Доктор твоего тела.

      Зубы хозяйки простукивают от неясного холода, хотя жар переполнил каждый орган, пропитывая смердящим потом. Дробовик сильнее прижимает к дрожащей груди, а позвонками – к скрипящей двери, вот-вот желающей оживиться к приходу смерти.       Телом сползает к полу и касается тазовыми костями шершавого ковра коридора, в ушах звенит до щипания слизистой носа. Хроническая усталость кротко соблазняет уснуть, – даже не доползти до кровати – уснуть прямо здесь в коридоре, как подбитая собака, которую пустили в холодрыгу прогреться. Какая она немощная.       Внезапный стук даже не заставил вздрогнуть, а страшнее к ее сознанию – возбудиться от намека на поразительно болтливое чудище, что так нашептывает на спокойствие в загробной жизни. Три размеренных стука, три пульса меж нейронов – последних остатков думы.              – Скажи–скажи–скажи, – шепчет хозяйка под нос как отбитая к чертям, она приставила дуло к голове каждого сожителя здесь, находясь среди фантомных трупов и говорящих только при ее параличе.              – Ты так хочешь? – сиплый, тяжело походящий на женское, голос воркует у глазка, тонкими губами практически льнет к старому дереву, – Только в своем подсознании гостеприимная, а для физических тел пуль не осталось.. Да?              – Для тебя, суки ебанной, оставила, – сама вожделела от присутствия бледной, а гордость не позволяет при ней быть тряпкой половой, – Давай, выбей мне дверь, ты ведь такая, блять.. Такая сильная тварь.       Последнее для себя больше пробормотала, для способности мозга осознать, что поможет пуля только в собственный висок.              – Разве так разговаривают со своими спасительницами? Почему лаешь на доктора? – голос чуть отдаляется. Ах, она знает, что слабачка откроет. Отворит дверь сама, да так, что с петель слетит.              – Пидораска, – хозяйка процедила сквозь неровные зубы и подрывается с места, ногой отбивая дверь с глухим ударом.              Таращится на бледную: хочет впиться, разорвать яремную вену, заставить тварь истекать живым, так же, как и она осознанностью.              – Мне нравятся сильные, – бормочет сладостно гостья, а самой приходится пригнуться, чтобы войти в дом. Нависает жутко, а дуло дробовика уже у груди широкой.              – А мне живые, – внутри хозяйки еще радость, что она-то живая, ее же сердце бьется болезненно об хрупкие ребра.       – Кто тебе живые? Сердце бьется и у машины под капотом, аппаратуру на ночь поглаживаешь? – лыбится маньячным оскалом идеально ровной, белоснежной пасти, – А ведь у него тоже билось. А ты не ласкала.       Хозяйка губы поджимает, самой не злостно со слов, а стыдно-стыдно, как милой обманщице, но пусть для мозговитой это будет проявлением любовной агрессии. Курок прожимает до глухого выстрела, а бледное тело даже не содрогается, воздух пропитывается едким запахом гари, лучше бы кровью мертвой.       В анемичной груди зияет пугающая дыра, а в ней кроме косточек и свисающих мышц нет более, органы перемешены. Сердце с другой стороны, косая идиотка!              – Ты такая плохая искусительница, даже признаться не можешь, – гортанный смешок монстры добивает, а длинные до одури пальцы тянутся к дробовику, опуская дуло, – А меня ласкать хочешь.              – Да чтоб, да ты.. Да пошла ты на хуй! Я даже.. – лепечет с нервными запинками, а мозг жмет, милости женской хочется ближе, – Я в жизни тебя, блядоту, не трону.              – Себя на ночь трогаешь! – клацает резцами в тишине, ближе подвигается шатаясь – позвоночник млекопитающего не приспособлен к аномальным конечностям. Голубые очи беглым взглядом ужасаются при виде стягивания мышц, уже покрывающихся подкожной жировой клетчаткой с млечными путями молочной железы.              – Мать твою вспоминаю, – дерзит, сжимая дробовик, прежде чем его выхватывают и вдаряют прикладом в скулу.              Хозяйка покачивается от громоздкого удара, в глазах темнеет от недостатка питательных веществ в последний месяц. На пол оседает с грохотом, а все равно пытается отползти назад, практически царапается изнеженными руками об деревянный пол.              – Вроде суки после удара разумнее думают, – широчайшая улыбка спадает в разочаровании, – Для тебя же мое насилие сродни его легчайшей ласки.              Маньячка опускается на колени для единого взгляда, ползет сминая когтями ковер, а под пластинами смесь грязи и чужой крови. Тянется деформированными фалангами, ухватываясь за лодыжку костлявую.              – Ты его не видела даже, мразь.. – шепчет в отрицании, а сама позволяет утянуть себя под мертвое тело. Сумеречные волосы нависают как вязкая паутина над лицом хозяйки.              – Я его видела, а ты нет, – голову в бок клонит, порицает темной радужкой, – У тебя.. – локти неестественно сгибаются в стороны при наклоне к уху хозяйке, – Ко мне нежности больше, меня ты видишь даже при телесном отсутствии. – шепчет заговорчески до вздрога человеческих плеч.              – Я с ума схожу от жары, – пытается оправдаться, отклоняясь от тонких губ, упираясь ладонями в угловатые кости холодных плеч. От жары извилины отмирают, думать больше не в силах.              – От меня.. – носом проводит со странной добротой по очертаниям скуловой кости, не той которую подбила дробовиком, – Любовь к ненависти, ты в любом случае хочешь до меня дотронуться, будь то гематома или поцелуй. – коготь, единственный на указательном пальце, тычет в грудину, надавливая на мечевидный отросток. – Ему ты хотела оставить пе–ре–ло–мы! А ведь такой добрый мальчишка.              Бледной по щеке прошелся кулак с пострескавшейся кожей на костяшках.              – Тебе такие не нравятся, – маньячка поджимает губы, в проверочном проводя кончиком языка по зубам. Цокает в разочаровании.       Хозяйка дышит громко, будто асфиксия, а воздуха в помещении достаточно для стада гостей. Не нравятся. Никогда не нравились, а как ей нравились другие. Ей нужен доктор, излечить блуд раненной души.              – Вдарила.. – поворачивает лицо обратно, на глазах даже ресниц нет, только жалкий намек с несколькими опавшими. Громоздкой рукой хватается за теплую и к груди своей прижимает, сгибая фаланги до приятного контакта.              Та выдыхает с трепетом, а сосуды сжимаются до боли в каждом подразделении организма. Ногтями царапает малую грудь, но бледная нависает голодной улыбкой до женского касания, вызывающего в мертвом мозге нейронные вспышки.              – Не нравятся, – шепчет без должного осознания, все еще омерзительно от собственного возбуждения при взгляде на интеллектуальную обормотку.              Тосковала по больному восприятию любви, что вызывало только жжение внутренних стенок от нежелательного вторжения деформированного полового органа. А в естестве было эгоистичное спокойствие при уходе, торжествовавшим размеренной жизнью в одиночестве при отрицании желания женской руки под свадебным платьем. На ночь лезла под одеяло, представляя чужие половые губы, содрогаясь после оргазмически совместным рвотным рефлексом.              – И не каждая нравится, – отрывает человеческую руку от своей груди, а увядшие губы впиваются в бледно-розовые.              Хозяйка сильнее содрогается в ужасе, но не отпрянула, а более – впилась погрызанными ногтями в скальп сальных волос, проминая подушечками пальцев. А у чудовища привкус пожеванного табака и сырого мяса, чьи прожилки остались в уголках рта. Протагонистка целует агрессивно, до боли в углу нижней челюсти. Слюну глотает неумело, рот приоткрывает и стонет при выдохе, когда до омерзения длинный язык обводит кровавые десна. Своим ощущает как кончик проводит дальше вплоть до корня, вызывая рвотный рефлекс, который хозяйка заглатывает постыдно. Обводит миндалины, а очи жмурятся от нарастающего тетануса мышц глотки.       Тело сводит до судорог мышц ног от угрозы, лишь пятками оттягивает ковер под низ. Психически сердце воет в непринятии, нежели целует себе подобную? Ее тошнит и глаза жжет от скопления слез истерзанной железы. Хозяйка отрывает маньячку с непонятным сожалением и на бок поворачивается, захлебываясь собачьими хрипами в приступе рвотного рефлекса. Со рта животно стекает слюна, которую в мерзости стирает рукавом свитера. Бледная прогибает её до прижатия животом к полу, проставляя колено меж тонких мышц бедра. Пальцами сгибает людине локоть, прижимая кисть к линии позвоночника, в милосердии оставив ей одну ручонку свободной.              – Всю сущность не выблюешь, – посмеивается гнилостно от реакции тела на проблемы с головой, – Хочешь я тебя вылечу? – коленная чашечка прижимается к большим половым губам хозяйки сквозь жесткие брюки. – Буду доктором.               Спина чужой гнется, прильнув ртом к виску, – Твоего тела.              Людиня чуть ли не рычит на боль в запястье, грудью мечется по полу. На фантомное касание к клитору будто прохныкивает со злобой.              – Отъебись от меня, – просит погибающей гордостью, хочется кончить. Горло чешется от подступающей кислоты желудка, мозг сотрясается в неверии: вылечи–вылечи–вылечи.              – Приластись, – блеклые губы касаются несуразно шелковистых волос, продвигая колено до натяжения бедер хозяйки, – Я тебя вылечу.              Хозяйка опускает голову к полу, дыша панически через нос до головокружения, свободная рука была словно тростью для безногого. Таз прогибается кверху бессознательно, каждое стимулирующее движение отзывалось грязью. Лучше бы она ее убила, оставила лишь кровавую лужу с разбросанными частями тела, обглоданных до костей.              – Сразу внутрь более действенно.. – вдыхает дешевый мужской шампунь волосяных луковиц хозяйки, опускаясь до шеи. Позвоночник со стороны выглядит поломанным будто при опистотонусе, практически впивается в эпидермис носительницы, что видит перед собой только больную женщину, – Тебе так нравится пол? Больничной постели не рассматриваешь?              По потной коже затылка пробегает импульс до множественного сокращения, отзывающегося теплом ближе к лобку. Губы поджимает в проигрыше, тело натягивается тетивой болезненно.              – Лечи. Предпочитаю антипатерналистические взаимоотношения и морг, – бормочет прижимаясь щекой к ковру, ближе к глазу проявляется болезненная вмятина, жаль не въебала в мозг.              Людоедка встает, позволяя хозяйке высвободится радостным, но гниющие ногти мгновенно обхватывают щиколотку. За ногу тащит, как самый противный прецедент врачевания – в одинокую спальню, пропитанную девственными фантазиями о женщинах. Суставы скрипят от грубого обращения и женщина в лице кривится. Маньячка закрывает дверь до щелчка умерщвления, после отпуская ногу обхватывает под мышками, бросая тряпичной куклой на постель.              – Разве ты разбираешься в своем теле? – улыбается вовлечено, забираясь на постель методично: правое колено, левое, правая рука, левая – крадущиеся к ипохондричке.              – Оно хотя бы мое, – хозяйка сжимает челюсти с похотью, – А твое?              – А мое? – жуткие пальцы пробираются под свитер, а у людини туловище сводит, – Это твое, – приподнимают колючее до уровня ключиц, наслаждено зарясь на неприметную грудь.              – Тварь, – выдыхает перед всхлипом осознания, когда губы прижимаются к малой ареоле.              Язык обводит углубление соска, до его выпирающего состояния, задевая резцами край. Хозяйка вдыхает до максимума объёма легких в содрогающихся голосовых связках, ноги сгибаются вверх в слабости метящегося сердца. Хочется вдарить, отбить каждый этот унитазно-белый зуб, спасти свое от угрызения гетеросексуальной совести, покрывающей унижение раздвинуть ноги перед чудовищем.       Но для ее ужасов влечение к гостье, оказалось гораздо сильнее первобытного страха, что так все норовят назвать инстинктом самосохранения. Ее миндалевидное тело отсохло, вымерло и сгнило в агонии от безжизненных черных глаз, в которых меланина больше нежели эмпатии к каждому живому естеству.       Она пялится, как неловкая девочка при взгляде на первый отзвук возбуждения: психопата-вампира, готового сожрать ее.       Как и людиня сейчас, покорно позволяющая маньячке съедать каждый выдох стыда между стонами. Пальцы, похожие на арахнодактилию, сжимают вторую грудь, прокатывая уже набухший сосок между фалангами. Хозяйка скулит, ей дают маленькие таблеточки, бесполезную валерьянку. Укус на всю область груди громадной пастью отозвался вскриком боли, неправильная инъекция с разрывом вены.              – Твою мать, будь нежнее.. – просит с глупой детской надеждой, слепо доверяя сокровенные половые признаки.              – Медицина не в нежности, – подушечкой большого пальца обводит следы от зубов – на удивительно нежной груди; от мерклой кожи виднеется каждая сеть вен, – В лечении. Твоя взяла, пусть будет равность.              Хозяйка вопросительно приподнимает бровь, а к ушам волнообразно приливает кровь от звука расстегивания ширинки, да она даже нижнего белья не носит.              – Боишься. – очевидно. От пупка вплоть до начала промежности – что далось видеть – умеренность жестких волосков, создавалось ощущение мягкости от количества.              У протагонистки дыхание перехватывает, она даже при просмотре порно не рассматривала, стеснялась, на голых подруг украдкой смотрела с интересом, представляла подобии себя, методично обследуя в зеркале. Страшится животного желания опробовать, впиться и неумело сминать.              – Пальпация, – ладони прижимает к стене, заковывая хозяйку своим присутствием.              – Что? – шепчет глупо, а понимает. И в первую брачную ночь притворилась дурочкой, но от последующих разов психологического насилия это не спасло.              – Пальцами. От тебя отличается, – снова лыбится, вызывая внутриутробный страх задохнуться.              – А? Да-да, я.. – автоматически тянется правой рукой для сравнения – прикладывая к дистрофичному бедру, что все еще было больше чем ее в периоды посещения физической активности.       Дрожащими пальцами следует выше, легкие давят на ребра, импульсацией вызывая грудную невралгию наковальней. Большим пальцем оттягивает наружные половые губы, а изнутри темный цвет гнили с проблеском прозрачных выделений. Вторую руку приподнимает, оттягивая губу с другой стороны, более глубокое влагалище, а выше-выше-выше явно больший клитор с заметным очертанием бугорка, напоминающего патологию.       Во рту сухо до треска языка, слюна скопилась для наслаждения нежити. Хватает с давлением на кожу, у самой аж ноготь продавливается в иную сторону от хрупкости. Проводит языком на пробу, от влагалища до клитора с легким касанием уретры, а сама дрожит от излишка возбуждения.       Маньячка хихикает голодно, ладонью опускается на мягкие волосы и сжимает до точечных болей. Колени разводятся шире, покрывая девственный рот, влажной вагиной, чьи кости тазовые неприятно впиваются в верхне-челюстную области у носа.       Протагонистка вдыхает глубже ноздрями, даже языком треплется двигать, но решается протянуть далее – проникая во влагалище, ее тельце слишком короткое и мало для стимуляции маньячки, но стушевание людини отзывалось сокращением мышц тазового дна у неё.              – Не дотянешь до души, выше, – указывает приятным воркованием и движет назад, прикладывая клитор к непорочно-розовому языку.       Хозяйка в панике придерживает чудовище под ягодичные складки, большими пальцами сдавливая бедра. Старается челюстью не двигать, совершая медленные круговые движения, кончиком обводя бугорок. Бледная выдыхает сквозь ядовитую улыбку, которая от чрезмерного натяжения отдавала болью мимического в лице.              – При переживании – у моего влагалища нет таких зубов, – будто изнутри может быть причина всех ночных страданий о мучительной смерти.              Протагонистка мычит робко, а глотка повторно сжимается в предупреждении инородного во рту до всхлипов отрицания. Хочется проглотить, все что содержит совместное, отсылающее на неестественное ДНК, но и выблевать с перерезкой пищеварительной трубки.       А у низа живота хозяйки мгновенные сжатия влагалища от приятной женщины-маньячки-садистки-монстра , вплоть до прогибания спины к матрацу и стыдным дрожанием всея нижних конечностей.       Натяжение локонов отвлекает от дилеммы организма и неумело языком пользуется – совершая хаотичные движения поперечно, продольно, сбивая любое поступление оргазма.       Маньячка выдыхает раздраженно от напыщенных ожиданий о нетронутой хозяйке, чьи руки стыдливо касались только талии подружек. Оттягивает от себя тугой пассивной агрессией, отступая истерзанными коленками.              – Хамоватая рохля, – нежным движутся кровавые губы, используя весь спектр надавливания на совесть человеческую.              Маньячка привстает полноценно и движется назад, плюхнувшись у стоп протагонистки. Грубые до рубцов пальцы обхватывают под коленным суставом, разводя в стороны дрожащую кожу под тканью. Хозяйка впивается затылком в подушку, желая провалиться чудоковатой Алисой в иное измерение, лишь бы не ощущать постоянные сокращения влагалища, так сумасшедше желая поврежденного инфекцией языка. Способного наверняка достать до отверстия матки.       Бледная, до смешного неумело пытается расстегнуть маленькую пуговицу на свободных брюках, что раньше давили на живот до свадебного повреждения. Брюки отбрасываются на пыльный пол, а фаланги водят под тканью нижнего белья у боков, проверяя податливость.       Женщина скулит в ужасе, готовая зареветь от сожженной нервной системы, кричащей в гипогликемии. Но стержень непринятия отступает, позволяя сердцу облачиться в животное желание. Руки сжимают не новизну постельного до болезненного в запястье.       Чудовище снимает последнюю ткань отрицания, наплевательски выброшенную где-то за кроватью. Места недостаточно для аномалии роста, поэтому большие руки ухватываются выше ягодиц приподнимая до ощущения бедер на ключицах. На коленях стоит, а все еще недалеко до потолка. Протагонистка молчаливо позволяет двинуть, пусть это и сломает ее поясничные позвонки.       Бледная наклоняется, с гортанным урчанием обводя языком между складок, покрытых темным пушком от неумелым пользованием бритвой. Хозяйка вдыхает резко, ранее не испытывая ментально подходящего удовольствия. Пасть полностью обхватывает вагину, всасывая до дрожащего выдоха, а бедра уже проталкиваются дальше до острых зубов. Кончик языка водит у низа влагалища, прежде чем проникнуть до болезненного растягивания внутренних стенок. Хозяйка дышит глубже до чрезмерного сковывания легких ребрами, но движет все равно до полноты. Пусть хоть пищевод вытрахает до спутанности сознания.       Язык размеренными движения входит до сдавливания корня и выходя до ощущения у уретры. Людиня мечется по кровати, стягивая свитер в духоте пока лицо неприятно отзывается спазмом мимических мышц. Одна рука страшная высвобождается проводя ногтями у пупка, царапая нежную кожу вокруг, выше проходит и сжимает маленькую грудь. Хозяйка при резком выдохе хватается обеими руками за предплечье в жалобной поддержке от прототипа психопатии. Маньячка вопросительно приподнимает тонкую бровь, но пальцами обхватывает возле шеи, будто пытаясь продавить артерии отходящие. Лицом ближе вжимается, чтобы тело языка давило к клитору и уретре, а кончик у влагалища стимулировал.       Хозяйка глубже вдохнула с удушением и резкими стонами, впиваясь ногтями в истощенное предплечье. Таз подрагивает бесконтрольно от чрезмерного касания всех чувствительных зон. И подле мужчины не могла хмыкнуть, только всхлипывать в отторжении, а чудовищная женщина заставляла ее глубже стонать до треска барабанной перепонки. Девственность от женского желала кончить быстрее, сжать деформированную мышцу изнутри, разорвать под ногтями трупные пятна до проявления гниени.              – Не медли, блять, умоляю.. – и минут спокойных не прошло с пенетрации, а уже молила с натягиванием горла от интенсивных стонов.              Маньячка пожимает плечами и с глухим ударом бедра касаются матраца.              – Уебище, пожалуйста, – бледная не отвечает, а высвобождается из слабой людской хватки, перемещая руку под шею и проваливаясь рядом на бок.              Хозяйка снова хнычет, ягодицами жмется к пружинам, да хоть любая стимуляция. Лицо поворачивает, а роста хватает только чтобы уткнуться носом в грудину. Жесткое плечо прижимает сильнее, а протагонистка в предоргазменной агонии целует неприятно выступающие ребра, грудь обхватывает ладонью направляя меж тонких губ до посасывания темного соска.       Маньячка улыбается до вида зубов мудрости, проходясь щекой по макушке людини.              – Матушка от груди рано отлучила? – на язвительный комментарий хозяйка кусает тонкость молочной железы, заставляя бледную отозваться дрожанием одобрения.              Деформированные пальцы раздвигают бедра повторно, подушечками оглаживает плотный волосяной покров лобка опускаясь до маленькой выпуклости нервных окончаний. Протагонистка мычит у малопигментированной ареолы, но обводит языком старательно со всасыванием между движений, подталкивает тазовыми костями в постыдной взвинченности.              – Долго желала? Каждую ночь? – нашептывают поврежденные голосовые связки, на что начинаются круговые движения для стимуляции клитора на причиняющей боль скорости, – Сама не умела?              Женщина отрывается от груди со всхлипом, охватывая спину в нуждающемся объятии, игнорируя слова похожие на гематомы слабого тела.              – Хочешь для наказания, – пальцы меняют траекторию до резвых горизонтальных движений, – кончала со стыдом.              У хозяйки диафрагма продалбливает легкие до учащенного дыхания страха и раздражения нервов клитора, желает впиться в широкие мышцы истощенной спины , а тонкая ногтевая пластина позволяет только царапаться слабо, совершенно неощущаемо до высокого порога чудища.       От каверзных вопросов с унижением – сердце сокращается в неприятном, напоминая патологию кардиоциклов, воздух выталкивается в порыве истерики и осознанием собственной неприязни.              – Ты больная с рождения, – за гнилью следует слюнявый поцелуй в выбритый висок, порядком колючий, – И до конца будешь.              У низа живота тянет тошнотворно–приятно, а из глотки только скуление и поражение перед своим достоинством, распластавшимся в беззащитности. Льнет ближе к плоскости груди, пытаясь отвлечься на чужой признак живности, которого и внешне нет проявления. Закупоривает восприятие повышением артериального давления и шумного прилива кровотока к уху, пульсирующего до каждого ответвления в лицевых отделах.       Не простанывает, а воет, глубоко и отчаянно до сострадания гиперэмпатичными, до мазохизма маньячки, шепчущей потаенные мысли поврежденного мозга, сгорающем от каждого отзвука инородного подле организма, вызывающего повышение кортизола.       Через слабую минуту кончает с громким выдохом и непроизвольным движением бедер, влагалище сокращается в искуплении самопринятия, голодавшего до мертвой женщины.              – Я могу, – пальцы поднимает и обеими руками обхватывает искаженное лицо хозяйки, – каждый день доказывать твой недуг, – кончик идеально прямого носа тешится у сморщенного, – ласкать недомогание..              Опускает ладони до пугающего захвата шеи, грозится перекрыть кровоснабжение дегенеративного органа критического мышления.              – Заполни меня, – с хрипотцой молит хозяйка, сгорая в наступающем шоке изможденной нервной системы, – своим ебучим гноем.. Да чтоб не выдохнула.              Вопрошает об отключке, а бледная широко улыбается повторно в переломе чужого психологического взгляда.              – Останься. Я обеспечу временную ремиссию.