Статический шум

Лололошка делает глубокий вдох. Медленно, очень медленно, он разжимает пальцы. Старый телефон с треснутым экраном падает на асфальт. Звук глухой — пластик, стекло, земля. Экран еще моргает секунду, словно не веря, что его просто бросили. А потом гаснет. Дилан смотрит на телефон на земле. Потом на Лолошку. В его глазах — что-то огромное, непомещающееся, что он явно не умеет выражать словами. — Ты… — голос срывается. Он сглатывает. — Ты правда… — Ты сказал, что я всегда верю сначала, — тихо говорит Лололошка. — Значит, в этот раз я поверю тебе. Дилан делает шаг вперед. Хочет что-то сказать, но вместо этого просто тянется и берет Лолошку за руку. Не так, как в лифте — робко, одергивая себя. А крепко. Настояще. — Спасибо, — выдыхает он. — Спасибо. Рука у Дилана все еще холодная. Но Лололошка чувствует под пальцами пульс. Быстрый, живой. У роботов так бьется сердце? — Что теперь? — спрашивает Лололошка. Дилан оглядывается на черный вход. Потом вверх, на окна корпуса. В одном из них мелькнула тень, но кто это был — непонятно. — Нам нужно уйти отсюда. Сейчас. Пока они не поняли, что ты… Он не договаривает. Тянет Лолошку за собой, вглубь прохода, подальше от двери. Они идут быстро, почти бегом, обходят мусорный бак, старый велосипед, сворачивают за угол. — Куда мы? — Есть место. Там безопасно. Ненадолго, но… — Дилан сжимает его руку крепче. — Там я смогу тебе всё рассказать. Всё, что помню сам. Они выходят на другую сторону корпуса — здесь маленький дворик, заросший кустами, старая скамейка и еще одна дверь, обитая железом. Дилан ведет к ней, достает из кармана ключ — старый, ржавый. — Откуда у тебя… — Ты дал. В прошлый раз. Сказал, если что — приходить сюда. Дилан вставляет ключ, поворачивает. Замок щелкает с трудом, но поддается. Дверь открывается внутрь — за ней темный коридор, пахнет пылью и сыростью. — Идем, — шепчет Дилан. Они заходят. Дилан закрывает дверь изнутри, поворачивает ключ, потом накидывает тяжелую щеколду. Темнота почти полная, только узкая полоска света пробивается из-под двери. — Здесь недалеко, — слышит Лололошка его голос совсем рядом. — Держись за меня. Рука Дилана находит его запястье, спускается ниже, переплетается с пальцами. Лололошка чувствует, как Дилан ведет его вперед, считает шаги. Раз, два, три… — Стоп. Звук — ключ, потом скрип. Еще одна дверь. Дилан толкает ее, и они оказываются в маленькой комнате. Свет сюда попадает через грязное окно под самым потолком. В комнате — старый диван, стол, несколько коробок. И стены. Лололошка смотрит на стены и замирает. Они все исписаны. Фломастерами, ручками, карандашом. Разные почерки, но некоторые фразы повторяются снова и снова. «Не верь ему» «Ты уже был здесь» «Дилан — единственный, кто не лжет» «JDH стер мою память 4 раза» «Считай дни. Сегодня — 17» Лололошка переводит взгляд с одной надписи на другую. Рука все еще в руке Дилана. — Это… я писал? Дилан молчит секунду. Потом кивает. — В прошлые разы. Когда начинал вспоминать. Ты говорил, что боишься забыть снова. Что хочешь оставить себе подсказки. — Но я не помню… — Знаю. Дилан подводит его к стене, где надписи свежее — черным маркером, твердым почерком. Последняя: «Дилан. Если я снова забуду — напомни мне про блины с шоколадом. Я обещал, что мы съедим их вместе, когда всё закончится. Не дай мне забыть это обещание.» Лололошка смотрит на эти слова. В горле встает ком. — Блины, — тихо говорит он. — Ты принес их сегодня утром. — Да, — голос Дилана едва слышен. — Каждое утро. Каждый раз, когда ты просыпаешься и ничего не помнишь. Я надеюсь, что однажды ты их съешь. Лололошка поворачивается к нему. В полумраке комнаты лицо Дилана кажется очень уставшим. Но живым. — А если в этот раз? — спрашивает Лололошка. — Если я сейчас поверю тебе до конца? Дилан смотрит на него долго. Потом улыбается. Устало, но искренне. — Тогда, может быть, мы наконец-то позавтракаем вместе. Где-то наверху, над их убежищем, раздаются шаги. Много шагов. Топот — тяжелый, ритмичный. Кто-то ходит по корпусу, ищет. Дилан напрягается, смотрит на потолок. Потом переводит взгляд на Лолошку. — Они ищут. Но здесь нас не найдут. Некоторое время. — А потом? — Потом — будем выбираться. Вместе. На этот раз — вместе. Он сжимает руку Лололошки. — Обещаешь? Лололошка смотрит на надписи на стенах. На свои собственные слова, которые он не помнит, но которые написали его руки. На блины, которые каждое утро приносит Дилан. На руку в своей руке. — Обещаю, — говорит он. Шаги наверху стихают. В комнате тихо. Только их дыхание и тиканье старых часов где-то в стене. Дилан выдыхает. Опускается на край дивана, тянет Лолошку за собой. Они сидят рядом, плечо к плечу. — Расскажи мне всё, — просит Лололошка. — С самого начала. Что я успел запомнить, что ты знаешь. Всё. Дилан кивает. Смотрит на их сцепленные руки. — Хорошо. С самого начала… Он начинает рассказывать. Тихо, чтобы не привлекать внимания. О том, как они познакомились в этой реальности. О том, как Лололошка начал видеть странности. О Джоне, который появлялся в самые неподходящие моменты. О том, как Лололошка терял память снова и снова, и каждый раз Дилан находил его, знакомился заново, ждал, когда тот начнет вспоминать. Лололошка слушает. Не перебивает. Иногда задает вопросы. И все это время не отпускает руку Дилана. —Дилан, если здесь все автоматоны, то получается настоящие только я, JDH и ты? Дилан замолкает на полуслове. Смотрит на Лолошку долгим, тяжелым взглядом. Пальцы в их сцепленных руках на секунду замирают, а потом сжимаются чуть крепче. — Не совсем, — тихо говорит он. — И… это сложная часть. Он отводит взгляд. Смотрит на надписи на стене, на свои слова, на слова Лололошки, перемешавшиеся на старых обоях. — JDH — он настоящий. Это правда. Он как и ты — пришел из другой реальности. Но он здесь уже давно. И он… — Дилан подбирает слова, — он нашел способ управлять этой ловушкой. Не полностью, но достаточно, чтобы делать здесь всё, что захочет. Лололошка ждет. Чувствует, что самое главное еще впереди. — А я? — спрашивает он прямо. — Я настоящий? Дилан медлит. Смотрит на свою руку, переплетенную с рукой Лололошки. На светлую кожу, на пальцы, на то, как они лежат вместе. — Я не знаю, — наконец говорит он. — Честно. Я не знаю, что я такое в этой реальности. Голос становится тише. — В прошлые разы, когда ты начинал вспоминать, ты говорил, что я… что я веду себя как запрограммированный. Что мои реакции слишком правильные. Что я слишком ровный. И ты начинал сомневаться. Идти к Джону за ответами. — А сам ты? — Лололошка смотрит на него в упор. — Ты чувствуешь себя настоящим? Дилан поднимает глаза. В них — что-то хрупкое, незащищенное. — Когда я с тобой — да. Когда ты рядом, когда ты смотришь на меня, когда ты говоришь мое имя… я чувствую. Всё. Страх, что ты забудешь. Боль, когда ты уходишь. И надежду — каждый раз, когда ты просыпаешься и снова мне улыбаешься. Он замолкает. Сглатывает. — А когда тебя нет… я не знаю. Может быть, я просто жду. Как запрограммированный. Может быть, я — часть ловушки, которая должна убеждать тебя оставаться здесь, не задавать вопросов, не пытаться выбраться. Может быть, я — самый хитрый автоматон, который заставляет тебя забывать о выходе. Он говорит это спокойно, почти без эмоций. Но рука его дрожит. — Я не знаю, Лол. Я правда не знаю. И это самое страшное. Что я не могу дать тебе ответ, который ты ищешь. Я могу только быть рядом, пока ты сам не решишь. Наверху снова слышны шаги. Но теперь они дальше, в другом крыле корпуса. Голоса, обрывки фраз. Кого-то ищут. — А если я решу, что ты настоящий? — спрашивает Лололошка. — Что тогда? Дилан смотрит на него. В глазах — такая надежда, что она почти физически ощутима. — Тогда, может быть, я перестану бояться, что однажды ты проснешься и не захочешь меня искать. Он делает паузу. Добавляет тише: — Потому что если я не настоящий… то зачем мне так больно, когда тебя нет? В комнате тихо. Лололошка смотрит на Дилана — на его уставшее лицо, на дрожащие пальцы, на след на шее, который он не заметил бы, если бы не начал сомневаться. И на то, как Дилан смотрит на него — так, будто он единственный свет в этой темной комнате. — А JDH? — спрашивает Лололошка. — Он скажет правду? Если я спрошу его напрямую? Дилан кривится, как от боли. — Он скажет то, что заставит тебя сомневаться. Во мне. В себе. В том, что ты чувствуешь. Он всегда так делает. Потому что, — голос Дилана становится жестче, — пока ты сомневаешься, ты не пытаешься выбраться. А ему нужно, чтобы ты оставался здесь. Забывал. Начинал заново. — Зачем? — Этого я не знаю. Может быть, ты ему нужен. Может быть, ему нравится играть. Может быть… Дилан замолкает. Смотрит на сцепленные руки. — Может быть, он тоже один. И единственный способ чувствовать хоть что-то — это смотреть, как ты снова и снова пытаешься найти выход, а я снова и снова пытаюсь тебя удержать. Он поднимает глаза. — Но это не значит, что я его оправдываю. Он делает больно. И тебе, и мне. И если мы отсюда выберемся… я хочу, чтобы у него больше не было такой возможности. Лололошка смотрит на стены. На надписи, которые он оставлял сам себе в прошлые разы. На последнюю — про блины с шоколадом. — Дилан. — М? — Ты говорил, что я всегда верю сначала. А потом начинаю сомневаться. И иду к нему. Дилан кивает. Молча. — Значит, в этот раз я сделаю наоборот, — говорит Лололошка. — Я сначала усомнюсь. А потом… решу сам. Он смотрит на их руки. — Я не знаю, настоящий ты или нет. Но я знаю, что чувствую, когда ты рядом. И это чувство — оно не стерлось, даже когда память стерлась. Значит, оно важнее, чем правда о том, кто из нас программа, а кто — нет. Дилан замирает. Смотрит на него широко открытыми глазами. — Ты… правда так думаешь? — Я так чувствую, — поправляет Лололошка. — Думать буду потом. Когда мы выберемся. Он сжимает руку Дилана. — А теперь расскажи мне, как мы это сделаем. Как выберемся отсюда. Вместе. Дилан выдыхает. Дрожь в его пальцах успокаивается. На лице появляется что-то новое — не просто надежда, а что-то более твердое. Решимость. — Хорошо, — говорит он. — Слушай. У меня есть план. Он рискованный, и в прошлые разы ты не давал мне его закончить, потому что… — Потому что? Дилан усмехается, уголком рта. — Потому что в нем есть момент, когда нам придется довериться друг другу на сто процентов. И ты боялся, что я не выдержу. Или что ты не выдержишь. Что один из нас окажется… не тем, за кого себя выдает. Он смотрит на Лолошку в упор. — Но если ты готов… — Готов, — отвечает Лололошка без паузы. Дилан смотрит на него несколько секунд. Потом кивает. Начинает говорить — тихо, быстро, рисуя пальцем на пыльном полу схему корпуса, отмечая выходы, слепые зоны, места, где автоматоны меняются, как часовые. Лололошка слушает. Впитывает каждое слово. И не отпускает его руку. Дилан заканчивает рисовать схему на полу. Встает, тянет Лолошку за собой. — Запомнил? — Да. Три коридора, лестница, технический этаж, там люк на крышу. Оттуда — переход в соседнее здание, где JDH держит свой терминал. — И главное, — Дилан смотрит ему в глаза. — Если нас разлучат… ты идешь к выходу. Не ищешь меня. Не возвращаешься. Идешь к терминалу и ломаешь его. Это единственный способ остановить цикл. — А ты? — Я догоню. Дилан улыбается. Кривовато, но искренне. Потом достает из кармана что-то маленькое, металлическое. Протягивает Лолошке. — Что это? — Ключ. От терминала. Ты дал мне его в прошлый раз, сказал, чтобы я хранил. — Он вкладывает его в ладонь Лолошке. — Теперь он твой. Лололошка сжимает пальцы. Металл теплый от тела Дилана. — Пора, — говорит Дилан. Он подходит к двери, прислушивается. Тишина. Откидывает щеколду, поворачивает ключ. Толкает дверь — она открывается бесшумно. Коридор пуст. Они идут быстро, почти бегом. Дилан ведет, Лололошка за ним, стараясь ступать так же тихо. Стены серые, лампы мигают — то ярко, то почти гаснут. Воздух тяжелый, пыльный. Первый коридор. Второй. — Стой, — шепчет Дилан. Впереди, у поворота, фигура. Студент в толстовке, стоит спиной, смотрит в стену. Не двигается. — Автоматон, — одними губами говорит Дилан. — Ждет. Обходим. Они сворачивают в боковой проход, едва слышно ступая по линолеуму. Лололошка чувствует, как колотится сердце. Каждый шаг отдается в висках. Лестница. Дилан проверяет пролеты вверх и вниз. Кивает. Они начинают подниматься. На площадке между вторым и третьим этажом — звук. Шаги сверху. Много шагов. Дилан хватает Лолошку за руку, тянет в тень за лестничным маршем. Они замирают, прижавшись друг к другу. Лололошка чувствует его дыхание у своего виска. Три фигуры проходят мимо. Обычные люди. Студенты. Но их шаги слишком ритмичные. Слишком одинаковые. Когда звук стихает, Дилан выдыхает. — Близко. Еще один этаж. Технический этаж встречает их темнотой. Дилан включает фонарик на телефоне — узкий луч выхватывает трубы, коробки, старую мебель. Пахнет маслом и железом. — Люк должен быть… — он ведет лучом по потолку. — Там. Люк в потолке, квадратный, с металлической ручкой. Под ним — ржавая труба, можно встать. — Я помогу, — Дилан подходит к трубе, проверяет устойчивость. — Лезь, я снизу подстрахую. Лололошка ставит ногу на трубу, хватается за ручку люка. Толкает — не поддается. Пробует еще раз. — Заело, — шепчет он. Дилан подходит ближе, кладет руки на люк рядом с руками Лололошки. Вместе они наваливаются — люк поддается с металлическим скрежетом. В лицо дует холодный воздух, пахнет ночью и ветром. — Давай, — Дилан подсаживает его. Лололошка выбирается на крышу. Оглядывается — город внизу горит огнями, но какие-то неправильные, слишком ровные. Словно нарисованные. Он протягивает руку Дилану. Тот хватается, подтягивается. На секунду повисает на краю люка — и Лололошка тянет его, не отпуская, пока Дилан не оказывается рядом. Они стоят на крыше, оба тяжело дышат. — Почти, — говорит Дилан. — Переход в соседнее здание — вон там. Он показывает на узкий мостик между крышами — железный, ржавый, без перил. — Терминал внутри. Нужно успеть, пока… Голос прерывается. Сзади, из люка, доносится звук. Металлический скрежет. Кто-то лезет следом. — Бежим, — Дилан хватает Лолошку за руку. Они бегут по крыше, перепрыгивая трубы и вентиляционные шахты. Сзади — тяжелые шаги, лязг. Лололошка не оборачивается, чувствует только ладонь Дилана, сжимающую его пальцы. Мостик. Узкий, качается под ногами. — По одному, — бросает Дилан. — Я первый. Он выходит на мостик, быстро переходит на другую сторону. Оборачивается, протягивает руку. — Давай! Лололошка ступает на мостик. Металл прогибается, ветер бьет в лицо. Пять шагов. Четыре. Три… Сзади — рывок. Что-то хватает его за плечо, дергает назад. Лололошка теряет равновесие. Мостик уходит из-под ног, он падает — но рука Дилана хватает его за запястье, удерживает на весу. Лололошка висит над пропастью, одной рукой вцепившись в Дилана. Сзади — фигура в сером, безликая, с горящими глазами. Автоматон. — Не отпускай! — кричит Дилан. Тянет изо всех сил, лицо белое от напряжения. Лололошка смотрит вниз. Там — огни города, слишком правильные, слишком искусственные. А вверху — глаза Дилана. Настоящие. Живые. Он подтягивается, находит опору ногой, рывком взлетает на мостик. Падает на колени, Дилан обхватывает его, прижимает к себе. Автоматон замирает на краю мостика. Смотрит на них пустыми глазами. Делает шаг вперед — и мостик под ним прогибается, металл трещит. — Бежим, — шепчет Дилан. Они срываются с места, перебегают мостик, влетают в дверь соседнего здания. Дилан захлопывает ее, накидывает засов. С той стороны — глухой удар. И тишина. Они стоят в темном коридоре, тяжело дыша. Дилан все еще держит Лолошку за плечи. — Ты как? — выдыхает он. — Нормально, — Лололошка все еще чувствует, как колотится сердце. — Терминал. Где? Дилан указывает в конец коридора. Там — дверь, светящаяся голубым. — Последняя комната. Я… я не могу туда войти. В прошлые разы, когда я пытался… Он замолкает, сжимает челюсть. — Что? — JDH настроил защиту. Если я приближаюсь к терминалу, я… отключаюсь. Падаю. Не могу двигаться. — Он поднимает глаза на Лолошку. — Ты должен идти один. Лололошка смотрит на дверь, потом на Дилана. — А если это ловушка? — Если ловушка — ты все равно должен попробовать. Потому что если не сейчас, то когда? — Дилан берет его лицо в ладони, смотрит прямо в глаза. — Ты справишься. Ты уже был там. Ты знаешь, что делать. Он отпускает, делает шаг назад. — Я буду здесь. Ждать. Лололошка сжимает в кармане ключ. Смотрит на голубой свет в конце коридора. — Обещай, что будешь здесь, когда я вернусь. Дилан улыбается. Устало, но светло. — Обещаю. Лололошка делает глубокий вдох. Разворачивается. Идет к двери. Шаги гулко отдаются в пустом коридоре. За спиной — тишина. Но он знает, что Дилан смотрит ему вслед. Он доходит до двери. Ключ входит в замок идеально. Поворачивает. Дверь открывается бесшумно. За ней — комната. Большая, полукруглая, с высоким потолком, который теряется в темноте. Стены здесь не серые, как в остальном здании, а черные, с едва заметными голубыми линиями, похожими на кровеносные сосуды. Они пульсируют светом — медленно, ритмично, словно живое сердце. В центре комнаты — терминал. Это не компьютер в привычном смысле. Это кресло, больше похожее на трон, оплетенное проводами и трубками, которые уходят в пол и потолок. Над креслом — голографический экран, на котором мелькают цифры, символы, обрывки изображений. Лололошка видит лица — свои, Дилана, какие-то незнакомые. Город сверху. Лестницу. Блины на тарелке. Фото, которое он нашел в телефоне. Изображения мелькают, сменяют друг друга, как будто кто-то перебирает воспоминания. Но не это заставляет Лолошку замереть на пороге. В кресле кто-то сидит. Человек. Молодой, с взъерошенными темными волосами, в простой футболке и джинсах. Он откинулся на спинку, глаза закрыты, руки лежат на подлокотниках. Со стороны кажется, что он спит. Но когда Лололошка делает шаг в комнату, человек открывает глаза. Смотрит прямо на него. — А, — говорит он спокойно, почти равнодушно. — Пришел. Я уже начал думать, что в этот раз ты выберешь сладкие сны и блины. Он не двигается, не пытается встать. Только смотрит. В его глазах нет злобы, нет агрессии. Только усталость и что-то еще. Словно он ждал этого момента и теперь просто наблюдает. — Джон? — спрашивает Лололошка. Голос звучит тверже, чем он ожидал. Человек в кресле улыбается. Криво, безрадостно. — JDH, если хочешь официально. Но да, я — тот, кого вы ищете. Или, точнее, тот, от кого вы пытаетесь сбежать. В который уже раз. Он медленно поднимает руку, касается одного из проводов, идущих от кресла. Экран над ним замирает на одном изображении. Лололошка смотрит и чувствует, как внутри все холодеет. На экране — он сам. Сидит в этом же кресле, провода тянутся к вискам. Глаза открыты, но взгляд пустой. Рядом стоит Дилан, смотрит на него, лицо искажено отчаянием. — Каждый раз, — говорит JDH, — ты приходишь сюда с одним и тем же лицом. Решительный. Верящий, что в этот раз всё будет иначе. — Он наклоняет голову, рассматривая Лолошку. — И каждый раз ты узнаешь, что Дилан — не просто друг. Что он — часть системы. Часть ловушки. — Он не часть, — резко отвечает Лололошка. — Он помогал мне. Он рисковал. — Рисковал? — JDH усмехается. — Он запрограммирован рисковать. Это его функция. Быть тем, кто заставляет тебя чувствовать себя в безопасности. Тем, ради кого ты захочешь остаться. Тем, кому ты поверишь больше, чем самому себе. Он встает с кресла. Медленно, словно каждое движение дается ему с трудом. Провода тянутся за ним, не отпускают. — Посмотри на экран, Лололошка. Посмотри внимательно. Изображение меняется. Теперь Лололошка видит комнату с надписями на стенах. Видит себя — пишущего маркером, торопливо, будто боится не успеть. А рядом — Дилан. Стоит в дверях, смотрит. На его лице нет удивления. Нет боли. Он улыбается. Спокойно. Знающе. Так улыбается тот, кто знает, что надпись на стене никуда не денется, что её прочтут, что она сделает ровно то, что нужно. — Ты оставляешь себе сообщения, — тихо говорит JDH. — Это мило. Это человечно. Но знаешь, кто их читает первым? Он. И знаешь, какие из них остаются, а какие исчезают к твоему следующему пробуждению? Он смотрит на Лолошку. В его глазах — не злорадство. Скорее — грусть. — Дилан не враг, Лололошка. Но он и не друг. Он — ключ. Тот, кто удерживает тебя здесь. Потому что пока ты веришь ему, пока ты хочешь ему верить, ты не хочешь уходить. Ты хочешь остаться. С ним. В этом городе. В этой жизни. — А если я уйду? — спрашивает Лололошка. — Что тогда будет с ним? JDH молчит. Долго смотрит на него. — Ты всегда задаешь этот вопрос, — наконец говорит он. — И каждый раз, услышав ответ, ты медлишь. Колеблешься. А потом я стираю твою память, и всё начинается заново. Он делает шаг вперед. Лололошка инстинктивно сжимает ключ в кармане. — Не надо бояться, — говорит JDH. — Я не причиню тебе боли. Я просто… дам тебе выбор. Как всегда. Он протягивает руку к креслу. Экран над ним меняется — теперь на нем два окна. В одном — комната с надписями, где ждет Дилан. В другом — открытый люк на крыше, ночь, звезды, и там, внизу, — настоящий город. Реальный. — Остаться с ним, — JDH показывает на первое окно. — Забыть всё. Жить здесь. Вместе. Снова и снова. — Или уйти, — второе окно. — Одному. Потому что Дилан не может покинуть этот мир. Он часть него. Если ты уйдешь, он… JDH замолкает. — Что? — голос Лололошки срывается. — Он перестанет существовать. Как персонаж, чью историю закрыли. Как сон, который забыли. Тишина. Лололошка смотрит на экран. На Дилана, который стоит в коридоре, ждет. Смотрит в сторону двери, за которой исчез Лололошка. На лице — надежда и страх. — Он ждет меня, — тихо говорит Лололошка. — Он всегда ждет, — отвечает JDH. — Это его функция. — А если я не верю тебе? JDH вздыхает. Садится обратно в кресло, устало, тяжело. — Тогда иди к нему. Вернись. Он скажет тебе, что я вру. Что я пытаюсь вас поссорить. Что ты должен довериться ему. А потом… — он закрывает глаза, — потом всё повторится. Потому что ты захочешь ему верить. И будешь верить. Пока в следующий раз не проснешься и не поймешь, что забыл что-то важное. И снова придешь сюда. Снова спросишь. Снова не захочешь верить. Он открывает глаза. В них — бесконечная усталость. — Я не враг, Лололошка. Я просто тот, кто помнит. А память — это боль. Лололошка смотрит на экран. На Дилана, который все еще ждет. Потом на окно с ночным городом. На свободу. Ключ в кармане жжет руку. Лололошка смотрит на экран. На Дилана. На его лицо, обращенное к двери. На надежду, которая там написана. Потом переводит взгляд на второе окно. Ночной город. Звезды, которых нет в этой искусственной реальности. Настоящие. Живые. Ключ в кармане. Металл, нагретый теплом его ладони. — Ты всегда выбираешь его, — тихо говорит JDH. — В конце. Всегда. — Нет, — отвечает Лололошка. — Не всегда. Он вынимает ключ. Смотрит на него. Простой, ржавый, некрасивый. Дилан носил его в кармане всё это время. Хранил. Ждал. — В этот раз я выбираю не его. JDH приподнимает бровь. В его глазах — что-то похожее на интерес. — А что же? — Правду. Лололошка подходит к терминалу. Провода на полу шевелятся, как живые, тянутся к нему. Он перешагивает через них, не обращая внимания. — Ты говоришь, что Дилан — часть системы. Что он не настоящий. — Лололошка останавливается перед креслом. — Но ты забыл одну вещь. — Какую? Лололошка смотрит на экран. На Дилана. Тот все еще ждет, не уходит. Смотрит на дверь, за которой исчез Лололошка, и не отводит взгляда. — Если он часть системы, то почему он помогает мне сломать её? JDH замирает. — Каждый раз, — продолжает Лололошка. — Каждый раз он рискует собой, чтобы я дошел до этого места. Он знает, что его могут отключить. Знает, что, если терминал будет разрушен, он может… — голос чуть дрожит, — перестать существовать. Но он все равно помогает. Он поворачивается к JDH. — Разве это поведение программы, которая хочет удержать меня здесь? JDH молчит. Смотрит на него долгим, тяжелым взглядом. Потом отводит глаза. — Он просто следует протоколу… — Какому протоколу? — перебивает Лололошка. — Кто пишет протокол для того, кто готов исчезнуть, лишь бы я был свободен? Тишина. В комнате слышно только тихое гудение проводов и собственное дыхание Лололошки. JDH медленно поднимается. Лицо его меняется — усталость уходит, появляется что-то новое. Почти… облегчение? — Ты первый, кто это сказал, — тихо говорит он. — За всё время. Первый. Он проводит рукой по проводам, и те начинают гаснуть один за другим. Голубые линии на стенах тускнеют. — Знаешь, почему я здесь? Почему я не ушел, хотя могу? — JDH смотрит на Лолошку. — Потому что я тоже когда-то выбирал. И выбрал неправильно. Он отходит от кресла, и теперь Лололошка видит его полностью — обычного парня, уставшего, постаревшего не по годам. — Я создал этот мир, чтобы удержать одного человека. Думал, если не дать ему уйти, если каждый раз возвращать его в начало, он останется. Со мной. — Он усмехается горько. — Но он уходил. Каждый раз. Не потому, что не мог остаться. А потому, что… я не дал ему причины хотеть остаться. Он смотрит на экран, где Дилан все еще ждет. — Ты дал. Ему. Причину. Лололошка смотрит на экран. Дилан теперь не стоит на месте — он ходит по коридору, нервно, сжимая и разжимая кулаки. Ждет. Не уходит. Не может уйти, потому что обещал ждать. — Что будет, если я сломаю терминал? — спрашивает Лололошка. JDH пожимает плечами. — Я не знаю. Честно. Может быть, этот мир исчезнет. Может быть, останется. Может быть, он… — кивок на экран, — исчезнет вместе с ним. А может быть, станет свободным, как и ты. — Ты не знаешь? — Я никогда не доходил до этого момента. Ты первый, кто… — JDH замолкает, подбирая слова. — Кто не выбрал ни меня, ни его. Кто выбрал правду. Лололошка смотрит на терминал. На провода, тянущиеся к потолку. На голографический экран, где мелькают обрывки памяти — его памяти. Воспоминания, которые JDH стирал снова и снова. — Я хочу, чтобы он был свободен, — тихо говорит Лололошка. — Даже если это значит, что мы больше никогда не увидимся. JDH смотрит на него. В его глазах — что-то вроде уважения. — Тогда ты знаешь, что делать. Лололошка подходит к терминалу. Провод, идущий к креслу, тянется к нему, как корень. Он берет его в руку. Металл холодный, пульсирует, как живой. Он оглядывается на экран. Дилан замер у двери, прижавшись лбом к косяку. Шепчет что-то. Лололошка не слышит слов, но видит губы: «Вернись. Пожалуйста. Вернись.» Сердце сжимается. — Прости, — шепчет Лололошка. — Я должен. Он дергает провод. Терминал вздрагивает. Голубые линии на стенах вспыхивают ярко, потом начинают гаснуть одна за другой. Провода на полу скручиваются, шипят, искрят. Экран над креслом мигает, изображение распадается на пиксели. JDH отступает к стене, закрывает лицо рукой. Не от боли — от света. Лололошка дергает второй провод. Третий. Комната наполняется гулом. Стены дрожат, с потолка сыплется пыль. Где-то далеко, в недрах здания, что-то рушится. Последний провод. Самый толстый, идущий в самое сердце терминала. Лололошка берется за него. Медлит секунду. Смотрит на экран — там уже ничего не видно, только белый шум. Но он знает, что за дверью, в коридоре, Дилан все еще стоит. Ждет. — Я обещал вернуться, — говорит он пустоте. — И я вернусь. Если смогу. Он дергает провод. Свет гаснет. Терминал замирает. Тишина. А потом — звук. Не гул, не треск. Голос. Из динамиков, из стен, из самого воздуха. Голос Дилана, растерянный, удивленный: — Лол? Лололошка оборачивается. В комнате темно. Только слабый свет пробивается из коридора, где открылась дверь. И в этом свете — фигура. Дилан стоит на пороге. Живой. Настоящий. Смотрит на Лолошку широко открытыми глазами, на разрушенный терминал, на JDH, прижавшегося к стене. — Ты… — голос Дилана срывается. — Ты сделал это. Лололошка чувствует, как ноги подкашиваются. Он прислоняется к стене, тяжело дышит. — Я сделал. Дилан делает шаг. Еще один. Подходит ближе, останавливается в шаге. — Я… я чувствую себя… — он трогает свою руку, смотрит на ладонь. — Другим. Не таким, как раньше. — Он поднимает глаза на Лолошку. — Что ты сделал? — Я дал тебе шанс, — тихо говорит Лололошка. — Шанс быть настоящим. Если ты захочешь. Дилан смотрит на него. Долго. Потом переводит взгляд на JDH, на разрушенный терминал, на осыпающуюся штукатурку на стенах. — А если я не знаю, кто я? Если я не знаю, чего хочу? Лололошка улыбается. Устало, но искренне. — Тогда начнем с начала. Как в первый раз. Только без стирания памяти. Дилан замирает. Потом делает шаг вперед, сокращая расстояние. Протягивает руку — так же, как утром в лифте. Но теперь его пальцы не дрожат. — Лол. — М? — Ты… ты правда готов начать всё сначала? Со мной? Лололошка смотрит на его руку. На лицо, на котором нет больше той загнанной усталости. На глаза, которые смотрят на него так, будто он — единственное, что имеет значение. Он берет Дилана за руку. — Я готов. За их спинами JDH тихо усмехается. — Ну наконец-то, — говорит он. — А то я уже устал от этого бесконечного перезапуска. Он отходит от стены, поправляет воротник футболки. Смотрит на них с чем-то вроде усталого удовлетворения. — Ладно. Я, пожалуй, пойду. Пока этот мир окончательно не рухнул. — Ты… уходишь? — удивляется Лололошка. — А что мне здесь делать? — JDH пожимает плечами. — Система сломана. Цикл остановлен. Моя роль закончена. — Он смотрит на Дилана, потом снова на Лолошку. — Может быть, в следующий раз я попробую быть… другим. Не тем, кто запирает. А тем, кто помогает открывать. Он разворачивается и идет к выходу. На пороге замирает. — Блины, кстати, реальные. Я их сам в прошлый раз заказал, когда ты попросил. — Он бросает взгляд через плечо. — Не дай им остыть. И выходит. В комнате тихо. Лололошка и Дилан стоят, держась за руки, посреди разрушенного терминала, под мигающими огнями умирающей системы. — И что теперь? — тихо спрашивает Дилан. Лололошка сжимает его руку. — Теперь — завтракать. А потом разберемся. Дилан улыбается. Светло, впервые за долгое время. — Блины с шоколадом? — Обещано же. Они вместе выходят из комнаты. Идут по коридору, где стены больше не кажутся серыми и чужими. Сзади, в разрушенной комнате, последний раз мигает голографический экран — и гаснет. Впереди — дверь на крышу, утреннее небо и город. Неидеальный, может быть, не до конца настоящий, но их. И завтрак, который ждал слишком долго.