BOY IN LUV

«Иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять: ты уже не тот, кем был раньше. И вернуться назад не получится.»

_______________

Ноябрь подходил к концу, и с каждым днём становилось всё холоднее. По утрам трава во дворе хрустела под ногами — иней, белый и колючий. Я дышал паром, засовывал руки глубже в карманы и думал о том, что зима в этом году будет долгой. В школе всё шло своим чередом. Уроки, перемены, домашние задания, которые я делал спустя рукава. Луи по-прежнему держался на расстоянии, но мы уже могли сидеть за одним столом в столовой, не чувствуя, что между нами пропасть. Это было похоже на перемирие — хрупкое, ненадёжное, но лучше, чем открытая война. Майли... Майли стала частью моих дней. Я не искал её специально — ну, почти не искал. Но каждый раз, когда я выходил из класса, я бросал взгляд в сторону лестницы, ведущей на этаж одиннадцатых классов. Каждый раз, когда я заходил в столовую, я сканировал зал в поисках тёмных волос и тёмной одежды. Каждый раз, когда я слышал смех — низкий, чуть хриплый — я поворачивал голову, чтобы убедиться, что это она. Я привык к этому. Как привыкают к утреннему чаю или к звонку будильника. Это стало частью моего распорядка. Частью меня. Джемма иногда подкалывала меня. — Ты опять на неё смотришь, — говорила она, когда мы сидели на лестнице во дворе. Я делал вид, что смотрю на облака. — Я смотрю на небо. — Небо у тебя за спиной. А ты смотришь в сторону столовой. Я не отвечал. Джемма вздыхала, качала головой, но в её взгляде была не насмешка, а что-то вроде одобрения. — Ты хоть раз с ней поговорил нормально? — спросила она однажды. — Пару раз. — Пару раз — это не нормально. Ты должен узнать её. Понять, что она за человек. А не просто смотреть, как она пишет в своём блокноте. — Ты заметила блокнот? — Все заметили блокнот, Гарри. Она везде его таскает. Я задумался. Джемма была права. Я знал о Майли только то, что видел. А видел я немногое: её привычки, её улыбку, её веснушки. Но я не знал, чего она боится. Что её злит. Что делает её счастливой. Я хотел узнать. Но не знал, как спросить. _____ В последнюю неделю ноября случилось то, что я не планировал. В пятницу после уроков я задержался в школе — нужно было сдать зачёт по истории, который я провалил в первый раз. Мистер Тёрнер, старый пердун с вечно недовольным лицом, заставил меня переписывать всё заново, сидеть в пустом классе и корпеть над вопросами, пока за окном темнело. Я закончил в шестом часу. Вышел из класса, потёр шею — затекла от долгого сидения. Коридоры были пустыми, только эхо моих шагов разносилось под высокими потолками. Лампы горели через одну, создавая странную, почти мистическую атмосферу. Я уже собирался спуститься к выходу, когда услышал звуки. Музыка. Тихая, доносившаяся откуда-то снизу. Я пошёл на звук. Спустился на первый этаж, прошёл мимо столовой, мимо актового зала. Музыка становилась громче — фортепиано, что-то медленное и грустное. Я заглянул в музыкальный класс. Она сидела за пианино. Майли. В школьной форме, с распущенными волосами, которые падали на лицо, закрывая половину щеки. Она играла — неумело, но старательно. Пальцы находили клавиши, иногда ошибались, она останавливалась, начинала заново. Губы чуть шевелились — она что-то напевала, но слов было не разобрать. Я стоял в дверях и смотрел. Смотрел на её спину, на то, как она покачивается в такт музыке, как иногда заправляет волосы за ухо, чтобы они не мешали. Она не знала, что я здесь. Я мог бы уйти. Это было бы правильно. Но я не ушёл. Я прислонился к косяку, сложил руки на груди и слушал. Она играла долго. Минут десять, наверное. Или больше. Я потерял счёт времени. Я просто смотрел и слушал, и в какой-то момент забыл, что я — это я. Был только звук фортепиано и она. Потом музыка стихла. Майли откинулась на стуле, потянулась, повернула голову — и увидела меня. Она вздрогнула. — Гарри! — она прижала руку к груди. — Ты меня напугал. — Извини, — я не двинулся с места. — Я не хотел. — Как долго ты стоишь? — Достаточно. Она покраснела. Тот самый румянец — на щеках, на шее, даже на ушах. — Я не очень хорошо играю, — сказала она, закрывая крышку пианино. — Только учусь. — Звучало красиво. Она подняла на меня глаза. В них было удивление — искреннее, детское. — Правда? — Правда, — я сделал шаг в класс. — Что это было? — Шопен, — сказала она. — Ноктюрн. Очень простой, для начинающих. — Ты не выглядишь как начинающая. — Это потому что я играла одну и ту же вещь два месяца, — она улыбнулась, и в её улыбке появилось что-то новое. Гордость? Или просто радость от того, что её похвалили. — Мама заставила меня учиться, когда мне было десять. Я ненавидела пианино. Но теперь... теперь оно помогает. — Помогает с чем? Она задумалась. Постучала пальцами по крышке — тихо, почти беззвучно. — С мыслями, — сказала она. — Когда я играю, я не думаю о плохом. Только о музыке. Я кивнул. Понимал ли я? Не совсем. Но я понимал, что значит искать убежище. Для меня это были сигареты на балконе и ночные прогулки под дождём. Для неё — пианино. — Ты часто остаёшься после уроков? — спросил я. — Иногда. Когда никуда не надо. Учитель музыки разрешил мне пользоваться классом, если никого нет. — А Лиам знает? — Лиам думает, что я хожу на дополнительные по математике, — она усмехнулась. — Не говори ему. — Не скажу. Мы смотрели друг на друга. В классе было темно, только уличный фонарь освещал половину комнаты. Пылинки танцевали в луче света. Я чувствовал запах старого дерева, мела и её духов — сладких, ванильных. — Тебе пора? — спросила она. — Не особенно, — я пожал плечами. — А тебе? — Тоже нет. Я сел на стул рядом с пианино. Не спросив разрешения. Она не возражала. — Сыграй ещё что-нибудь, — попросил я. — Я знаю только этот ноктюрн. — Сыграй его снова. Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, потом повернулась к пианино, положила руки на клавиши. И заиграла. Снова. Ту же мелодию. Но теперь — увереннее. Пальцы двигались быстрее, почти без ошибок. Музыка заполняла комнату, и я закрыл глаза, слушая. Когда она закончила, я открыл глаза. Она смотрела на меня. — Спасибо, — сказал я. — За что? — За то, что сыграла. Она улыбнулась — не той осторожной улыбкой, а настоящей, открытой. Веснушки стали ярче, глаза — теплее. — Ты странный, Гарри, — сказала она. — Знаю. — Обычные парни не сидят в музыкальном классе и не слушают Шопена. — Я не обычный парень. — Это точно. Мы встали почти одновременно. Она собрала рюкзак, надела куртку — ту самую, кожаную, которую Лиам считал слишком тонкой для английской поздней осени. — Проводишь меня до выхода? — спросила она. — Конечно. Мы шли по пустому коридору. Наши шаги звучали в унисон — её каблучки, мои ботинки. Я смотрел на её профиль, освещённый тусклыми лампами, и думал о том, как сильно хочу взять её за руку. Я не взял. У выхода она остановилась, повернулась ко мне. — Знаешь, — сказала она, — ты не такой, как я думала. — А какой ты думала? — Грубым. Высокомерным. Таким, который смотрит на всех сверху вниз. — А теперь? — Теперь я думаю, что ты просто... не умеешь показывать, что чувствуешь. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она видела меня. Не маску, не броню — меня. Того, кого я прятал ото всех. — Может быть, — сказал я. — Может быть, я учусь. Она улыбнулась, открыла дверь. Холодный воздух ворвался в коридор, принося запах свежести и ночи. — До понедельника, Гарри, — сказала она. — До понедельника. Она ушла. Я остался стоять в дверях, глядя, как её фигура удаляется по дорожке, как её дыхание превращается в облачка пара. Я закрыл дверь и пошёл к выходу с другой стороны. В груди было тепло. Не от куртки, не от бега — от чего-то другого. От того, что я впервые за долгое время почувствовал себя... живым. _____ В субботу я не мог найти себе места. Всё утро я ходил по дому, заглядывал в холодильник, закрывал его, открывал снова. Джемма спросила, не заболел ли я. Я сказал, что нормально. Она не поверила. Днём я сел за стол, попытался сделать домашку. Не пошло. Цифры сливались, буквы прыгали. Я закрыл учебник и уставился в окно. За окном шёл снег. Первый снег в этом году — крупные хлопья, медленно падающие с серого неба. Они ложились на ветки деревьев, на крыши машин, на дорожки, которые мама посыпала солью, чтобы никто не поскользнулся. Я смотрел на снег и думал о ней. О том, как она сидела за пианино. Как её пальцы касались клавиш. Как она улыбнулась, когда я сказал, что она играет красиво. Я взял телефон. Написал: «Привет. Это Гарри.» Стёр. «Как прошла суббота?» Стёр. «Я хочу тебя увидеть.» Стёр. Положил телефон на стол, встал, прошёлся по комнате. Взял сигареты, вышел на балкон. Снег падал на лицо, таял на щеках. Я закурил, выпустил дым в морозный воздух. Он смешался со снежинками и исчез. Я смотрел на белый сад и думал о том, что влюблён. Да. Я наконец признал это. Не перед ней, не перед друзьями — перед собой. Я влюблён в девушку, с которой почти не разговаривал. В девушку, которая носит тёмное, пишет в блокноте и играет Шопена в пустом классе. В девушку с веснушками и хриплым смехом. Я влюблён. И это было одновременно самое страшное и самое прекрасное чувство в моей жизни. _____ В воскресенье вечером я набрался смелости и отправил сообщение. Не длинное. Не красивое. Просто: «Ты завтра будешь в школе?» Ответ пришёл через минуту: «Да. А что?» «Ничего. Просто хотел узнать.» Пауза. Я смотрел на экран, боясь дышать. «Ты странный, Гарри.» «Ты уже говорила.» «Но это ничего. Я тоже странная.» Я улыбнулся. Ямочки на щеках — я чувствовал их. «Спокойной ночи, Майли.» «Спокойной ночи.» Я положил телефон на тумбочку, лёг на спину, уставился в потолок. — Спокойной ночи, — сказал я в пустоту. И закрыл глаза.