BOY IN LUV

«Ревность — это чувство, которое не спрашивает разрешения. Оно приходит, когда ты меньше всего готов, и остаётся, чтобы напомнить: ты не так силён, как думал.»

_______________

Ноябрь пришёл неожиданно. Как будто кто-то щёлкнул пальцами, и осень кончилась. Листья с деревьев облетели за одну ночь — я помню, потому что в среду они ещё были, жёлтые и красные, устилающие тротуары хрустящим ковром, а в четверг утром я вышел из дома и увидел голые ветки, тянущиеся к серому небу, как чьи-то скрюченные пальцы. Стало холодно. Не по-ноябрьски, а по-настоящему, с тем холодом, который пробирается под куртку, под свитер, под кожу. Я начал носить шарф — чёрный, вязаный, который связала мама три года назад и который я до этого стеснялся надевать. Теперь мне было плевать. Лишь бы не мёрзнуть. Школа превратилась в место, где я проводил слишком много времени. Утром — темно, вечером — темно, и единственный свет, который я видел за окнами класса, был свет уличных фонарей, жёлтый и тоскливый. В этой серости, в этой тоске, в этом бесконечном ноябре, который тянулся, как жвачка, случилось то, чего я боялся. Луи пригласил Майли на свидание. Я узнал об этом не от него. _____ Это была пятница. Последний урок закончился, и я собирал вещи в рюкзак, когда в класс залетел Найл. Он был возбуждённым — глаза горят, волосы торчат, улыбка до ушей. С гитарой за спиной, с рюкзаком в руке, с красными щеками от мороза. — Гарри! Ты слышал новость? — он подскочил к моей парте, чуть не сбив стул. — Какую? — я застегнул молнию на рюкзаке, даже не поднимая головы. — Луи пригласил Майли в кино! — Найл говорил так громко, что на нас обернулись. — На завтра. Она согласилась! Я сам слышал, как он ей говорил в столовой. Она сначала сомневалась, а потом сказала «да». У меня внутри что-то оборвалось. Я не знаю, как это описать. Как будто в груди натянулась струна, и кто-то резко дёрнул за неё. Не порвал, нет — просто дёрнул, так сильно, что стало больно дышать. — Круто, — сказал я, поднимая рюкзак на плечо. — Ему повезло. — Ты чего? — Найл нахмурился. — Ты выглядишь... не знаю. Бледным. — Я всегда бледный. Это у меня от природы. — Нет, ты какой-то... — он не закончил, потому что в класс вошёл Луи. Луи улыбался. Улыбался той своей улыбкой — широкой, уверенной, с лёгким вызовом в глазах. Он хлопнул меня по плечу, и я почувствовал, как его ладонь тяжело легла на моё плечо. — Ты слышал? — спросил он, и в его голосе было столько счастья, что мне захотелось ударить его. — Слышал, — я отступил на шаг, освобождаясь от его руки. — Поздравляю. — Спасибо, — он не заметил моего тона. Или сделал вид, что не заметил. — Она классная, Гарри. Правда. Я чувствую, что с ней может получиться что-то серьёзное. — У тебя всегда со всеми «что-то серьёзное» — до следующей пятницы, — я сказал это грубее, чем хотел. Луи замолчал. Посмотрел на меня внимательно, прищурившись. Найл, чувствуя напряжение, сделал шаг назад и начал рассматривать стенд с объявлениями, делая вид, что ему очень интересно. — Что с тобой? — спросил Луи тихо. — Ничего. Я просто устал. Идём, — я направился к выходу. Луи догнал меня в коридоре. Мы шли молча, и это молчание было тяжёлым, как свинцовое одеяло. Я слышал его шаги — уверенные, ритмичные — и свои — быстрые, нервные. Наши ботинки стучали по кафельному полу, и этот стук отдавался в висках. У выхода из школы он остановил меня, взяв за локоть. — Гарри, — сказал он, и в его голосе не было обычной весёлости. — Если тебе что-то не нравится, скажи. — Всё нормально. — Ты врёшь. — Я не вру, — я выдернул локоть. — Иди веселись. А мне пора. Я вышел на улицу, не оглядываясь. Холодный воздух ударил в лицо, и я вдохнул его полной грудью, пытаясь успокоиться. Но внутри всё горело. Тёмное, горячее, злое. Я не знал, как это называется. Но догадывался. _____ Суббота. Я проснулся в десять утра, хотя обычно в выходные сплю до полудня. Не смог уснуть снова. Лежал, смотрел в потолок, считал трещины. Их всё ещё было три, они всё ещё складывались в букву «Y». Я не стал долго лежать в кровати. Встал, прошёлся по комнате. Потом пошёл завтракать с семьёй и немного провёл с ними время. Уже в комнате на столе лежал учебник по литературе, открытый на середине. Я закрыл его. Открыл снова. Потом взял телефон. Написал Луи: «Где ты?» Ответ пришёл через пять минут: «Еду за Майли.» Я смотрел на экран, на эти слова, и не знал, что чувствовать. Злость? Обиду? Ревность? Всё вместе, перемешанное в какую-то ядовитую смесь. Я бросил телефон на кровать и вышел из комнаты. В гостиной теперь никого не было. Родители, как и сказали, уехали за город, к друзьям, а Джемму отвезли к бабушке. Я тоже должен был поехать к ней на выходные, но отказался, ссылаясь на гору лекций. Дом стоял пустой, тихий, и эта тишина давила на уши. Я подошёл к бару, где отец держал свой виски. Дорогой, шотландский, в красивой бутылке с деревянной пробкой. Я налил в стакан на два пальца, посмотрел на янтарную жидкость. Запах торфа и дыма ударил в нос. Выпил залпом. Обожгло горло, растеклось по пищеводу теплом. Я налил ещё. Выпил снова. Голова слегка закружилась. Я сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и уставился в потолок. В гостиной потолок был другой — белый, гладкий, без трещин. Я смотрел на него, но видел не его. Видел Майли. Её веснушки. Её смех. Её глаза, которые смотрели на Луи. «Почему не на меня?» — подумал я и тут же мысленно дал себе пощёчину. Потому что ты даже не пытался, идиот. Потому что ты стоял в стороне и смотрел, пока он действовал. Потому что ты боишься. Потому что ты никогда не держал девушку за руку. Потому что ты не умеешь. Потому что ты... — Заткнись блять, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо в пустой комнате. В девять вечера пришло сообщение от Луи: «Фильм кончился. Идём гулять.» Я не ответил. В одиннадцать: «Я проводил её домой. Всё было круто. Она офигенная, Гарри. Реально офигенная.» Я сжал телефон так, что побелели костяшки. Экран треснул. Я не спал всю ночь. Сидел на полу в гостиной, смотрел, как за окном гаснут огни, как небо светлеет, как начинается новый день. Иногда вставал, наливал ещё виски, но пил уже не залпом, а маленькими глотками, чувствуя, как алкоголь согревает изнутри, но не согревает главное — ту пустоту, которая образовалась в груди. К утру я понял одну вещь: если я ничего не сделаю, то сойду с ума. _____ Понедельник. Я пришёл в школу с синяками под глазами и треснутым телефоном. Луи заметил это сразу — он всегда замечал такие вещи. — Что случилось? — спросил он, когда мы встретились у входа. — Ничего. Уронил телефон. — А вид у тебя такой, будто ты не спал три дня. — Не твоё дело. Он нахмурился, но не стал допытываться. Вместо этого начал рассказывать о субботе. — Мы сходили на тот новый фильм, с Кристианом Бэйлом, — говорил он, пока мы шли по коридору. — Она сказала, что он ей нравится, но потом уснула на середине. Представляешь? Уснула в кино! — он рассмеялся. — Я её разбудил, она извинялась, было так смешно. Потом мы гуляли по набережной, я купил ей какао, она рассказывала про Майами... Я слушал, и с каждым его словом внутри меня что-то сжималось. Как будто кто-то сжимал мои внутренности в кулаке. Больно. Терпимо. Но очень неприятно. — Луи, — перебил я. — Что? — Мне не интересно. Он замолчал. Мы остановились посреди коридора, и я чувствовал на себе его взгляд — внимательный, изучающий. В его голубых глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Понимание. — Что с тобой? — спросил он тихо. — Ничего. — Гарри. — Я сказал, ничего! — я повысил голос, и несколько человек обернулись. Луи не отступил. Он подошёл ближе, посмотрел мне прямо в глаза. — Это из-за неё, да? — спросил он. — Из-за Майли. Я не ответил. Но молчание было громче любых слов. Он отступил на шаг, провёл рукой по волосам. Выдохнул — долго, шумно. — Чёрт, — сказал он. — Чёрт, Гарри. — Я не знал, — начал я. — Я думал, это просто... Я не понимал, что... — Когда? — перебил он. — Не знаю. Может, с самого начала. Может, на банкете, когда она сидела на подоконнике. Я не знаю, Луи. Я не знаю ничего. Он смотрел на меня, и в его глазах была боль. Не моя — его. Потому что я только что сказал ему, что хочу ту же девушку, что и он. — Ты, блядь, серьёзно? — сказал он. — Ты, который никогда ни на кого не смотрел. Который говорил, что чувства — это слабость. Ты влюбился в ту же девушку, что и я? — Прости, — сказал я. Это было единственное слово, которое я нашёл. — Прости? — он рассмеялся, но в смехе не было радости. — Ты хоть понимаешь, что происходит? Она мне нравится. Я впервые за долгое время... я серьёзно к ней отношусь. — Я тоже. — Ты даже не разговаривал с ней! — он повысил голос, и его голос эхом отразился от стен. — Это не имеет значения. — Имеет! — он шагнул ко мне. — Ты даже не знаешь её. Ты влюбился в картинку. В то, что увидел. — А ты? — я шагнул навстречу. — Ты знаешь её? Два месяца общения, одно свидание — и ты готов называть это серьёзными чувствами? — Я хотя бы попытался! — Я тоже попытаюсь. Тишина. Мы стояли друг напротив друга, два друга, которые никогда не ссорились по-настоящему. За десять лет знакомства у нас были разногласия, были споры, но никогда — вот такого. Когда между нами встаёт что-то, что может разрушить всё. — Ты что, собрался бороться за неё? — спросил Луи. — А ты? — Я уже борюсь. — Тогда пусть победит сильнейший. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом покачал головой. — Ты идиот, Гарри. — Знаю. — Ты вообще не умеешь с девушками. Ты даже за руку никого не держал. — Научусь. — А если она выберет меня? Я почувствовал, как внутри всё оборвалось. Но я не отступил. Не мог. — Тогда я приму это, — сказал я. — Но я не сдамся, не попробовав. Луи усмехнулся. Криво, без обычной весёлости. Но в его глазах появилось что-то тёплое, несмотря на злость. — Ты идиот, — повторил он. — Но, чёрт возьми, я тебя уважаю за это. Он развернулся и пошёл в сторону класса. Я остался стоять в коридоре, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мы не пожали друг другу руки. Не обнялись. Но между нами было что-то, чего не было раньше. Соперничество. И уважение. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Потом достал телефон, посмотрел на своё отражение в разбитом экране. — Идиот, — сказал я себе. Но в этом слове теперь был не только стыд. Была ещё и надежда. _____ Вечером я сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел на сад. Ноябрьская темнота съела очертания деревьев, и только луна, холодная и далёкая, освещала мокрую траву. Я думал о том, что сказал Луи. «Ты влюбился в картинку». Может, он прав. Может, я действительно не знаю её. Не знаю, чего она боится, что любит, о чём мечтает. Я знаю только то, что она сидела на подоконнике в бордовом костюме. Что она смеётся низким, хриплым смехом, который я узнаю из любой точки школы. Но разве этого мало? Разве этого не достаточно, чтобы понять: она другая. Не такая, как все. Не такая, как те, кто улыбается мне в ответ на мою улыбку, но ничего не чувствует. Она чувствует. Я вижу это по тому, как она смотрит на мир — настороженно, внимательно, будто ждёт, что мир сделает ей больно. Я хочу быть тем, кто не сделает. Я хочу быть тем, кто докажет, что мир может быть другим. Я хочу быть тем, ради кого она перестанет ждать подвоха. Я хочу.