Да или нет?
1 апреля 2026 г., 14:55
Нил повернулся к нему. В светлых глазах на мгновение вспыхнуло то самое упрямство, которое Эндрю так тщательно пытался игнорировать последние четыре года.
— Это не был драматизм. Это был единственный способ заставить Лиану замереть. В Профессиональной Лиге недостаточно быть быстрым, Эндрю. Нужно быть...
— На голову отбитым? — Эндрю едва заметно вскинул бровь. — Поздравляю, ты справился. Теперь у каждого защитника в стране есть видеоинструкция, как именно ты ломаешь себе кости. Что дальше?
Нил замолчал, обдумывая вопрос. «Что дальше» ощущалось как огромная, неизведанная территория. В Пальметто целью было выжить. Здесь, среди «Львов», целью было побеждать, пока не кончится воздух.
— Дальше — Чикаго, — тихо сказал Нил. — Тренировки. Разборы. И следующий матч. Теперь они знают, кто я такой. Они будут ждать меня.
— Они будут ждать «кролика», который прыгает выше головы, — Эндрю оттолкнулся от колонны, сокращая расстояние между ними на полшага. Его присутствие мгновенно заполнило пространство, отсекая гул аэропорта. — Но они не понимают, что кролик сошел с ума и начал кусаться.
Эндрю залез в карман, достал телефон Нила, который тот даже не заметил как телефон пропал из кармана ещё в автобусе. И, не глядя, вложил его ему в ладонь.
— Твой дружище Мэтт звонил трижды. И Дэн. Если ты не ответишь им до посадки, они решат, что я тебя прирезал в пустыне. Мне не нужны лишние вопросы от Лисов.
Нил сжал телефон в руке, чувствуя его тепло.
— Ты ведь знаешь, что они будут смотреть каждую игру. И они видели вчерашнее.
— Мне плевать, что они видели, — бросил Эндрю, уже разворачиваясь в сторону выхода на посадку. — Плевать на твой рейтинг, на твой «Трюк Призрака» и на то, как громко Кевин будет орать или храпеть в самолете.
Он остановился на секунду, не оборачиваясь, и добавил так тихо, что услышать мог только Нил:
— Просто постарайся в следующий раз не заставлять меня считать дни заново. Это слишком утомительно для моего бюджета на сигареты.
Нил проводил его взглядом, чувствуя, как внутри, вопреки боли в ребрах, разливается странное, колючее спокойствие.
— Постараюсь, — прошептал он в спину Эндрю.
На табло загорелся номер рейса на Чикаго. «Львы» начали стягиваться к гейту. Профессиональная Лига приняла их, но все они прекрасно знали что до настоящего успеха им ещё далеко. И они были готовы к испытаниям.
Автобус «Львов» затормозил у главного входа в тренировочный комплекс, когда Чикаго уже утопало в привычном вечернем смоге и огнях небоскребов. Разница часовых поясов накрыла команду тяжелым, вязким туманом: в Аризоне еще догорал закат, а здесь ночь уже полностью вступила в свои права.
Игроки ввалились в переговорную — ту самую, где еще пару дней назад Кевин чертил схемы «смерти» для Шакалов. Сейчас здесь пахло не только адреналином, но и бесконечной усталостью.
Марк, закинув ноги на стол и игнорируя протоколы, обвел взглядом присутствующих. Формальная часть — сухие цифры статистики и короткий кивок Маршалла — была пройдена за пять минут. Встал главный вопрос:
— Итак, — Марк потер переносицу. — Традиции Прайда говорят, что первую победу сезона мы отмечаем вместе. Бар «У Грога» забронирован. Но я смотрю на ваши лица и вижу не чемпионов, а кандидатов в реанимацию. Голосуем: праздник или по домам?
Тишина затянулась всего на секунду.
— Сон, — первой отозвалась Селена, даже не поднимая головы от стола.
— Однозначно спать, — поддержал Кайл. — Если я сейчас выпью хоть каплю алкоголя, я просто не дойду до такси.
— Тренировка в девять утра, — напомнил Кевин, хотя его глаза закрывались сами собой. — Восстановление в приоритете.
Голоса посыпались один за другим. Почти единогласно «Львы» выбрали тишину собственных спален.
Джеральд и Джошуа переглянулись, и в их глазах читалось неприкрытое разочарование. Для них, всё еще сохранивших крупицы университетского задора, эта победа казалась идеальным моментом для того, чтобы наконец-то стать чем-то большим, чем просто коллеги по цеху.
— Серьезно? — Джеральд всплеснул руками. — Мы только что размазали Шакалов на их поле! Неужели мы просто разойдемся, будто это был обычный поход за продуктами? Нам нужно сплотиться, разве нет?
— Джо прав, — вставил Джошуа, поправляя лямку сумки. — Команда — это не только корт. Это то, что происходит после.
Нарцисса посмотрела на них с легкой, почти сочувственной усмешкой.
— Мальчики, это Профессиональная Лига. Здесь «сплоченность» измеряется не количеством выпитых шотов, а тем, прикроешь ли ты мне спину, когда на меня понесется защитник весом в сто двадцать килограммов. Мы товарищи по контракту и по крови на поле. Этого достаточно.
Нил сидел в углу, наблюдая за этой сценой. Он понимал разочарование Джошуа. Джошуа как и он пришёл в команду «Львов» совсем недавно. Он был вратарём Южной Калифорнии. Истинный «Троянец» над которым успел поработать Джереми. «Троянцы» были одни из немногих команд экси, где моральные качества и сплочённость были такими же сильными как качество игры на поле. Но он также видел правду в словах Нарциссы. «Лисы» были друг для друга семьей, потому что у них ничего больше не было. У «Львов» была работа, карьера и железная дисциплина. Здесь дружба не дарилась вместе с формой — её нужно было выгрызать месяцами изнурительных матчей.
— Расходимся, — подытожил Марк, поднимаясь. — Джеральд, Джо — не дуйтесь. Будет еще время. Сейчас — лед, кровать и тишина. Это приказ капитана.
Команда начала медленно покидать переговорную. Скрип стульев и тяжелые шаги в коридоре — вот и всё «празднование».
Эндрю, который за всё время не произнес ни слова, направился к выходу, на ходу крутя ключи от машины. Он остановился у двери, дожидаясь Нила.
— Сплоченность, — негромко повторил Эндрю, когда Нил поравнялся с ним. — Глупое слово.
— Они просто хотят чувствовать, что мы — одно целое, — ответил Нил, выходя в прохладный чикагский воздух.
— Мы и так одно целое, Абрам, — Эндрю открыл дверцу машины, бросив взгляд на Нила сквозь темноту. — На поле. Пока мы дышим в одном ритме на корте, остальное — просто шум.
Чикагский воздух впивался в легкие бодрящим холодом. Эндрю замер у водительской двери их Мазерати, крутя ключи на пальце — мерный, гипнотический звук металла о металл.
Он посмотрел на Нила, и в тусклом свете уличных фонарей его глаза казались двумя провалами, за которыми скрывалось нечто гораздо более опасное, чем обычная усталость.
— Едем, Абрам, — произнес Эндрю. Его голос был непривычно низким, вибрирующим. — Сегодня мне нужно от тебя нечто большее, чем просто молчание. И я не собираюсь ждать до утра, пока ты выспишься.
Нил на мгновение замер, рука застыла на ручке двери. Фраза повисла в воздухе, тяжелая и многослойная. Это явно был намёк на очередную близость. Но это не было похоже на их привычный сценарий — быстрый, техничный, почти механический обмен разрядкой, где Эндрю доминировал, а Нил принимал это как высшую милость. Чаще всего всё заканчивалось рваным дыханием и короткими ласками, которые Эндрю позволял Нилу в ответ лишь в редкие моменты особой «благодарности».
Но сейчас... это было другое. Нил почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Они уже пытались переступить ту самую черту — черту полного, сокрушительного слияния. Доверие, которое Нил каждый раз без колебаний давал. Но каждый раз Эндрю обрывал всё в шаге от пропасти. Нил знал почему. Он чувствовал фантомные тени прошлого, которые вцеплялись в Эндрю в такие моменты, заставляя его каменеть и отстраняться. Нил никогда ни на чём не настаивал в такие моменты. Ему было достаточно того доверия, который давал Эндрю каждый день. То, как Эндрю давал Нилу стоять за его спиной без тени сомнений, то, как границы дозволенных касаний расширивались по его позволению.
Однако сейчас за стеной напускной скуки и ледяного безразличия Нил разглядел голодный, почти лихорадочный огонёк. Это был вызов. И приглашение.
Пентхаус
Тишина пентхауса встретила их стерильным комфортом. Огромные окна в пол открывали вид на ночной Чикаго, который с такой высоты казался лишь россыпью драгоценных камней на черном бархате.
Нил бросил сумку у порога, не отрывая взгляда от Эндрю. Тот двигался по гостиной, стягивая пальто. Движения были четкими, почти механическими, но Нил, который выучил каждый микрон поведения Миньярда, заметил едва уловимую дерганость. Пальцы Эндрю чуть дольше положенного задержались на пуговице, плечи были напряжены так, будто он нес на них весь вес сегодняшнего матча.
Эндрю не оборачивался. Он направился прямиком к ванной комнате, на ходу расстегивая манжеты рубашки.
— Сделай кофе, — бросил он через плечо, и в этом приказе слышалось скрытое нетерпение. — И. Не засыпай.
Дверь в ванную закрылась, и через секунду послышался шум воды. Нил остался стоять посреди пустой, залитой лунным светом комнаты. Его сердце, которое, казалось, должно было успокоиться после игры, забилось в новом, бешеном ритме.
Он понимал, что эта ночь в Чикаго будет длиннее, чем все периоды матча в Аризоне вместе взятые. Голод Эндрю был осязаемым, и на этот раз он, кажется, был готов зайти так далеко, как никогда прежде.
Нил медленно выдохнул, глядя на свое отражение в темном стекле окна. Он видел в своих глазах тот же огонь.
Воздух в пентхаусе, казалось, стал гуще от пара, принесенного из ванной, и терпкого аромата свежесваренного кофе, который сиротливо остывал на столе. Два человека, когда-то разломанных миром на острые осколки, теперь стояли друг напротив друга в полумраке гостиной. На них была свободная домашняя одежда, но она не давала привычного чувства защиты — сейчас любая ткань казалась лишней преградой.
Тишина в квартире стала почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Нил видел, как капля воды скатилась с мокрых волос Эндрю на ключицу, и этот звук в его голове отозвался громом.
Эндрю сделал первый шаг. Медленно, как хищник, который уже загнал добычу, но хочет насладиться моментом капитуляции. Его ладонь легла на затылок Нила, пальцы запутались в отросших рыжих прядях, слегка потянув назад. Его губы нашли губы Нила — сначала осторожно, почти невесомо, пробуя на вкус остатки тяжёлого дня и зубной пасты, но через секунду инициатива перешла в стадию тотального захвата.
Как и всегда, Эндрю вел эту игру. Как и всегда, он целовал Нила так, будто от этого зависела не просто их жизнь, а само существование реальности вокруг. Это был не поцелуй — это было выжигание клейма.
Эндрю толкнул Нила в сторону спальни, не разрывая контакта, заставляя его пятиться в темноту коридора. Когда они пересекли порог, Эндрю одним резким движением повалил Нила на кровать, нависая сверху. Матрас прогнулся под их весом, и Нил, тяжело дыша, едва успел опереться на локти, прежде чем Эндрю снова прижался к нему всем телом.
В коротком перерыве между поцелуями, когда кислород стал дороже золота, Нил хрипло выдохнул, глядя в потемневшие глаза напротив:
— В твои ворота забивали так мало мячей, что у тебя всё ещё есть силы так целоваться…
Эндрю замер на долю секунды. В его глазах сверкнула опасная смесь раздражения на вечную болтливость Нила и первобытного, неразбавленного желания. Он не стал отвечать словами — слова были слишком дешевой валютой для этой ночи.
Эндрю грубо заткнул Нила очередным поцелуем, сминая его губы и окончательно лишая возможности рассуждать о спорте. Его руки скользнули под край футболки Нила, обжигая кожу холодом пальцев находя знакомую карту шрамов, и в этом жесте было столько собственничества, что у Нила перед глазами поплыли искры.
Сегодня «Шакалы», Лига и фанаты остались далеко внизу, за стеклом 45-го этажа. Здесь, в этой комнате, Эндрю больше не защищал ворота. Он доказывал то единственное, что имело хоть какой то смысл — их общее, хрупкое «сейчас».
— Да или нет, Нил? — прорычал Эндрю прямо в губы, и его голос сорвался на хрип.
— С тобой — всегда «да», — выдохнул Нил, окончательно сдаваясь этой буре.
В голове Эндрю всегда шел обратный отсчет, но сегодня цифры путались, сбиваясь в белый шум. Он ненавидел этот момент. Ненавидел саму мысль о том, что внутри него все еще осталось что-то податливое, что-то, что можно было промять пальцами.
Три раза. Три чертовых фальстарта, когда он замирал в дюйме от края, чувствуя, как прошлое ледяными когтями вцепляется в затылок, шепча: «Не смей». Но Нил... Нил был ошибкой. Одной огромной, рыжей, катастрофической ошибкой, которая ворвалась в его жизнь и превратила аккуратно выстроенный монолит безразличия в груду обломков. Из-за него Эндрю так и не смог окончательно окаменеть.
Эндрю смотрел на него сверху вниз, и его бесило всё: то, как Нил тяжело дышал, как его зрачки расширились от адреналина и чего-то еще, но больше всего — эта непрошеная, тихая мягкость в голубых глазах. Терпение. Нил ждал. Он читал правила, которые Эндрю диктовал своим телом, и подчинялся им с пугающей преданностью. Это было не просто послушание — это было понимание, которое Эндрю не запрашивал, но в котором отчаянно нуждался.
Раздражение на самого себя закипало в горле, горькое и вязкое. Он понимал, что делает шаг в пустоту.
Эндрю перехватил запястье Нила. Его хватка была жесткой, почти болезненной. Он потянул его руку вниз, прижимая ладонь Нила к своему паху. Каждая клетка его тела вопила «нет», инстинкты требовали оттолкнуть, ударить, сбежать в стерильную безопасность одиночества, но одновременно с этим по венам разливался обжигающий ток. Противоречие разрывало его на части.
— Отсоси мне, — выдохнул он. Голос прозвучал чуждо, надтреснуто.
Он увидел, как удивление мгновенно стерло с лица Нила остатки спортивного азарта. Брови поползли вверх, губы сжались в тонкую линию. Нил не двигался, ожидая подтверждения, проверяя, не мираж ли это, не очередная ли ловушка.
Эндрю не отвел взгляда. Он уже позволял этому случиться раньше — короткими, рваными эпизодами, которые он потом старательно вычеркивал из памяти. Но сегодня это было не просто физическое действие. Это был добровольный отказ от брони. Позволение Нилу вести в этой партии, прежде чем Эндрю снова захлопнет капкан контроля.
Это был его способ сказать «я здесь», не произнося ни слова. Его личный ад и его единственное спасение.
— Ну же, Джостен, — прошипел Эндрю, и его пальцы на запястье Нила чуть дрогнули. — Ты же у нас эксперт по невыполнимым задачам. Докажи это.
Нил медленно опустился на колени, не разрывая зрительного контакта. В комнате стало так тихо, что было слышно, как гудит кровь в ушах. Эндрю полностью опустился сев на край кровати сжав кулаки, впиваясь ногтями в ладони, готовясь к тому, что его сейчас вывернет наизнанку от близости — или от того, насколько сильно он этого хочет.
Это был шаг навстречу. Самый безрассудный из всех, что он когда-либо делал.
Нил опустился на колени, и ворс ковра под ними показался ему неожиданно жестким, заземляющим. Эндрю сидел на самом краю кровати, вцепившись кулаками в матрас так, что костяшки побелели, а ткань под ними жалобно натянулась. Нил видел эту внутреннюю бойню: как в Эндрю метались инстинкт выживания, требующий ударить и оттолкнуть, и честное, пугающее желание притянуть Нила ближе, до хруста костей.
Нил заставил себя дышать ровно. Лишние движения сейчас были сродни прогулке по минному полю — один неверный жест, и хрупкое доверие разлетится вдребезги. Эндрю уже дал знак, и этой решимости, какой бы вымученной она ни была, Нилу было достаточно. Но он не собирался забирать у Эндрю его единственное оружие — контроль.
Нил протянул руку к поясу его штанов, но замер в дюйме от ткани. Он чувствовал жар, исходящий от тела Эндрю, видел, как бешено пульсирует вена на его шее.
— Да или нет? — спросил Нил.
Голос был тихим, лишенным давления. Это не был вопрос ради формальности. Это был спасательный круг, который Нил протягивал ему прямо сейчас: «Ты все еще здесь. Ты все еще решаешь. Ты можешь остановить меня в любую секунду».
— Да, — выдохнул Эндрю.
Звук был рваным, пропитанным хрипотой. Его взгляд впился в лицо Нила, лихорадочно выискивая там тень издевки, фальши или превосходства — всего того, чем его кормили годами. Но он нашел только бесконечное, прозрачное терпение. Нилу не нужно было ничего доказывать; ему просто нужно было быть рядом.
Только после этого четкого разрешения Нил позволил себе коснуться его. Он медленно помог Эндрю избавиться от лишней одежды, стараясь, чтобы его движения были максимально предсказуемыми.
Когда Нил начал, он двигался неспеша, давая обоим привыкнуть к новым ощущениям в этой новой тишине. Он намеренно держал голову так, чтобы иметь возможность смотреть на Эндрю снизу вверх. Это не была поза подчинения — это была фиксация реальности. Нил хотел, чтобы Эндрю видел именно его рыжие волосы, его шрамы, его глаза. Чтобы в затуманенном сознании Миньярда не всплывали призраки прошлого; чтобы он точно знал — это Нил Джостен, и он здесь по доброй воле.
Нил действовал осторожно, обхватывая его губами, а затем помогая себе рукой, внимательно следя за каждой реакцией. Он ловил каждый сбитый вдох Эндрю, каждое судорожное сокращение мышц на его бедрах. Он был готов замереть по первому знаку, по малейшему напряжению, которое сигнализировало бы о боли или панике.
Эндрю запрокинул голову, и его пальцы еще сильнее впились в матрас. Нил видел, как его челюсть плотно сжалась, а из груди вырывались глухие, почти животные стоны. В этой близости не было ничего от красивых картинок; это была тяжелая, честная работа по восстановлению того, что было сломано. И Нил готов был продолжать столько, сколько потребуется, пока лед в глазах Эндрю окончательно не сменится живым, обжигающим пламенем.
Эндрю остановил его резко, почти грубо. Его пальцы с силой вплелись в рыжие пряди, оттягивая голову Нила назад. Это не было актом агрессии — это был экстренный тормоз, последняя попытка удержать сознание от окончательного распада. Нил замер мгновенно, подчиняясь без единого звука.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Воздух в спальне казался раскаленным металлом. Нил тяжело дышал, его губы блестели, и он медленно стер предэкулят тыльной стороной ладони, не отводя взгляда. В глазах Эндрю плескалось нечто темное, первобытное, очищенное от всякой скуки.
В следующее мгновение мир перевернулся.
Эндрю рывком дернул Нила на себя, меняя их местами с такой скоростью, что у того перехватило дыхание. Теперь Нил был впечатан в матрас, а Эндрю возвышался над ним, тяжело нависая всем телом. Это был возврат к заводским настройкам: Эндрю снова взял контроль, снова стал хищником, диктующим условия.
Он сорвал с Нила футболку, едва не треща тканью. Его губы, всё еще горячие и требовательные, впились в бледную кожу шеи. Эндрю не просто целовал — он метил территорию. Его зубы проходились по линии ключиц, оставляя багровые отметины поверх старых, уродливых шрамов, которые он знал наизусть. Каждый укус, каждый жадный засос заставлял Нила выгибаться навстречу, судорожно вцепляясь одной рукой в простыни, а другой в затылок Эндрю моля не останавливаться.
Пульс Нила грохотал в ушах, заглушая шум ночного города за окном. В паху стало невыносимо, до боли тесно, и он непроизвольно подался бедрами вверх, ища соприкосновения.
Эндрю снова нашел его рот. Этот поцелуй был пропитан яростью и тем самым отчаянием, которое бывает только у людей, слишком долго лишавших себя кислорода. Он буквально вгрызался в губы Нила, пока его руки — быстрые, уверенные, не терпящие возражений — избавляли тело под ним от последнего барьера одежды.
В этой грубости была высшая степень доверия. Эндрю больше не боялся сломать Нила; он знал, что этот человек выдержит любой напор. И сейчас, на 45-м этаже в Чикаго, они оба окончательно перестали быть игроками «Львов». Они были двумя стихиями, столкнувшимися в тесном пространстве одной кровати, где единственным правилом было — не останавливаться.
В спальне пентхауса время зациклилось, превратившись в густой, тягучий кисель. Эндрю держал тюбик смазки и упаковку презерватива с той же мрачной сосредоточенностью, с какой обычно проверял замки на дверях. Его движения были точными, лишенными прежней панической суеты их прошлых осечек, но в самой глубине зрачков всё еще метался холодный отблеск неуверенности.
Четыре года. Сорок девять месяцев их странного, изломанного «ничто», которое сегодня ночью решило обрести плоть и кровь. Они стояли на пороге черты, которую Эндрю ненавидел за её уязвимость и жаждал за ту полноту обладания, которую она сулила.
Эндрю сжал бедро Нила. Пальцы впились в кожу — не до синяков, но достаточно ощутимо, чтобы Нил чувствовал каждый дюйм этого контакта. Это было заземление, якорь в шторме, который вот-вот должен был начаться.
— Я делаю что-то не так — говоришь. Делаю больно — говоришь. Захочешь остановиться — говоришь, — слова Эндрю резали воздух, как наждачка по металлу. В этой резкости Нил слышал то, что Эндрю никогда не облечет в мягкую форму: абсолютную, доведенную до фанатизма заботу.
— Да, — выдохнул Нил. Легко. Уверенно. Как клятву.
Эндрю смотрел на него мучительно долго, сканируя каждую черточку лица, пытаясь выудить хоть каплю сомнения, за которую можно было бы зацепиться и отступить. Но Нил был чист. Он был открытой книгой, в которой было написано только одно имя.
Эндрю развел ноги Нила, и холодная капля смазки на пальце заставила обоих вздрогнуть от контраста температур. Он начал медленно, осторожно растягивать податливое кольцо мышц. Нил не шелохнулся. Его лицо оставалось спокойным, застывшим в маске абсолютного доверия, которое бесило и восхищало Эндрю одновременно.
Когда вошел второй палец, ритм дыхания Нила сбился. А когда Эндрю, подавшись вперед, согнул пальцы под углом, задевая ту самую точку глубоко внутри, Нил сорвался. Негромкий, рваный стон прошил тишину спальни. Эндрю замер, его плечи окаменели, а взгляд мгновенно сфокусировался на лице Нила.
Повторное нажатие — и снова этот звук, от которого у Эндрю внутри что-то оборвалось. Его собственный разум начал туманиться, заливаемый волной жара. Нил смотрел на него снизу вверх, затуманенным взглядом, а его рука всё еще безвольно лежала на затылке Эндрю, не решаясь нарушить личное пространство без приказа.
Это бездействие ударило по натянутым нервам Эндрю. Ему нужно было чувствовать Нила везде. Прямо сейчас.
— Плечи и спина, — прохрипел он.
— Что? — Нил переспросил едва слышно, его голос, сорванный стонами, казался Эндрю самым порочным звуком во вселенной.
Эндрю дернулся, перехватил руку Нила и силой опустил её на свое плечо, вжимая пальцы в напряженную мышцу.
— Я дважды не повторяю.
Он добавил третий палец, заполняя Нила почти до предела. Сбитый, болезненно-сладкий выдох сорвался с губ Нила, и он послушно вцепился в спину Эндрю, оставляя на ней невидимые следы своего присутствия.
Убедившись, что Нил готов, Эндрю избавился от пальцев и приставил себя к нему. Он не спешил. Он завис над ним, выжидающе глядя прямо в глаза Нила, давая тому последний шанс передумать, прежде чем их миры окончательно схлопнутся в один.
— Нил, — выдохнул он в дюйме от губ Нила, и в этом имени было больше признания, чем в любом «люблю».
Эндрю сократил это последнее, издевательское расстояние между их губами ровно в тот момент, когда подался бедрами вперед. Вход был тугим, обжигающим, и Эндрю замер, чувствуя, как пальцы Нила судорожно сжались на его плечах, впиваясь ногтями в напряженные мышцы. Он выжидал, вслушиваясь в каждый всхлип, в каждое сокращение тела под ним, пока не убедился, что резкая вспышка дискомфорта сменилась тягучим, горячим принятием.
Только тогда он отстранился от лица Нила, чтобы видеть его целиком.
Миньярд был создан для защиты, для нападения, для ледяного безразличия, но меньше всего — для нежности. И все же сейчас Нил видел эти ломаные, почти мучительные попытки быть аккуратным. Эндрю двигался неспеша, с тяжелой, вязкой методичностью, насаживаясь глубже с каждым толчком. В те моменты, когда он заполнял Нила до самого упора, прицельно вжимаясь в ту самую точку, Нил срывался на протяжные, влажные стоны.
От этого звука у Эндрю начинала кружиться голова. Это был его личный наркотик — слышать, как обычно сдержанный Джостен теряет контроль, как его голос ломается, превращаясь в чистую, неразбавленную реакцию на него, на Эндрю. Ему хотелось вырвать из Нила как можно больше таких звуков, заполнить ими стерильную тишину пентхауса.
Нил скрестил руки на спине Эндрю, прижимаясь к нему всем телом, сокращая любой зазор, который мог бы напомнить об одиночестве. Этот вес не был инородным. Он был достаточно ощутимым, чтобы Эндрю чувствовал каждую линию шрамированного тела Нила, и достаточно легким, чтобы не ощущать это как оковы. Это было добровольное слияние, два пазла, которые наконец-то совпали краями, изъеденными прошлым.
Эндрю снова впился в губы Нила, сминая их, пробуя на вкус его дыхание и ловя языком вибрации каждого стона, срывающегося с его языка. Весь мир сжался до размеров этой кровати.
— Ты одна сплошная проблема, Джостен, — прорычал Эндрю прямо в губы Нилу, не прекращая своих ритмичных, выбивающих почву из-под ног толчков.
Нил не ответил словами. Он лишь приоткрыл глаза, в которых сквозь туман наслаждения промелькнула та самая, до боли знакомая довольная ухмылка. Его сбитое, рваное дыхание обожгло кожу Эндрю, и в этом безмолвном торжестве было всё: и признание их общей победы, и обещание, что завтра они снова будут «Львами», но сегодня — сегодня они принадлежат только этой ночи.
Эндрю прибавил темп, окончательно теряя остатки самообладания, увлекая их обоих туда, где больше не существовало ни боли, ни памяти, ни счетов. Только пульсирующая темнота и пальцы Нила, которые теперь держали его так крепко, будто никогда не собирались отпускать.
Тишина спальни на мгновение ворвалась в пространство, когда Эндрю замер, тяжело нависая над Нилом и пытаясь усмирить собственный пульс. Его мышцы подрагивали от напряжения, а кожа была влажной от пота. Это была короткая передышка, необходимая, чтобы не сорваться в бездну слишком рано.
Но у Нила были свои планы. Его внутренняя натура фетишиста, всегда жадная до тактильных подтверждений реальности Эндрю, требовала выхода.
Нил, превозмогая дрожь в теле, приподнялся на локтях. Он подался вперед и прижался губами к самой чувствительной, пульсирующей точке на шее Эндрю. Миньярд замер, как натянутая струна, и едва заметно вздрогнул — этот контраст между его внешней броней и такой легкой уязвимостью всегда сводил Нила с ума.
Нил не остановился. Он повторил действие, спускаясь чуть ниже, оставляя влажный след, а затем коротко и остро прикусил кожу. Из груди Эндрю вырвался резкий, рваный выдох, больше похожий на признание поражения.
Двигаясь ниже, к ключицам, Нил нашел удобный участок и оставил там яркий, багровый засос, сразу же мазнув по нему языком, чтобы успокоить горящую кожу.
— Джостен, ты сейчас чего добиваешься? — прошипел Эндрю. Его голос был опасно тихим, пропитанным тем самым раздражением, за которым он всегда прятал потерю контроля.
Нил продолжал свой путь к линии плеча, оставляя за собой дорожку из невесомых засосов.
— Я подумал, что будет справедливо чем-то тебе отплатить за мой едва не съеденный торс, — пробормотал Нил прямо в плечо Эндрю, прежде чем оставить там короткий поцелуй.
Ответ Эндрю был мгновенным. Он издал низкий, гортанный рык — звук, в котором смешались ярость, страсть и окончательное согласие на этот хаос. Эндрю рванулся вперед, снова сминая губы Нила в поцелуе, кусая их почти до крови, возвращая себе право диктовать условия.
Он восстановил ритм бедрами, но теперь в его движениях было еще больше напора, еще больше жажды. Каждое новое движение Эндрю выбивало из Нила протяжные стоны, которые тонули в их общем, безумном поцелуе, пока стены пентхауса и ночной Чикаго за окном не перестали существовать для них.
Тишина спальни, до этого разорванная хрипами и стонами, внезапно стала звенящей. Ритм движений Эндрю стал рваным, отчаянным; он вцепился в бедра Нила с такой силой, что костяшки пальцев побелели. На них к завтрашнему утру определенно расцветут синяки. Нил чувствовал это напряжение каждой клеткой — предвестник шторма, который вот-вот должен был утихнуть.
В последние секунды Эндрю практически вжался в него, делая финальные, сокрушительные толчки. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Нила, и его горячее, частое дыхание обжигало кожу сильнее любого поцелуя. Глухой, сдавленный рык потонул в плече Джостена.
Нил последовал за ним мгновенно. Несколько рваных движений руки Эндрю, и мир для него окончательно рассыпался на мириады искр. Он выгнулся дугой, судорожно вдыхая разреженный воздух спальни, и бессильно опал на подушки.
Они остались в этом положении — сплетенные тела, спутавшиеся конечности и два сердца, которые пытались выровнять ритм. Эндрю не спешил отстраняться. Его тяжесть была заземляющей, реальной. Тяжесть, которая не имела ничего общего с усталостью после матча с «Шакалами». Это была тяжесть свершившегося факта: они переступили черту.
Эндрю первым нарушил статику. Он медленно отстранился, встал и, не говоря ни слова, ушел в ванную. Вернулся он через пару минут с влажным полотенцем. Его движения снова стали подчеркнуто механическими, но Нил видел, как едва заметно подрагивают его пальцы.
Эндрю сел на край кровати и начал молча вытирать кожу Нила, очищая её от следов их близости. Это было так похоже на Эндрю — возвращать стерильность и порядок там, где только что царил хаос.
— Ты всё еще здесь, Джостен? — голос Эндрю был сухим, почти бесцветным, но в нем не было льда. Скорее, странная, выжженная пустота.
Нил приподнялся на локтях, не обращая внимания на ноющую боль в мышцах. Он смотрел на Эндрю — на его мокрые волосы, на покрасневшую кожу шеи, где скоро проявятся следы зубов Нила.
— Куда я денусь? — Нил протянул руку и осторожно коснулся предплечья Эндрю — 105 процентов, помнишь? Сегодня мы взяли их все.
Эндрю посмотрел на их руку Нила на его предплечье усеянном сетками шрамов. Четыре года «ничто» только что получили физическое воплощение, и мир не рухнул. Потолок пентхауса не обвалился, а прошлое, хоть и скалилось из углов, не смогло их разлучить.
— Завтра в девять утра тренировка, — пробормотал Эндрю, не отводя взгляд. — Кевин убьет тебя, если ты будешь бегать как подстреленная утка.
— Пусть попробует, — Нил усмехнулся и потянул Эндрю на себя, приглашая его лечь рядом. — Сегодня он не главный в этой квартире.
Эндрю не стал сопротивляться. Он лег на бок, лицом к Нилу, и на мгновение прикрыл глаза.
— Спи, — бросил он, натягивая одеяло выше. — И не смей думать, что теперь я стал другим. Ты всё еще бесишь меня больше всех на этой чертовой планете.
Нил закрыл глаза, чувствуя, как сон наконец берет свое.
— Я знаю.
Это была их ложь. Самая честная и красивая ложь в Чикаго, под аккомпанемент которой они наконец-то позволили себе заснуть — по-настоящему, без страха проснуться поодиночке. Линия была пройдена, и назад дороги не было. Только вперед, в новый сезон, в новую жизнь, где они больше не боялись быть сломанными друг другом
Ночь в Чикаго стала для них новой точкой отсчета. Тишина пентхауса больше не была пустой — она была заполнена ритмом двух сердец, которые наконец-то научились биться в унисон
