Сверстать макет, наверстать упущенное

Он не только разгрёб правки, в порыве переделал половину задач, которые откладывал на ночь. В ушах долбил однообразный бит си-попа, в слова Вэй Усянь не вникал. Синтетическая насквозь, музыка забивала хотя бы половину мыслей, расходилась по телу. Это всё ещё не проблемы. Мелочи, которые не стоят того, чтобы переживать. Пока все живы и хотя бы относительно здоровы… Лань Ванцзи. Можно посмеяться, можно обидеться (вообще-то, тянуло, ерундистика полная, драма на уровне старшей школы). Но нет. Он ведь не специально. Хотел, с ума сходил, но что-то перемыкало в голове. Как же его воспитывали? Что в принципе надо делать с ребёнком, чтобы вырастить такое? Вэй Усяню было сложно это представить. Родители дали ему базу, хотя он и не помнил, как это происходило. К пяти он хорошо говорил, хорошо читал, был живым и подвижным, и даже после их смерти, там, этого не смогли исправить. Потом его забрал дядя Цзян, он всегда поощрял свободу, приветствовал, когда дети высказывали своё мнение, даже если оно было дурацким. Тётя Юй вносила долю дисциплины. Так вышло, что они с Вэй Усянем не сошлись характерами. Она его не любила, он относился к ней с прохладным уважением и старался не мозолить глаза. Но это не мешало жить. Так бывает, люди не любят друг друга. У него были брат, сестра и дядя. Да и тётя… Ну, никогда по-настоящему не жестила. Он был приёмным, усыновить его было полностью решением дяди Цзяна, она совершенно не пылала восторгом. Орала, могла дать подзатыльник, наказывала за мелочи. Но не унижала, не запирала, зная о его фобии, не грозила выгнать из дома. В конце концов, она под надуманным предлогом выставила их, всех троих, из страны, когда стало плохо. Не сделала исключения для неродного раздражающего мальчишки. А Лань Ванцзи? Что творилось у него дома? Кто-то запрещал смотреть фильмы. Кто-то отдал его на единоборства. Приучил питаться кроличьей травой, носить отвратительные пиджаки и молчать, даже если хочется говорить. В речи фигурировал только загадочный дядя, который Вэй Усяню уже за одно это не нравился. А что делали родители? Уф. Руки выравнивали кнопки на экране мобильной версии сайта. Не нужно было смотреть на клавиатуру — пальцы помнили все горячие клавиши. Не совсем тот дизайн, которым он мечтал заниматься. Из вёрстки ему нравились только сложные, практически артовые проекты, многослойная полиграфия, сайты с анимацией и моушном, где визуал становится частью истории. Но такие нужны мало кому и редко, а сраные экранчики магазинов — всем и постоянно. Мог ли он позволить себе признаться, что устал? Что шрам на боку болит — меняется погода. Что он до крика хочет вернуть себе то «раньше», остаться в нём. Он был безалаберным мальчиком из хорошей семьи, у которого из проблем — не опоздать на самолёт, потому что они с Цзян Чэном и ещё пятерыми такими же придурками запланировали сёрфинг на Бали. Чёрт бы с ним, с сёрфингом. Скорее понты, чем удовольствие. Там было просто. А он так устал от сложного. Нестерпимо остро захотелось, чтобы кто-то обнял и сказал, что всё будет хорошо. Что можно хоть немного, часок ничего не решать и ни за кого не переживать. Он опустил голову. Наверное, со стороны можно было подумать, что он просто разглядывает мелкие детали на экране, а не часто моргает, чтобы прогнать внезапно подступившие слёзы. Его воспитали Цзяны, а они не сдаются. Физически невозможно закрыть долги и оплатить А-Нину операцию, зарабатывая даже вдвое больше, чем сейчас. Но дядя всегда говорил: «Стремись совершать невозможное». Возможное сделает любой дурак. Поэтому — подобрать сопли и слюни, сжать зубы, поднять голову и продолжать в том же духе. Он дёрнулся, увидев стоящего в дверях Лань Ванцзи. Тот переоделся в домашнее, выглядел спокойным, как всегда. Вэй Усянь улыбнулся, даже если прямо сейчас от улыбки сводило скулы. Напиться бы. Он всегда был крайне устойчив к алкоголю. Мог выпить бутылку виски, а потом сесть рисовать портрет красивой девушки прямо за барной стойкой. И руки не дрожали, в голове было чисто, только приятная лёгкость. Понятия не имел, сколько ему надо, чтобы отключиться, потому что ни разу не доходил до этого. Раскладывал бессознательных приятелей в обнимку друг с другом и делал смешные фотки. Этого не хватало. В глубине души захотелось, чтобы Лань Ванцзи указал ему на дверь. Сам уйти не мог, а так стало бы чуть-чуть проще. Но тот прошёл через всю комнату, забрал у него ноутбук, отставил в сторону. Вдруг опустился перед диваном и уткнулся лбом ему в колени. Горло перехватило от того, насколько это выглядело интимно, сколько в этом было доверия и нежности. За два с половиной поцелуя Вэй Усянь не добрался до его волос. А сейчас, проведя по затылку ладонью, почувствовал жёсткость средства для укладки. Конечно, как жить, если волосок выбьется из причёски и упадёт на лоб. Нарочно принялся почёсывать и ерошить. Лань Ванцзи поднял голову и попытался улыбнуться. Нахмурился. Пересел на диван. Спросил: — Ты сердишься? — Нет. — Обижен? Я… был бы в ярости. — Нет, не обижен. — Взгляд. Ты смотришь… не так. Точно. Просто не успел успокоиться до конца. — Обними меня. Просто. Странно обниматься с человеком, который плохо понимает, как это делается. Но он пах самим собой, был тёплым, и можно было спрятаться у него в изгибе шеи. Почувствовать руки на спине, поймать ровный ритм дыхания. Это оказалось удивительно хорошо, особенно когда объятия стали крепче. Ищущим движением Лань Ванцзи подобрался рукой к его волосам, снял резинку и повторил то, что совсем недавно делал Вэй Усянь. Начал его чесать, надавливая пальцами, слегка задевая кожу короткими ногтями. — М-м… Всё, я котик. — Потёрся носом о шею и замурлыкал. Он умел мурлыкать вполне достоверно и музыкально, переливчато, забираясь наверх и опускаясь до низкой тихой вибрации. Поднял голову, чтобы проверить реакцию на свои старания, и увидел на лице Лань Ванцзи почти настоящую улыбку. — Любишь кошек? — спросил он с ухмылкой и требовательно боднул руку, которая перестала чесать. — Да. И кроликов. Очень. — Аллергия или времени нет? Скажем, для алабая квартира была маловата, но кошка и клетка с двумя кроликами тут бы отлично поместились. Улыбка погасла. — Животные — это беспорядок и шерсть. Разумный человек не допустит этого в своём доме. Это звучало даже не мыслью, а чёртовой цитатой. — Ванцзи… у меня есть принципиальный вопрос прямо сейчас. Лань Ванцзи приподнял брови. Наверняка он ожидал вопроса про кошек, но нет, это на потом. Вэй Усянь подтянул к груди одно колено, положил на него подбородок — любимая поза. — Ты будешь со мной встречаться? Брови поползли выше. Надо было высидеть и выдержать эту паузу, ничего не уточняя и не перебивая мыслей. — Да. — Круто. Отпад. А у своего бойфренда я могу спросить… Лань Ванцзи, кто тебя воспитывал? — Дядя. — Один? — Да. Совсем чуть-чуть бабушка. Скорее нет. И брат. — А разница у вас с братом?.. — Три года. — Значит, дядя. Брось, у нас с сестрой семь, и то, не скажу, что она нас сильно воспитывала. Так, слегка. Эти правила про кино и животных — его? Кивок. — Брат считает… они неправильны. Многие из них. А я… — Его голос звучал ниже обычного. И было очевидно: сидя в спальне все эти два с лишним часа, он размышлял в том числе и об этом. Догадывался, что придётся объяснять. — Я не хочу думать, что тридцать лет жил неправильно. Но… Вэй Усянь привык к долгим паузам в разговоре и, когда действительно нужно, умел ждать, почти не отвлекаясь. — Я не могу считать, что это неправильно. Ты. Что ты — это неправильно. Это правильно, — с упрямством произнёс он, обращаясь к кому-то другому. — Я подумал. — М? — Ты сказал подумать. Что мне нужно. А, да. И в каком формате. Jpg или png. — Я подумал. Ты мне нужен — здесь. — Здесь? Лань Ванцзи кивнул, повторил: — Здесь. Дома. Останься у меня… совсем. Они были знакомы около двух месяцев, встречались дай бог неделю и даже не переспали. У этого парня явно проблемы с последовательностью событий. Звучало нереально, но было бы ложью сказать, что плохо. — Ты несерьёзно, — сказал Вэй Усянь, нервно засмеявшись, — меньше всего тебе нужен я здесь. Я бытовой кошмар, Ванцзи. Я попробую быть немного лучше ради тебя, но я ужасен. — Мгм? — Я сваливаю вещи кучей в шкаф, работаю в кровати, ем в кровати, курю в кровати… я буду пытаться не курить, правда, но мой креатив держится на кофеине и никотине. Я трогаю предметы. Вообще все. Иногда меняю их местами, если задумаюсь. Я… — Ты не сказал ничего нового. — А? — Я знаю. Или догадываюсь. Ты нужен мне здесь. — Сверкнул глазами — выглядело страшновато на неподвижном лице. — Я хочу, чтобы ты был здесь. — Знаешь, мне казалось, ты из другого лагеря. — Мгм? — Ну… — Он потянул ворот футболки, показывая следы от зубов, — ближе к садистам, не к мазохистам. А это явный мазохизм. — Ты не хочешь? — Дурень. Я в тебя до смерти влюблён, ты предлагаешь мне жить вместе, да я сейчас рехнусь от счастья. Просто… Вэй Усянь перестал улыбаться, слез с дивана, запустил пальцы в волосы. С распущенными непривычно, он их почти всегда убирал. Даже на ночь либо на макушке завязывал, либо, под настроение, заплетал в косу. Если этого не сделать, есть шанс умереть бесславной смертью — от удушения собственной шевелюрой. А тут они просто лежали на плечах и спадали ниже лопаток. — Просто это риски. У нас разные, примерно противоположные привычки. И бюджеты. И… Что? Ты куда? — Делать тебе кофе. — Это значит, что я несу чушь? Лань Ванцзи? Ванцзи! Гэгэ! О… Ты реагируешь на «гэгэ». Я не несу чушь! Он отвернулся и направился к кофемашине. Уже оттуда заметил без тени раздражения: — Это вульгарно. — Это забавно. Лань-гэгэ. У тебя краснеют уши… гэгэ. Беспорядок и шерсть — это про меня. Ты не представляешь, как я линяю. Цзян Чэн угрожает однажды ночью прокрасться и сунуть мне в рот все волосы из слива. Моё счастье, что он ложится раньше меня. Слова всё лились и лились, иначе справиться с переизбытком эмоций просто не удалось бы. Лань Ванцзи сделал кофе, посмотрел на телефон. Достал из холодильника ужин, поставил в микроволновку два стеклянных контейнера. Сообщил: — У меня нет чили. Но я попрошу купить. И готовить для тебя острое. — Как насчёт того, чтобы купить продукты? Я хорошо готовлю. На этой пустой идеальной кухне Лань Ванцзи показался совершенно потерянным. Вэй Усянь подошёл сзади, обнял и устроил подбородок на плече. Во что он ввязывается? А как не ввязаться, не влипнуть в этот мёд в глазах, в глубокий голос, который звучит так редко, в ту музыку из-за закрытой двери кабинета? В руку на руле, в короткие сообщения на экране… Разогрев ужин, Лань Ванцзи подошёл к стене напротив дивана, нажал и сдвинул панель. За ней обнаружился телевизор. — Когда он появился? — Сегодня.

***

Что ж, серьёзно, они жили вместе. Уже три недели. Вэй Усяню было разрешено курить в лоджии в спальне, при открытом окне. Но запрещено есть в кровати под страхом смерти. Пришлось обосноваться с работой на диване. Они чуть не подрались из-за еды. Ванцзи устраивало, что домработница трижды в неделю, когда его не было, приходила, убиралась, готовила и раскладывала по контейнерам блюда. Для Вэй Усяня это звучало ужасно, еду надо готовить или добывать, в этом прелесть. Сошлись на домашних ужинах по выходным. Предсказуемо, выяснилось, что о варке риса Ванцзи имеет смутные теоретические представления. Они смотрели фильмы и спали в одной постели. В смысле: просто спали. Целовались, вжимались друг в друга, доводили до безумия — и тормозили. Ну, нельзя было продолжать. Не сказать, что это мешало. Да, работать со стояком и сбегать в душ, сбрасывать напряжение, было не очень приятно, но на катастрофу не тянуло ни при каком раскладе. Зато… Ванцзи ему сыграл, дважды. Это нельзя было даже рисовать, только замереть, застыть и впитывать музыку кожей, как амфибия — воду. Он садился на подушку спиной к комнате, лицом к стене, слегка наклонив голову. Приподнимал руки над струнами — и медленно опускал их. Ничего общего, скажем, с гитарой, никаких ритмичных аккордов, никакого развязного боя. Каждое касание — со смыслом, каждый щипок — за душу. В первый раз он пояснил, что будет играть классическую песню «Высокие горы и текучая вода». А во второй — ничего не сказал, и Вэй Усянь довольно быстро догадался, кто автор мелодии. Он бы не спутал. Постепенно, по слову, удавалось вытянуть какие-то детали мировоззрения замечательного дяди Ланя. Если щеголять образованием и демонстрировать, что он всё же читал классику, то Вэй Усянь назвал бы это «конфуцианством». Другие варианты формулировались только матом. Слушать старших, не спорить, подчиняться, думать о благе семьи. Всё, что радует, веселит и вызывает эмоции — плохо. Личное, для себя — ещё хуже. Да Лань Ванцзи подвиг совершил, когда сказал прямо: «Хочу, чтобы ты остался»! В этот вечер они сидели на диване, смотрели «Любовное настроение». Вэй Усянь об этом не думал заранее, но, поглядывая на экран, ощущал некоторое сродство с господином Чоу и госпожой Су. Искрящее напряжение, которому всё нет и нет выхода, было до неприятного знакомо. Ванцзи тоже замечал это, слегка поджимал губы, когда взгляды актёров становились слишком уж выразительными. Вэй Усянь рисовал заказ, стараясь не показывать процесс. Не лисы, конечно, но всё равно, ничего пристойного. Работа не возбуждала совершенно. Менее всего на свете его привлекало рисованное порно, не важно, своего авторства или чужого. Единственное, за что он любил такие заказы, это ценник. Что угодно за ваши деньги. Вдруг заметил, что плечи Ванцзи слишком уж напряжённые. Хмыкнул, отложил планшет и самым подлым образом взял в захват, повалил на себя. — Усянь! Ванцзи упал, поднялся на руке, но не ожидал следующей подлости — нажима на плечо, чтобы не дёргался, и поцелуя. В обратную сторону, в стиле Человека-паука, очень неудобно, потому что мешается нос. Но какая разница? — Мы смотрим фильм. — Я отмотаю. Лежи… Головой на его скрещенных, поджатых под себя ногах. Обычно это Вэй Усянь так на нём устраивался, оказалось непривычно, но приятно самому почувствовать тёплую тяжесть. Секрет был раскрыт недавно: Ванцзи тоже нравилось, когда его чешут. Он не мурлыкал, разумеется, оставался тих и неподвижен, но дышал через раз и жмурился. Проиграл битву со своими правилами и остался лежать на коленях. Неожиданно приоткрыл глаза, посмотрел хитро и повернулся на бок, лицом к экрану. Ну, надо же! Пришлось отмотать на две минуты, Ванцзи издал одобрительное «мгм» и снова замер. Позволял себя гладить, перебирать волосы, уже отмытые от органической глины для укладки, слегка разминать плечи. Знакомый фильм и до этого мало интересовал, а теперь вообще утратил всякое обаяние. Идёт себе фоном и идёт. Ванцзи под рукой был куда привлекательнее. Офигенный саундтрек больше не касался персонажей истории, он выбрался сюда, в тёмную гостиную, по которой мельтешили красные отсветы, он принадлежал им двоим. У Ванцзи была ещё одна маленькая слабость — прикосновения к ушам лишали его воли. Просто провести пальцем по раковине, обогнуть изящный завиток, и он забывал, как его зовут. Нечестный приём, но Вэй Усянь его использовал. Пересмотрят они «Любовное настроение». Зато Ванцзи напрягся. Задышал чаще, резче. Сжал зубы — было видно, как напряглись челюсти. Запрокинул голову, подставляя шею под ласку. Свободной рукой Вэй Усянь нащупал пульт и нажал на паузу. Оглушила тишина. У Ванцзи был пунктик на контроле всего происходящего. Обычно любой поцелуй приводил к тому, что Вэй Усянь оказывался прижат либо к стене, либо к матрасу, и в светлых глазах читался тонкий намёк: никуда не надо дёргаться. Да и не хотелось. Поэтому стоило ожидать рывка, который поменял бы их местами, но его всё не было. Собственно, Ванцзи в принципе не шевелился, крепко зажмурился, сжал руки в кулаки и закаменел. Немыслимое, невыносимое зрелище, верный способ сойти с ума. Контур выразительных губ под чувствительными подушечками пальцев, и вдруг — болезненный укус за фалангу. — Не кусайся. Или я перестану тебя гладить. Он разжал зубы. «Завышенные ожидания, которые я не могу оправдать». Даже сквозь чёрно-красное марево в голове пробивалось болезненное любопытство: это откуда? Уже не из дома, ясное дело, так где и в кого он умудрился вляпаться? У него же на лбу написано полное отсутствие любовного опыта. Так что это было и когда? Не устоять — Вэй Усянь осторожно заменил своё колено подушкой, вытянулся рядом, приподнялся на одной руке, нависая, наклонился к губам, почти коснулся их и прошептал: — Я тебя так хочу… до визга. — Да, — ответил он сдавленно, одним словом разрешая всё. — Нихрена подобного. — Потому что он не дурак и вышел из того возраста, когда думают членом. — Ты меня возненавидишь после первого оргазма. Да? Это же неправильно. Поцеловал в уголок дрогнувших губ. Лизнул туда же. — Недопустимо. — Ещё поцелуй. — Грязно. Я тебе поэтому и нравлюсь. Немного бешу, но нравлюсь. Всё запрещённое и ужасное в одном человеке. Непочтительность, развязные жесты, манера говорить, краска на волосах, татушки на теле… — Нет, — вдруг ответил Ванцзи резко, толкнул в грудь, заставил отодвинуться, сел, скрестив лодыжки и выпрямив спину. Повторил резко и решительно: — Нет. Не поэтому. Потому что… — он привычно прикрыл глаза, подбирая слова. Даже удивительно, что в офисе он мог говорить развёрнуто, а в жизни терялся и немел. — Потому что ты выходишь в ливень. Всегда. И потому что… одной рукой рисуешь и лис, и облака. — Ванцзи… — Поэтому. Только что Вэй Усянь чувствовал, что ситуация полностью в его руках, что он ведёт в этом спонтанном и неприятном разговоре, и тут оказалось, что он не в силах ответить. Зато Ванцзи почерпнул откуда-то силы, чтобы продолжить, не отводя глаз: — Брат считает, что ни одному из нас не стоит вступать в брак. Что мы никогда не сможем… Было очень страшно, что он закончит эту мысль. Но нет, не сумел. — Мы посещали частную школу. Там учили слушать, молчать, запоминать классические тексты… Поняв, что продолжение запаздывает, Вэй Усянь обречённо продолжил: — Играть на гуцине и каллиграфически выводить иероглифы. У меня был такой приятель. Был, потому что сторчался в Лондоне и перерезал себе вены. Хороший парень, если бы не засранные мозги. Прости, что перебил. Раньше надо было догадаться, в самом деле. Очень не хватало в руках чего-нибудь не очень хрупкого — сдавить со всей дури. Вэй Усянь начал постукивать себя по ноге. Волевым усилием перестал. — Да. В школе была недостаточно сильная современная программа, поэтому после школы мы учились дополнительно. Это было оправданно и разумно. Только говорить об этом ему было тяжело, дыхание сбивалось. Отчаянно хотелось взять за руку, поцеловать ладонь, попросить замолчать, не мучить себя. Но прерывать нельзя. Кому он вообще об этом говорил? — Чем оправдано? — Наследственностью. — Но тему раскрывать не стал, только помрачнел ещё сильнее. — В университете стало ясно, что… у меня есть проблемы. У брата — меньше, другой характер. Люди хотели быть со мной близки. Первые несколько минут. Потом хотели оказаться как можно дальше. Вэй Усянь сказал бы, что страшно представить, если бы не видел такое своими глазами. Там тоже была богатая двинутая на всю голову семейка, которая растила «благородного мужа». Они не учились вместе, столкнулись, когда было совсем поздно. На стажировке в Лондоне в основном они все сбивались в одну кучу, к своим поближе. В то время в Британии расизм ещё не так процветал, как сейчас, но всё же «узкоглазый», «жёлтый» и «китаёза» вслед летело нередко. В лицо тоже бывало. Кто-то воспринимал это проще. Вэй Усянь только фыркал — у него были адекватные друзья-англичане, а на идиотов обращать внимание — только время терять. Он всё равно был лучшим. Цзян Чэн надменно вскидывал голову и принимался перечислять именитые британские бренды. Дожидался ошарашенного взгляда и пояснял: уже принадлежат Китаю. Утирайтесь, господа. Да и глаза у нас посимпатичней ваших будут. А тот парень… Пытался подстроиться. Он сбежал из своего личного домашнего кошмара и думал, что западный мир его спасёт. Лип к холёным аристократишкам, одевался, как они, выправлял акцент, чтобы говорить, как они. Он был для них посмешищем. Его сторонились до тех пор, пока не поняли, сколько от него веселья. Он падал со второй стопки, платил по всем счетам, повторял за ними абсурдные вещи, думая, что погружается в культуру. И попал на крючок дешёвой синтетической дряни. Цзян Чэн нашёл его, когда они только приехали. Вэй Усянь подключился, едва начался движ, собралась группа поддержки. Парня вытащили, отмыли, попытались прочистить мозги, но — поздно. Уговаривали учиться, добывали конспекты, водили на пары. Отбирали дрянь. Бинтовали предплечья, звонили в скорую. Эта сцена так ярко встала перед глазами, что он не удержался, всё же взял Ванцзи за руку, наклонился и поцеловал в голубую вену, которая ярко просвечивала сквозь тонкую кожу. — Но я не хотел быть таким, как другие, — будто вклиниваясь в мысли, сказал тот, не отнимая руки. — Мне это было неприятно. — Двадцать первый век отвратителен, да? Шумный, вонючий и злой. Мы тут бухаем, материмся, курим и играем в компьютерные игры. Ты наверняка пропустил сумасшествие по «Контре». И вопли из-за серверов «Варкрафта». Даже «Ферму». — Зато цитирую Конфуция. Страницами. — Устало, обречённо. — Ты пробовал?.. Что-то? Дружбу, отношения, что угодно? Было несколько удивительно, что он кивнул. — То и другое. — М? Не смотри так, рассказывай. Сейчас прервёшься — не начнёшь. Ну? Как можно выворачивать душу наизнанку, сохраняя императорскую осанку и бесстрастное лицо? Только глаза и выдавали. — Большой проект. Университетский. Не слишком большой. Не принципиальный. Я поступился бы гордостью и отдал бы победу, если бы он попросил. Он не попросил. — Украл материалы? Ну, ещё бы, классика жанра. Растерянный фрик-социофоб, но большая умница — конечно, нашёлся хоть один мудак, который решил извлечь выгоду из этого сочетания. Кольнуло: ну, почему не встретились раньше? Вэй Усянь себя знал, у него комплекс спасателя в тяжёлой форме, не лечится. Такое чудо в кампусе он увидел бы издалека. Сначала запал бы на потрясную внешность, потом оценил бы масштаб проблемы. А дальше сообщил бы всем любопытным: чудо теперь его, личное, лапы тянуть нельзя. Обломает. — А с отношениями что? Воображение тормозило. Но ведь, действительно, попытался. Почему, почему не встретились раньше?! Была бы ему и дружба, и отношения, и луна с неба. Сразу, без лишней боли. — Глупо. И стыдно. Неожиданно он поднялся с дивана и отошёл к окну. Сдвинул штору. Горящий телевизор, где застыл смазанный кадр ночного Гонконга, освещал его стройную фигуру. Вэй Усянь приблизился, но с объятиями не полез, встал плечом к плечу, едва касаясь. Подумал, что хочет выпить. И ему налить. Но светит, максимум, чай. — Парень или девушка? — Мгм? М… девушка. — До постели дошло? — Мгм. А там — неоправданные ожидания. — Сколько тебе было? — Двадцать один. Он молчал так долго, что пришлось озвучить самое очевидное предположение, чтобы «глупо и стыдно» одновременно. Хотя, чёрт, первый секс — это вообще глупо и стыдно, лучшее в нём — когда он стирается из памяти. — От тебя ожидали достижений героя-любовника? А ты кончил минуты через полторы. В двадцать это может превратиться в трагедию космических масштабов. Какой взгляд! Как же, грубая лексика! Вэй Усянь наморщил нос. — Просто это случается, типа, со всеми. Ладно, я исключение, но я хитрый и прошаренный. И я подзатянул с этим опытом, когда дошёл — уже более или менее что-то соображал. — Почему? — Что — почему? Затянул? Не знаю. Все считали, что я меняю девчонок раз в неделю, я таинственно молчал. Никто не нравился, чтобы настолько. Потом на третьем курсе Шэнь Цзинхань врезала мне по лицу при полной аудитории, и я влюбился. Пока были за рубежом, я её допёк, и она ответила взаимностью. А ты по каким критериям выбирал? Ванцзи вздохнул обречённо. — Она выбрала. Не я. Но она подходила. Из хорошей семьи, высокая успеваемость, привлекательная внешность, тихий голос. Я решил: встречаться около года, затем пожениться. Разумно. — Дядя был бы в восторге. А теперь я образовался, такой весь красивый. — Красивый, — твёрдо произнёс Ванцзи. — Вэй Усянь красивый. Очень. С мрачной уверенностью он повернулся, положил руку на загривок и потянул на себя. На смену разбитости пришла решимость. Под напором пришлось отступать, пятиться до стены. Зубы скользнули по горлу, потом дыхание обожгло ухо, и раздался густой шёпот: — Я не буду жалеть. Или ненавидеть. Резко потянул наверх кофту, раздел. И поймал его руки, когда он попытался сделать так же. Дёрнул завязки на штанах, спустил. — Так нечестно! Ты одет! — Да. Трусы последовали за штанами. Велел: — Сними. Одежда осталась комом в стороне. Губы расплывались в улыбке. Желание жгло изнутри. — Я тоже хочу тебя раздеть… Лань-гэгэ, так нечест… Ванцзи заставил его замолчать поцелуем, а потом и прикосновениями. Он проходился по всему телу руками, задевал короткими ногтями. «Делай, что хочешь». — Ванцзи… Ну, пожалуйста… Он вернул себе право хотя бы целовать его, а потом немедленно воспользовался дарованной свободой. Плавно опустился на колени, запрокинул голову. Не мог в темноте разглядеть лица, но достаточно было того, что Ванцзи замер. Не попытался забрать инициативу. Да пусть забирает, жалко, что ли? Но через несколько минут. Сверху раздалось гортанное рычание, когда Вэй Усянь всё же одолел узелок на домашних штанах и стянул их вместе с плотным хлопковым бельём. Рычание захлебнулось в судорожном вздохе. Собственно, весь личный опыт ограничивался отношениями с бывшей девушкой и коротким, нервным, бестолковым романом в то время, когда его вообще не стоило начинать. Роман был тоже с девушкой. Но, касаясь ладонью горячего напряжённого члена, вдыхая упоительно живой острый запах, он думал: вот уж, воистину, какая разница? Всё, что важно, это дрожь по телу, всхлипы, темнота перед глазами, касания, от которых мозг превращается в рисовую кашу. Руки, его руки, прекрасные музыкальные пальцы, которые скользили по коже, сильный хват. Укус за укусом. Вэй Усянь заткнуться не мог никак, но и говорить связно — тоже. Повторял имя на все лады. «Ванцзи-Ванцзи…». Шутить был не в силах, дразнить — тоже. Шептал, срываясь, что хочет ещё, хочет больше. Не сейчас, потом, но… Да, так, пожалуйста… Только не… Прекрасный. Сильный, такой сильный, такой… Только расслабься. Доверься. Можно, правда, сейчас можно. Очнулся стоя, утыкаясь лбом Ванцзи в плечо, запыхавшийся, в крепких, если не сказать жёстких объятиях. Принялся целовать — невесомо, — всё, что попадалось. Потянул за собой к дивану, не было сил держаться на ногах. Они завалились неловко, не расцепляясь, сплетаясь руками и ногами, мокрые и липкие. В тот момент, когда Вэй Усянь окончательно решил так и спать, Ванцзи приподнял голову и сказал спокойно: — Будет. — Что?.. — Больше. — А… Ау. Он никогда не видел такого выражения на этом лице. Сразу сделалось ясно: травоядным он только притворяется. Горящие огнём отметины на коже это подтверждали. — Один вопрос… — Мгм? — Что ты делаешь? — Мгм? — Со своим бешеным темпераментом что делаешь? В смысле… как это вообще можно контролировать? Настолько хорошо… Не говори, что медитируешь, херня. Он ответил поцелуем и сообщил: — Мой Вэй Усянь. Стало смешно — радость, удовлетворение, нежность рвались наружу, не удержать. — Твой. Целиком. Можно мы так уснём? — Нет. — Пожалуйста? — Нет. — Можно мне покурить? — Нет. Вэй Усянь притворно оскорбился. Ничего не разрешают! Обижают! Принялся тыкать в рёбра и щекотать, Ванцзи попытался помешать, и нежные объятия превратились в дурацкую потасовку. И потому что было больно поднимать тяжести, и потому что ему нравилось смотреть на Ванцзи с такого ракурса, Вэй Усянь позволил уложить себя на лопатки. Рассмеялся. — Ты победил. Чего потребуешь? Интересно, хватит их на второй заход?