BOY IN LUV

«В девятнадцать лет я думал, что знаю о себе всё. Я ошибался. Оказывается, самый опасный человек, которого ты можешь встретить в этой жизни — это ты сам, когда рядом с тобой появляется она.»

_______________

Я сижу на подоконнике в своей комнате, поджав одну ногу под себя, и смотрю, как сумерки медленно съедают очертания сада. За окном всё ещё тепло по-летнему, но в воздухе уже чувствуется та самая английская свежесть, которая появляется в конце августа, когда лето начинает сдавать позиции осени. Пахнет мокрой землёй и увядающими листьями — запах, который я помню с детства, но никогда не мог описать словами. Слишком горький, слишком терпкий. Как воспоминания, которые не хочешь трогать, но они сами лезут в голову. На подоконнике рядом со мной стоит наполовину выпитая кружка чая, давно остывшего. Я беру её, морщусь от температуры, но всё равно делаю глоток. Чай с молоком и двумя ложками сахара — так мне заваривала мама, когда я был маленьким, и я так и не сменил привычку, сколько бы Луи ни ржал надо мной. Говорит, это по-детски. Может, и так. Но есть вещи, которые не хочется менять просто потому, что они — единственное, что остаётся неизменным, когда всё вокруг летит в тартарары. Я смотрю на сад и думаю о том, что через неделю школа. Последний год. А потом — Оксфорд, если отец не передумает платить, а я не передумаю туда идти. Я ещё не решил. Идея провести ещё три года в аудиториях, где пахнет старыми книгами и чужими амбициями, не вызывает у меня ничего, кроме глухой тоски. Но выбора нет. В нашей семье учатся в Оксфорде. Это не обсуждается. — Гарри! — голос Джеммы раздаётся откуда-то снизу, потом приближается, и дверь в мою комнату распахивается без стука. Она никогда не стучится. Говорит, что стук — это формальность, а между нами формальностей быть не должно. Я с этим не согласен, но спорить бесполезно. — Ты видел мои чёрные туфли? Не те, на каблуках, а те, на платформе. Я везде их ищу, а они... — Я похож на того, кто следит за твоей обувью? — Я даже не поворачиваю голову. Пусть ищет сама. Моя комната — не склад для её вещей, хотя она, кажется, думает иначе. — Ты похож на того, кто мог их случайно напялить, потому что у тебя вкус хуже, чем у моего хомяка, который сдох в две тысячи десятом, — парирует она, и я слышу, как её голос перемещается по комнате. Она заглядывает под кровать, потом шуршит чем-то у шкафа. — Твой хомяк сдох, потому что ты кормила его чипсами. С солью. Он же был маленьким, у него сердце остановилось от такой дозы натрия. — Это была экспериментальная диета! — возмущается она, но в голосе слышится улыбка. — Я читала в интернете, что хомяки могут есть всё, что едят люди. — Ты читала на форуме для дебилов. — Ты сам дебил. Она находит туфли на верхней полке моего шкафа, и я слышу, как она тянется за ними. — Зачем ты засунул их наверх? И почему они вообще лежат здесь? — Я ничего не засовывал. Может, это твой хомяк притащил их туда перед смертью. Она фыркает, и я наконец поворачиваю голову. Джемма стоит у шкафа, держа туфли в руках, и смотрит на меня с прищуром. На ней домашние штаны с единорогами и старая футболка, которую она носит уже три года, хотя я предлагал купить новую. Не хочет. Говорит, эта счастливая. Я не спрашиваю, какое счастье она в ней нашла. — Мама сказала, что завтра будет какой-то банкет, — она садится на край моей кровати, примеряя туфли на руку. — Что-то связанное с работой отца. Кто-то новый приходит в компанию. Дизайнер и бывшая модель из Америки, кажется. — Мне плевать, — говорю я, возвращая взгляд к окну. Сад уже почти утонул в темноте, только верхушки деревьев ещё золотятся в последних лучах заходящего солнца. Где-то вдалеке лает собака. Соседский ретривер, который вечно лает на всё, что движется. — Вот поэтому у тебя нет девушки, Гарри. Потому что тебе на всё плевать. — У меня нет девушки, потому что я не идиот, который тратит время на выяснение, какие туфли кому подходят, — я говорю это не думая, по привычке. И только потом понимаю, что прозвучало грубее, чем нужно. Но я не извиняюсь. Мы с Джеммой не извиняемся. Это наше семейное правило: сказал — отвечай. Она замолкает, и это молчание длится дольше, чем обычно. Я чувствую её взгляд на своей спине — внимательный, изучающий. Джемма умеет смотреть так, что кажется, будто она видит тебя насквозь. Это бесит. — Знаешь, — говорит она медленно, и в её голосе появляется что-то новое, что-то, чего я не слышал раньше. — Иногда мне кажется, что ты просто боишься. Я замираю. — Чего? — спрашиваю, и мой голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. — Не знаю. Девушек? Чувств? — она пожимает плечами, и я слышу, как туфли падают на пол. — Ты всегда грубый со всеми, кто пытается подойти близко. Даже с родителями. Особенно с родителями. — Я не грубый с родителями. — Ты грубый со всеми, — она поднимается с кровати, подходит к подоконнику и встаёт напротив меня, прислонившись спиной к стене. Теперь я вижу её лицо: веснушки на переносице, которую она ненавидит, светлые волосы, собранные в небрежный пучок, голубые глаза — точь-в-точь как у отца. Она смотрит на меня без осуждения, просто констатируя факт. — Ты грубый с мамой, хотя она готовит твой чёртов чай с двумя ложками сахара каждый день, даже когда ты не просишь. Ты грубый с папой, хотя он платит за твою школу, в которой ты учишься, потому что тебе там нравится, а не потому, что тебе нужно. Ты грубый со мной, хотя я единственная, кто терпит твой характер. — Ты не терпишь, ты просто принимаешь это как должное. — Это одно и то же. Я молчу. Она права. Я знаю, что она права, но признавать это — всё равно что снять броню, под которой я прятался столько лет. А без брони я — кто? Просто парень, который боится собственных чувств. Который не знает, что делать с тем, что внутри. Который в девятнадцать лет ни разу не держал девушку за руку, потому что считает это пустой тратой времени. Я не говорю ей этого. Никогда не говорил. Она и так слишком много знает. — У тебя есть парень? — спрашиваю я, переводя тему. — При чём тут... — Есть? Она закатывает глаза. — Это не считается. Я спрашиваю про тебя. — А я спрашиваю про тебя. Если у тебя есть парень, я должен его проверить. — О боже, Гарри, ты не мой папа. — Папа слишком мягкий. Он никого не проверит как надо. Это правда. Отец — хороший человек, добрый, отзывчивый. Он никогда не повышает голос, никогда не наказывает. Он просто смотрит на нас с лёгкой грустью, когда мы делаем что-то не так, и это хуже любого крика. Я ненавижу этот взгляд. Он заставляет меня чувствовать себя маленьким и виноватым. Джемма вздыхает, проводит рукой по волосам, выбивая прядь из пучка. — У меня нет парня, — говорит она тише. — Потому что я пока никого не встретила. Но если встречу, ты будешь с ним вежлив, понял? Я смотрю на неё. Она серьёзна. В её глазах — та самая твёрдость, которая появляется, когда речь заходит о чём-то важном. Я хочу сказать что-то язвительное, но вместо этого выходит: — Я всегда вежлив. Она смеётся. Тем самым смехом, который у неё бывает только дома — не для кого-то, а для себя и для семьи. Звонкий, громкий, чуть-чуть визгливый. Он заполняет комнату, и на мгновение всё становится легче. — Ты? Вежлив? — она вытирает выступившие от смеха слёзы. — Тот самый Гарри Стайлс, который на прошлой неделе сказал мистеру Грейвсу, что его лекции скучнее, чем инструкция к стиральной машине? — Это была правда. — Правда, которая чуть не стоила тебе отчисления. Маме пришлось идти в школу и извиняться перед директором. Ты знаешь, как ей было стыдно? — Мой отец спонсирует половину школы, — напоминаю я. — Меня не отчислят. — Это не повод быть мудаком. — Я не мудак. — Ты иногда бываешь мудаком, Гарри. И это нормально, если ты это признаёшь. Но ты не признаёшь. Она смотрит на меня с вызовом, и я чувствую, как внутри закипает раздражение. Не на неё — на себя. Потому что она снова права. — Ладно, — она отталкивается от стены, подбирает туфли. — Завтра банкет. Мама сказала, что мы оба должны быть. Не позорь меня. — Я всегда тебя позорю. Это моя братская обязанность. — Идиот, — бросает она через плечо и выходит, оставив дверь приоткрытой, как всегда. Я остаюсь один. В комнате темнеет, и я не включаю свет. Мне нравится темнота — она прячет то, что не хочется показывать. За окном уже совсем стемнело, только уличный фонарь отбрасывает жёлтоватый свет на половину комнаты, выхватывая из темноты край кровати, угол шкафа, мои руки, сцепленные на колене. Я смотрю на кружку с остывшим чаем. На донышке осталось немного, и я допиваю — горький, холодный, неприятный. Но выливать жалко. Мама заваривала. Мысли возвращаются к тому, что сказала Джемма. О страхе. О том, что я грубый со всеми, кто пытается подойти близко. Может, она и права. Может, я действительно боюсь. Не девушек — нет, с ними я справляюсь легко. Улыбка, пара комплиментов, и любая готова сделать что угодно. Я знаю это, потому что проверял сотни раз. Эмбер, которая приносила мне конспекты, потому что я сказал, что у неё красивые глаза. Ханна, которая делилась сигаретами, потому что я улыбнулся и сказал, что её духи сводят меня с ума. Это игра. Механизм, который я выучил наизусть. Я знаю, что сказать, как улыбнуться, как посмотреть, чтобы получить то, что мне нужно. Я делаю это легко, почти не задумываясь, и каждый раз, когда это срабатывает, я чувствую не радость, а пустоту. Потому что за этой игрой ничего нет. Никогда ничего не было. Ни разу я не подошёл к девушке не ради выгоды. Ни разу я не захотел просто поговорить, просто быть рядом, просто держать за руку. И дело не в том, что я не мог — дело в том, что я не хотел. Или боялся хотеть. Я до сих пор не знаю. Я встаю с подоконника, чувствуя, как затекли ноги. Подхожу к комоду, открываю верхний ящик. Под стопкой футболок лежит пачка сигарет — «Marlboro Red», которые я начал курить в шестнадцать, потому что все курили. Сейчас я курю редко — только когда становится совсем невмоготу. Когда мысли давят так сильно, что кажется, голова сейчас лопнет. Достаю одну, кручу в пальцах. Белая бумага, жёлтый фильтр. Запах табака, смешанный с запахом дерева из ящика. Я подношу сигарету к носу, вдыхаю, потом кладу обратно. Не хочется. Вместо этого я подхожу к зеркалу в полный рост, которое висит на двери шкафа. Включаю настольную лампу — тусклый свет падает на лицо, высвечивая тени под глазами. Я плохо сплю последние ночи. Бессонница приходит каждый август, без причины, просто так. Лежу, смотрю в потолок, считаю трещины. Их три, и они складываются в букву «Y», если смотреть под определённым углом. В зеркале на меня смотрит парень с кудрявыми волосами, которые я сегодня не укладывал, и они торчат в разные стороны. В глазах — тоска, которую я ни за что не признаю. Я поднимаю руку, провожу по щеке, чувствуя под пальцами лёгкую щетину. Надо побриться перед завтрашним банкетом. Я смотрю на себя и думаю: кто ты, Гарри Стайлс? Парень, который живёт в большом доме, носит кожаные куртки и рваные джинсы, говорит грубости и улыбается с ямочками, от которых тают девичьи сердца. Парень, у которого есть всё — деньги, связи, будущее. Парень, который никогда никого не любил. Или может быть, просто не встретил ту, ради которой стоит стать дураком. Я усмехаюсь своим мыслям, качаю головой. Сентиментальность. Вот чего мне не хватало. — Идиот, — говорю я своему отражению. И впервые задумываюсь о том, что, возможно, это не ругательство, а диагноз. Завтра банкет. Завтра я надену свою лучшую рубашку, улыбнусь нужным людям, скажу нужные слова. Завтра всё будет как обычно. Но где-то глубоко внутри, там, куда я не пускаю даже себя, шевелится что-то. Предчувствие. Или надежда. Я гашу лампу и ложусь в кровать, глядя в темноту. За окном шумят деревья. Где-то вдалеке всё ещё лает собака. Я закрываю глаза и думаю о том, что завтра ничего не изменится. Я ошибаюсь. Но об этом я узнаю только потом.