BOY IN LUV

«Самые опасные вещи случаются, когда ты никого не ждёшь. И вдруг кто-то появляется. И ты ещё не знаешь, что этот кто-то перевернёт всё, что ты думал о себе.»

_______________

Я просыпаюсь от того, что солнечный свет пробивается сквозь шторы и падает прямо на лицо. Щиплет глаза, заставляет зажмуриться ещё сильнее. Я переворачиваюсь на спину, замираю на секунду, потом натягиваю одеяло на голову, чтобы спрятаться от этого наглого августовского солнца. Но оно всё равно пробивается сквозь ткань — тёплое, жёлтое, настойчивое. Я чувствую его даже с закрытыми глазами. В дверь стучат. Один раз, коротко, вежливо. Мамин стук. Она всегда стучит именно так — будто извиняется за то, что беспокоит. — Гарри, вставай. Банкет в шесть, но нужно подготовиться. Я издаю какой-то звук. Кажется, это было «угу». Или «ммм». Мама, должно быть, понимает это как «хорошо», потому что я слышу, как её шаги удаляются по коридору — лёгкие, быстрые, она всегда куда-то спешит. Я лежу в кровати, глядя в потолок сквозь полуприкрытые веки. Мысли ворочаются медленно, как перегретый двигатель. Вставать не хочется. Вообще ничего не хочется. Такое утро бывает раз в несколько недель — когда мир кажется серым даже сквозь солнечный свет, когда тело тяжёлое, будто кто-то налил в кости свинец, а мысли вязкие, как патока. Я знаю, что это пройдёт. К обеду, может быть, к вечеру. Но сейчас мне хочется просто лежать и ни о чём не думать. Но я думаю. Против воли. Думаю о том, что сегодня будет этот чёртов банкет. О том, что нужно будет улыбаться, пожимать руки, говорить что-то о погоде и бизнесе. О том, что отец будет смотреть на меня с надеждой, которую я никогда не смогу оправдать. О том, что мама попросит «быть хорошим мальчиком», а я, как обычно, скажу что-нибудь не то. Я вздыхаю, переворачиваюсь на бок, смотрю на часы на тумбочке. Одиннадцать. Я проспал почти до полудня. Джемма, наверное, уже съела все тосты. Или нет — она ждёт, когда я спущусь, чтобы устроить сцену. Она любит сцены. Я заставляю себя сесть. Голова немного кружится — то ли от того, что я резко встал, то ли от того, что спал слишком долго. Ноги касаются прохладного пола, и это помогает прийти в себя. Я смотрю на свои ступни, на вену, которая проступает на левой ноге, и почему-то думаю о том, что нужно купить новые носки. В этих уже дырка на пятке. Душ я принимаю долго. Пускаю воду горячее, чем обычно, чтобы пар заполнил всю ванную, чтобы можно было спрятаться в этом белом облаке, ни о чём не думать, просто стоять под струями и чувствовать, как тепло разливается по телу. Запах мятного геля для душа смешивается с запахом влажной кафельной плитки. Я тру кожу мочалкой, будто пытаюсь смыть с себя утреннюю тяжесть. Потом бреюсь. Стою перед зеркалом, на котором осела испарина, смотрю на своё отражение сквозь запотевшую поверхность. Черты лица расплываются, и это даже хорошо — не нужно смотреть себе в глаза. Я провожу лезвием по щеке, по подбородку, по шее. Движения отточенные, привычные. Раз, два, три. Споласкиваю бритву, стряхиваю пену. Геля для волос сегодня много. Я наношу его на влажные волосы, зачёсываю назад, потом позволяю нескольким прядям упасть на лоб. Смотрю на себя в чистое зеркало. Вроде нормально. Кудри, которые уже не короткие, но ещё не длинные, послушно ложатся туда, куда я их кладу. Выхожу из ванной, заворачиваясь в полотенце, и открываю шкаф. Чёрные джинсы — старые, разношенные, с дыркой на колене, которую мама каждый раз обещает зашить, но я не даю. Серая футболка, мягкая, почти бархатистая на ощупь, которую я купил в прошлом году в каком-то секонд-хенде, потому что она сидит идеально. Я смотрю на себя в зеркало в полный рост, висящее на двери шкафа. Парень в чёрном и сером, с мокрыми волосами, с цепочкой на шее, которую я не снимаю даже в душе. Кольца на пальцах — два серебряных, одно с черепом, другое простое. Я кручу их на пальце, проверяя, как они сидят. Всё на месте. Когда я спускаюсь вниз, Джемма уже сидит за кухонным столом. Она уплетает тосты с арахисовой пастой, и кусочек этой пасты прилип к уголку её губ. На ней старые джинсы и свитер на два размера больше — она говорит, что это «оверсайз», я говорю, что это «чужой». Мы не сходимся во мнениях. Мама стоит у плиты и помешивает что-то в кастрюле. Пахнет корицей и яблоками — значит, она готовит свой знаменитый пирог. — О, восстание из мёртвых, — говорит Джемма, даже не поднимая головы. Она мажет очередной тост, и арахисовая паста растекается по хлебу густым слоем. — Заткнись, — отвечаю я без злобы. Это наш ритуал. Она говорит что-то язвительное, я отвечаю грубостью, и все счастливы. Ну или не совсем. — Язык! — мама оборачивается, но в её голосе нет строгости. Она смотрит на меня, и я вижу, как её взгляд пробегает по моему лицу, по волосам, по футболке. Она всегда так смотрит — будто проверяет, всё ли в порядке. — Гарри, будь добр, следи за речью. Особенно сегодня. — Да, мэм, — говорю я и тянусь к чайнику. Чайник стоит на плите, горячий, с паром, вырывающимся из носика. Я наливаю кипяток в кружку — ту самую, с трещиной на ручке, которая досталась мне от дедушки. Бросаю пакетик «Ахмада» — чёрный, крепкий. Жду ровно три минуты, вынимаю, добавляю молоко. Две ложки сахара. Размешиваю, слушая, как ложечка звенит о фарфор. С чашкой в руках сажусь напротив Джеммы. Она пододвигает тарелку с тостами ближе к себе. — Свои бери. — Не хочу, — я делаю глоток чая. Горячо, обжигает язык. Но это приятно. — Тогда не смотри, — она откусывает кусок. Я смотрю на это и чувствую, что не могу удержаться. — Я смотрю на твои прыщи. Их трудно не заметить. — У меня нет прыщей! — она инстинктивно подносит руку ко лбу, и в этот момент я понимаю, что она попалась. — Есть один. На лбу. Прямо между бровей, — говорю я с самым серьёзным лицом. Она шарит пальцами по лбу, ищет, не находит, потом смотрит на меня и видит, как я едва сдерживаю улыбку. — Дебил, — она бросает в меня салфеткой, и та, лёгкая, как пух, падает на пол, не долетев. — Дети, прекратите, — говорит мама, но я слышу в её голосе улыбку. Она помешивает пирог, и коричный запах становится сильнее. — Гарри, отец тоже просил тебя быть сегодня вечером. — Я всегда бываю, когда нужно, — пожимаю плечами. — Ты всегда делаешь вид, что бываешь, а потом исчезаешь в самый ответственный момент, — она поворачивается ко мне, вытирает руки о передник. — Как в прошлый раз, когда приезжали инвесторы из Японии. Ты полчаса поговорил с ними о суши, а потом ушёл играть в приставку. — Я узнал всё, что нужно. Они любят суши. И «Формулу-1». Этого достаточно для бизнеса. — Гарри. — Что? Она смотрит на меня тем взглядом, который я знаю с детства. Не строгим, не злым. Грустным. Она никогда не давит, никогда не кричит. Она просто смотрит, и от этого взгляда хочется стать лучше. Но я не умею. — Сегодня важный вечер, — говорит она мягко. — К нам приходит новая коллега отца. Эшли Пизер. Дизайнер из Америки. Очень талантливая женщина, её пригласили возглавить новый отдел. И её дети будут там. — Дети? — переспрашиваю я, хотя мне, честно говоря, всё равно. — Сын и дочь, — кивает мама. — Сын, кажется, твоего возраста. Или чуть младше. Будут учиться в вашей школе с этого года. — Ещё один богатенький мальчик, который будет думать, что мир вертится вокруг него, — бормочу я. — Ты говоришь о себе? — Джемма смотрит на меня с невинным видом, и я понимаю, что она ждёт реакции. — Я сказал, заткнись, — говорю я, но без огня. — Гарри! — мама повышает голос ровно настолько, чтобы я понял: это не шутка. — Сегодня ты будешь вежливым. Ты будешь улыбаться. Ты будешь общаться с гостями. Ты понял меня? — Да, мэм, — говорю я, и даже сам слышу, как фальшиво это звучит. _____ Банкет проходит в главном офисе «StylesStyle» — здании в центре, которое отец купил несколько лет назад и полностью перестроил. Стекло, бетон, дорогой минимализм. Архитектор, которого нанял отец, сделал всё, чтобы здание выглядело как произведение искусства: плавные линии, огромные окна, внутри — белый мрамор и хромированные детали. Всё блестит, всё новое, всё пахнет свежей краской и деньгами. Я ненавижу это место. Слишком чисто. Слишком правильно. Слишком много людей, которые улыбаются, потому что так надо, а не потому, что им весело. Они собираются группками, обмениваются рукопожатиями, дежурными фразами. Я вижу это из окна, куда отошёл сразу, как только мы вошли. В руке у меня бокал с чем-то безалкогольным. Я не пью на таких мероприятиях — если только рядом нет Луи. Он умеет делать так, что даже вода с лимоном кажется весёлой. Но Луи ещё не приехал, так что я стою у окна, прислонившись плечом к стеклу, и наблюдаю. В зале человек пятьдесят. Мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях. Я знаю большинство из них — партнёры отца, инвесторы, старые друзья семьи. Они смотрят на меня, когда я прохожу мимо, и у всех одно и то же выражение: «А, сын Стайлса. Какой красивый мальчик. И что из него вырастет?» Я научился читать эти взгляды в двенадцать лет, когда впервые пришёл на такой вечер. Я делаю глоток из бокала. Вода с лимоном. Кислая, холодная. Я чувствую, как лимонная кислота щиплет язык, и это отвлекает. — Ты выглядишь так, будто собрался кого-то убить. Луи появляется рядом бесшумно, как всегда. Кожаная куртка, волосы торчат в разные стороны, глаза хитрые и живые, с той искоркой, которая появляется, когда он задумал какую-то шалость. Он суёт руки в карманы и встаёт рядом, тоже прислоняясь к стеклу. — Я собрался убить себя от скуки, — отвечаю я, и это почти правда. — О, тогда давай я первый. У меня есть права первородства. — Ты младше меня на три месяца. — Но гораздо умнее, — он улыбается, и я вижу, как в уголках его глаз собираются морщинки. Он улыбается так часто, что эти морщинки уже почти постоянные. — И гораздо наглее, — добавляю я. — Это тоже. Он берёт у меня бокал, делает глоток, и его лицо мгновенно искажается. — Ты пьёшь воду с лимоном на банкете у своего отца? Позор семьи. Позор всего рода Стайлсов. — Я не хочу быть пьяным в окружении этих людей, — киваю в сторону зала. — Разумно, — он возвращает бокал. — Я слышал, сегодня будет какая-то американская семья. Мать — новый дизайнер. Дочь, говорят, красивая. Майли зовут. — Откуда ты знаешь? — я не жду ответа, но Луи всегда есть что сказать. — Моя мама работает в HR. Она видела фотографии при приёме на работу, — он понижает голос до заговорщического шёпота. — Служебная информация. Высокого уровня секретности. — И что, твоя мама теперь сливает тебе информацию о новых сотрудниках? — Только о красивых девушках, — он разводит руками. — Это её гражданский долг. — Тебя только это и волнует, — качаю я головой. — А что ещё должно волновать парня в моём возрасте? — он смотрит на меня с притворным недоумением. — Деньги? У меня их и так достаточно благодаря твоему отцу. Слава? Пожалуйста. Учёба? Не смеши меня. Остаётся только одно. — Идиот, — говорю я. — Тоже мне, новость. Мы стоим у окна, наблюдая за залом, и я чувствую, что скука немного отступает. Луи всегда так действует — он как ветер, который разгоняет тучи. Даже если эти тучи у меня в голове. — Смотри, — он толкает меня локтем в бок. — Вон они. Я перевожу взгляд на вход. Женщина в чёрном костюме. Высокая, стройная, с идеальной осанкой. Она входит в зал так, будто он принадлежит ей, и при этом ни капли высокомерия — просто уверенность человека, который знает себе цену. Эшли Пизер. О ней мне трещали родные. Чёрные волосы убраны в пучок, лицо без яркого макияжа, только подведены глаза и накрашены губы. Она улыбается моему отцу, который идёт ей навстречу, и в этой улыбке нет той дежурной вежливости, которую я вижу у всех вокруг. Рядом с ней идёт парень. Чуть ниже меня, тёмные волосы, мягкие черты лица. Он улыбается, и его улыбка кажется... правильной. Не той, которую надевают для фото, а настоящей. Он оглядывает зал с любопытством, но без той жадности, с которой богатые дети обычно рассматривают чужие дома. — Это сын, — комментирует Луи. — Лиам. Тоже будет в нашей школе. — А где дочь? — Не торопись. И тут я замечаю её. Она идёт чуть позади, отстав на полшага. Как будто не хочет быть в центре внимания. Тёмные волнистые волосы, убранные в низкий хвост, но несколько прядей выбились и обрамляют лицо. На ней пиджак бордового цвета и такая же короткая юбка. Туфли на каблуках, из-за которых она кажется выше, чем есть на самом деле. Она держится прямо, но я вижу, как она сжимает сумочку — маленькую, чёрную, с серебряной застёжкой. Это единственное, что выдаёт её волнение. Ну, девушка как девушка. Красивая, да. Длинные ноги, пухлые губы, большие глаза. Я пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну. — Ничего, — говорю я. Луи смотрит на меня с удивлением, даже бровь поднимает. — Ничего? Ты ослеп? — Я просто не ведусь на каждую юбку, как ты, — я делаю глоток воды, чувствуя, как лимонная кислота снова щиплет язык. — Это не «каждая юбка», Гарри. Это... — он замолкает, подбирая слова, потом машет рукой. — Ладно, может, ты и прав. Может, она и ничего. Я не отвечаю. В окне отражается зал, и я вижу, как семья Пизеров движется сквозь толпу. Эшли пожимает руки, улыбается. Лиам держится рядом с ней, уверенно, спокойно. А она, Майли, идёт чуть позади, и её взгляд скользит по залу, по лицам, по люстрам. Она смотрит на всё с таким выражением, будто пытается запомнить каждую деталь. Или будто ищет, куда бы спрятаться. Я отворачиваюсь от окна. Мне нужно в туалет. _____ Офис отца — это лабиринт. Коридоры, переходы, лестницы. Я знаю это здание хуже, чем хотел бы признавать. И сейчас, когда я иду по второму этажу, я понимаю, что свернул не туда. Вместо того чтобы спуститься в холл, я углубился в какую-то часть здания, где никогда не был. Вокруг тихо. Здесь нет музыки, нет голосов. Только мои шаги по ковровой дорожке и далёкий гул кондиционеров. Свет в коридоре приглушённый, жёлтый. Стены серые, без картин, без окон. Я иду по коридору, открываю одну дверь — пустая комната с офисной мебелью, накрытой белыми чехлами. Вторую — туалет, но не тот, что мне нужен. Третью. Я открываю дверь и замираю. Это маленькая гостиная. Диван, кресла, журнальный столик. И на подоконнике, свесив ноги, сидит девушка в бордовом костюме. Она оборачивается на звук, и я вижу её лицо вблизи. Те самые большие глаза, пухлые губы, аккуратный нос. И веснушки — я замечаю их только сейчас. Они рассыпаны по переносице и щекам, едва заметные, золотистые в этом приглушённом свете. — Ой, — говорит она, и в её голосе слышится лёгкий акцент. Американский. Слова чуть растянуты, гласные мягче, чем у нас. — Извините, я, кажется, не туда зашла. — Я тоже, — отвечаю я, всё ещё стоя в дверях. — Я искал туалет. — Он двумя дверями левее, насколько я помню, — она указывает рукой в сторону коридора. — Там табличка. — Спасибо. Я уже собираюсь уйти, но что-то останавливает меня. Не знаю, что. Может, то, как она сидит на подоконнике, не боясь испачкать, судя по всему, дорогой костюм. Может, её взгляд, в котором нет ничего, кроме усталости и лёгкой растерянности. Она выглядит так, будто хочет, чтобы её оставили в покое, но при этом благодарна, что кто-то зашёл. — Я Майли, кстати, — говорит она, и я понимаю, что смотрю на неё слишком долго. — Майли Пейн. Она представляется первой. Это меня немного сбивает. Обычно девушки ждут, когда я представлюсь, а потом говорят своё имя, будто делают мне одолжение. А она говорит просто, без кокетства, без ожидания. — Гарри, — отвечаю я. — Гарри Стайлс. — О, — её брови поднимаются. — Сын хозяина? — Можно и так сказать, — я прислоняюсь плечом к косяку, не решаясь войти. — Твой отец строит это здание? — Перестраивает, — поправляю я. — Оно было старым складом. — Круто, — она снова смотрит в окно. — В Майами таких зданий почти нет. Там всё либо новое, либо совсем старое. Ничего такого... промежуточного. — Ты из Майами? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Луи рассказал. — Да. Мы переехали на прошлой неделе, — она говорит это просто, констатируя факт. Ни жалобы, ни драмы. — Из-за бабушки. Она заболела, и мама решила, что мы должны быть ближе к ней. А тут как раз предложение от вашей компании. — И как тебе Англия? — я сам не знаю, зачем спрашиваю. Мне не интересно. Но слова вылетают сами. — Холодно, — она улыбается, и эта улыбка меняет всё. Веснушки становятся ярче, глаза теплеют, и на секунду я забываю, что хотел уйти. — И дождливо. Я вчера вышла в том, в чём ходила в Майами поздней осенью, и замёрзла до костей. Лиам смеялся надо мной полчаса. — Это ты ещё не видела зиму, — говорю я, и в моём голосе проскальзывает что-то, чего я не планировал. Что-то тёплое. — В Чешире снег выпадает в ноябре и не тает до апреля. — Серьёзно? — она округляет глаза, и это выглядит так искренне, что я невольно улыбаюсь. И чувствую, как на щеках появляются ямочки. — Тогда мне нужно купить нормальную куртку. Лиам говорит, что в моей кожаной я замёрзну насмерть. — Он прав. Она смотрит на меня, и я смотрю на неё. В комнате тихо, только где-то далеко играет музыка из зала. Свет падает на её лицо, и я вижу, как одна прядь волос выбилась из хвоста и лежит на щеке. У меня возникает странное желание убрать её. Я не убираю. — Мне, наверное, пора, — говорит она, спускаясь с подоконника. Юбка задирается намного выше колена, и я отвожу взгляд. — Мама будет искать. — Да, конечно. Она проходит мимо меня к двери, и я чувствую запах. Сладкий, ванильный, с чем-то ещё, что я не могу определить. Какой-то цветок, может быть. Или просто она. — Приятно было познакомиться, Гарри, — она берётся за ручку, оборачивается на секунду. В её глазах я вижу что-то, чего не могу прочитать. — Взаимно, — говорю я. Она уходит. Я остаюсь стоять в дверях, смотрю на пустой подоконник, на следы от её туфель на ковре. В комнате всё ещё пахнет ванилью. Я качаю головой. Ничего особенного. Просто разговор. Девушка как девушка. Почему же тогда я всё ещё стою здесь? Я закрываю дверь и иду в туалет. На этот раз нахожу его с третьей попытки. Стою перед зеркалом, смотрю на своё отражение. Кудри упали на лоб, я поправляю их. На щеках всё ещё видны ямочки — я забыл перестать улыбаться. — Идиот, — говорю я себе. Но это звучит не так, как обычно.