувствие. А я без массажа головы не могу работать. — Ты прекрасно работаешь. — Мог бы лучше, — Макс снова закрыл глаза. — Если бы мне создавали нормальные условия. Андрей нажал сильнее, проводя пальцами по вискам Макса. Тот довольно зажмурился, и Андрей поймал себя на мысли, что знает этого человека уже достаточно, чтобы понимать: сейчас Макс не притворяется. Он действительно расслаблен, действительно устал, действительно получает от этого удовольствие. И это бесило. Потому что Андрей не хотел быть тем, кто доставляет Максу удовольствие. Не в этом смысле. Не в бытовом, не в этом дурацком, щенячьем, когда здоровенный мужик кладёт башку на колени и требует, чтобы его гладили. Но он гладил. — Расскажи, как прошёл твой день, — сказал Макс. — Ты был на встрече. Ты знаешь. — Я знаю про встречу. А потом? — Потом я разговаривал с юристом. — Ну и как? — Нормально. — Серов, — Макс повернул голову, и теперь смотрел на Андрея одним глазом. — Ты когда-нибудь говоришь больше одного слова? — Когда есть что сказать. — А сейчас нет? — Сейчас я сижу и глажу тебя по голове, — сказал Андрей. — Это занимает всё моё внимание. Макс хмыкнул. Повернул голову обратно, устроился удобнее. — Знаешь, что я думаю? — Не хочу знать. — Я думаю, что тебе это нравится, — Макс говорил медленно, сонно, но в голосе проступала та самая наглая нотка. — Тебе нравится, когда я лежу у тебя на коленях. Ты просто не хочешь себе в этом признаваться. — Ты ошибаешься. — Не ошибаюсь, — Макс пошевелил головой, потираясь затылком о колено. — Если бы не нравилось — ты бы давно меня скинул. Или полотенцем дал. А ты сидишь, гладишь. Значит, нравится. Андрей промолчал. Потому что спорить было бессмысленно. Макс всегда выигрывал в спорах, которые касались его собственной наглости. Он просто пережидал, пока собеседник устанет возражать, и делал по-своему. — Ты нарцисс, — сказал Андрей. — Это комплимент? — Это констатация факта. Тебе нужно, чтобы вокруг тебя плясали. Чтобы тебе рассказывали, какой ты молодец и красавчик. Чтобы все твои потребности удовлетворяли. — Ну и что? — Макс не отрицал. — Я же не просто так. Я работаю. Я пашу. Имею право на компенсацию. — Твоя компенсация — зарплата. — Зарплата — это деньги. А я про моральное удовлетворение, — Макс открыл глаза. — Ты, например, можешь сказать мне, что я сегодня хорошо работал? — Ты сегодня хорошо работал. — Скажи это как будто ты правда так думаешь. — Я так думаю. — Но говоришь как робот, — Макс вздохнул. — Ну почему у тебя всё через силу? Скажи нормально: «Макс, ты сегодня отлично справился, я тобой доволен». — Я не буду это говорить. — Почему? — Потому что это унизительно. — Для кого? — Для нас обоих. Макс засмеялся. Тихо, не открывая глаз, и Андрей почувствовал, как вибрирует его голова на коленях. — Ты странный, — сказал Макс. — Все нормальные люди любят, когда их хвалят. А ты считаешь это унизительным. — Я люблю, когда работа сделана хорошо. Этого достаточно. — Для тебя — может быть. А для меня — нет, — Макс потянулся, вытянул руки над головой, и Андрей ощутил, как напряглись мышцы его шеи под ладонью. — Мне нужно, чтобы мне говорили. Чтобы я знал, что я не зря вкалываю. — Ты не зря вкалываешь. У тебя есть деньги, жильё, еда. И я тебя терплю в своей квартире. Этого недостаточно? — Недостаточно, — Макс снова расслабился. — Потому что деньги я получаю за работу. Жильё — это временно. Еду я могу купить сам. А вот чтобы меня ценили — это другое. Андрей смотрел в телевизор, не видя картинки. Рука его продолжала гладить голову Макса, и это движение стало почти автоматическим. — Ладно, — сказал он. — Ты сегодня хорошо работал. — Правда? — Правда. Клиент подписал договор. Ты был убедителен. Выглядел нормально. — Нормально? — Макс приподнял голову, глянул на него. — Я выглядел шикарно. Спасибо твоему барберу. — Спасибо моим деньгам, — поправил Андрей, нажав на голову Макса, чтобы та вернулась на место. — Лежи. Макс послушно опустил голову. В голосе его проступило довольное: — Ну скажи, что я красавчик. — Нет. — Ну пожаааалуйста. — Нет. — Серов, — Макс повернул голову, ткнувшись носом в колено. — Ну скажи. Я же для тебя старался. Я ради тебя в этот барбершоп поехал. Я терпел, пока меня там стригли. Я даже ногти дал постричь. Я теперь самый красивый зам во всех окрестностях. Скажи. Андрей закрыл глаза. — Ты красавчик, — сказал он голосом, не оставляющим сомнений в том, что он считает эту фразу одной из самых идиотских, какие ему приходилось произносить. — Громче. — Ты охренел. — Громче, — Макс уже улыбался, Андрей это чувствовал по тому, как вибрирует его голос. — Чтобы я поверил. — Макс, если ты сейчас не заткнёшься, я скину твою башку на пол. — Не скинешь, — уверенно сказал Макс. — Тебе нравится. И я красавчик. И ты это знаешь. Андрей не ответил. Он продолжал гладить Макса по голове, механически, глядя в телевизор, и думал о том, как этот человек умудряется каждый раз выводить его из себя и тут же находить способ, чтобы его терпели дальше. — Серов, — сказал Макс через минуту. — Что? — А у тебя руки тёплые стали. — Это потому что я глажу твою разгорячённую башку. — Нет, — Макс покачал головой, и Андрей ощутил это движение ладонью. — Это потому что ты расслабился. Когда ты злишься — у тебя руки холодные. А сейчас тёплые. Значит, не злишься. Андрей задумался. Макс был прав — он действительно не злился. Раздражение было, привычное, фоновое, но той волны, которая поднималась, когда Макс оставлял кружку на столешнице или рассыпал что-то на диване, сейчас не было. — Может быть, — сказал он. — Не знаю. — Ну вот видишь, — Макс снова закрыл глаза. — А говоришь — не нравится. — Я не говорил, что не нравится. Я говорил, что это странно. — Ну и что странного? — Макс поёрзал, устраиваясь удобнее. — Мы живём вместе, работаем вместе. Я тебя напрягаю, ты меня напрягаешь. Но при этом нам норм. Значит, система работает. — Какая система? — Наша, — Макс сказал это просто, как о чём-то давно решённом. — Ты ругаешься, я делаю вид, что слушаюсь. Ты меня гладишь, я тебя бешу. Всё сбалансировано. Андрей хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что в этой формулировке было что-то до обидного точное. — Ты философ, — сказал он. — Я реалист, — поправил Макс. — И устал. Гладь дальше. Андрей продолжил гладить. Рука двигалась по коротким волосам, пальцы массировали затылок, спускались к шее. Макс подставлялся, как кот, который знает, что хозяин всё равно сдастся. — Слушай, — сказал Макс. — А ты посудомойку загрузил? — Да. — А я там тарелку оставил, — голос Макса стал почти виноватым. — На верхней полке. Я хотел потом до загрузки убрать, но забыл. — Я видел. — И что? — И убрал, — сказал Андрей. — Потому что ты никогда не можешь нормально сложить посуду. — Могу. — Не можешь. Тарелки не так засовываешь, вилки с ложками в одном контейнере, кастрюлю на нижнюю полку, хотя она туда не влезает. — Ну, — Макс помолчал. — Я же учусь. — Ты учишься уже два месяца. — Сложный процесс, — Макс повернул голову, и в его голосе снова появилась та нотка, которая означала, что сейчас он скажет что-то, за что при других обстоятельствах получил бы полотенцем. — Мне нужен индивидуальный подход. — Ты получаешь индивидуальный подход каждый раз, когда я бью тебя полотенцем за неправильно загруженную посудомойку. — И это работает, — Макс улыбнулся. — Я уже научился не ставить кастрюли на нижнюю полку. — Ты научился не ставить кастрюли на нижнюю полку после того, как я третий раз объяснил. И всё равно иногда забываешь. — Ну я же человек, — Макс зевнул, прикрыв рот ладонью. — Я имею право на ошибку. — Ты имеешь право на ошибку на работе. Дома — нет. — Это дискриминация. — Это вынужденная мера, — сказал Андрей. — Потому что если я дам тебе слабину, ты начнёшь ставить кружки на столешницу без подставки. — Я и сейчас ставлю. — И получаешь полотенцем. — Жестоко, — Макс вздохнул. — Но справедливо. Он замолчал. Андрей продолжал гладить, и рука его двигалась уже без контроля, сама собой. Макс дышал ровно, тяжелел, и Андрей понял, что тот засыпает. — Макс, — сказал он. — М-м-м? — Иди в кровать. — Не хочу. — Ты заснёшь здесь. — Ну и что, — Макс сонно пошевелился. — Диван мягкий. — У тебя есть кровать. — А здесь ты, — Макс повернул голову, ткнулся носом в колено Андрея. — Тёплый. И пахнешь хорошо. — Я пахну чаем и гелем для душа. — И вкусно, — сказал Макс. — Как дома. Андрей замер. Рука застыла на затылке Макса. — В каком смысле — как дома? — Ну, — Макс говорил медленно, сонно, почти невнятно. — Как там, где хорошо. Где можно расслабиться. Где не надо ничего доказывать. — Это моя квартира. — И моя, — сказал Макс. — Временно. Но пахнет всё равно как дом. Андрей сидел, не двигаясь. Голова Макса лежала на его коленях. И он вдруг понял, что за два месяца перестал замечать, как эта тяжесть перестала быть чужой. — Иди в кровать, — повторил он тихо. — Не хочу, — Макс уже засыпал, слова слипались. — Здесь хорошо. Андрей посмотрел на него. На аккуратную стрижку, на чисто выбритые скулы, на руки, которые больше не были страшными. На человека, который всего несколько месяцев назад жил в халупе с рюкзаком посреди комнаты и считал, что ночевать на вокзале — нормальный план. — Ладно, — сказал Андрей. — Спи. Он взял плед со спинки дивана, накрыл Макса. Тот не проснулся, только свернулся плотнее, прижимаясь головой к коленям Андрея. Андрей сидел, смотрел телевизор без звука и чувствовал на коленях чужое дыхание. Рука его лежала на затылке Макса, пальцы застыли в коротких волосах. Он подумал о том, что завтра с утра нужно будет разобрать почту, созвониться с юристом, подготовить документы для следующего клиента. И что в какой-то момент придёт Макс, сядет напротив и будет смотреть на него своими наглыми глазами, а Андрей сделает вид, что сегодняшнего вечера не было. А сейчас он просто сидел, чувствуя тепло большого тела, привалившегося к нему, и ждал, когда можно будет встать, не разбудив эту наглую, тяжёлую, совершенно невыносимую двуногую псину, которая умудрилась сделать его дом своим.