Катализатор

Сентябрь 1958. Валдай

Письмо от Берии пришло в июле. Сталин прочитал его тогда же, отложил и больше не возвращался. Не потому, что забыл — он ничего не забывал. Ждал. Смотрел, как Рокоссовский работает над мемуарами, как ходит по берегу озера, как молчит, когда в разговоре случайно всплывает имя бывшего наркома. Ждал, когда можно будет заговорить об этом без боли. В сентябре, после дождливой ночи, когда озеро затянуло туманом и даже сосны казались призраками, Иосиф достал письмо из ящика стола и положил перед Константином. — Прочитай. Костя взял листы, пробежал глазами. Читал он быстро — военная привычка, выхватывать главное, не тратить время на воду. По лицу его пробежала тень. — И что? — спросил он, возвращая письмо. — Думаю, что он прав, — сказал Иосиф. — Хрущёв разваливает атом. Курчатов бьётся, а денег нет. Ракеты, космос — это хорошо, но без атома страна через десять лет будет сидеть без света. Константин подошёл к окну, заложил руки за спину. Посмотрел на озеро, на туман, который медленно тянулся к берегу. — Ты хочешь что-то сделать? — спросил он наконец. — Хочу, — сказал Иосиф. — Во-первых, поговорю с Лаврентием лично. Во-вторых, позвоню Хрущёву. Напомню, кто что создавал и кто за что отвечает. Константин повернулся к нему. Взгляд его был тяжёлым, и Иосиф знал, что сейчас последует. — Из-за него? — спросил Костя, кивнув на письмо. — Из-за Берии? — Не из-за него, — ответил Иосиф. — Из-за дела. Из-за страны. Из-за того, что мы сообща столько лет строили. Костя отвернулся, глядя на серую воду, на мокрые сосны, и замолчал. Иосиф ждал. — Я помню, — сказал наконец Константин, не оборачиваясь, — как он Юлю доставал. Как Аде угрожал. Как письма подделывал. Как пытался меня с тобой рассорить. Я помню всё. — Я знаю, — тихо сказал Иосиф. — И ты хочешь, чтобы я… что? Пожалел его? Простил? — Я хочу, чтобы ты понял, — Иосиф подошёл, встал рядом. — Он сидит. И будет сидеть. Но дело его — атом, ракеты, учёные — это наше. Общее. И если Хрущёв его развалит, мы все будем виноваты. И ты, и я, и те, кто будет после нас. Сейчас письмо Берии — это не плач сидельца, который просится на волю. Об этом он как раз не сказал ни слова. Это голос гражданина Советского Союза, который видит непорядок. Константин молчал, не поворачиваясь к нему и даже не шевелясь. Его спина — жесткая, прямая как штык, — говорила за него, напоминая Иосифу, как он относится к Берии. — Есть ещё кое-что, — задумчиво сказал Иосиф, возвращаясь к столу и доставая другие документы. — Любопытное. Я сначала не видел, потому что не знал, куда смотреть. Обратил внимание после письма Лаврентия. Подойди, это интересно… Константин вздохнул, нехотя отрываясь от созерцания озера. Что могло быть интересного в том, что касалось Берии, он не представлял, но просьбу Иосифа выполнил. Он сел рядом, на подлокотник его кресла и посмотрел в бумаги. Среди них были не только письма и сводки, но и старые отчёты Абакумова — те, что Иосиф скрупулёзно копил годами. Иосиф открыл папку, где лежали сведения о посещениях заключённого Берии. — Смотри. Маленков — пять раз за пять лет. Как правило, всегда в июне. И не просто в июне, а двадцать шестого, когда я вынес ему приговор. И перед каждым свиданием — спад, после — подъём. После Георгий работал лучше, меньше пропускал хрущёвских идей, больше сосредотачивался на бюджете, на кадрах, на том, что действительно было важно. А потом, к весне, всё шло на убыль — до следующего июня. Иосиф посмотрел на Костю, лицо у которого выражало некую растерянность, усмехнулся. — Пять лет. Пять лет этот трусоватый, мягкотелый Маленков ездил в тюрьму к человеку, которого вероломно предал, и возвращался — другим. И так каждый раз. Константин продолжал молчать, уже руками, а не глазами перебирая отчеты Абакумова и сводки из Политбюро. — Это… — сказал он наконец в замешательстве. — Это… уже не работа. Но что? — Я не знаю, — признался Иосиф. — Я вообще не понимаю, что может связывать этих двоих. Никогда не понимал. Они совершенно разные. Они как… небо и земля, извини за сравнение. Этот, — палец Иосифа ткнул в фамилию Маленкова на одном из отчётов, — дворянский отпрыск. Воспитанный тихоня. Замкнутый в себе интеллигент. Если бы у него был выбор, общаться с людьми или перебирать бумажки, он бы, уверен, выбрал второе. А Берия, — Иосиф развел руками. — Из самых низов. Выбрался из нищеты только своим умом и невероятной приспособляемостью к любым условиям. — Иосиф помолчал. — Их дружба — это нонсенс. Но я раньше не вникал особо в этот парадокс. И в дружбу их, честно говоря, не верил. Скорее, это был взаимовыгодный союз двух сильных мира сего. Когда я назначал Маленкова главным, я не понимал, что механизм уже дал сбой. — Что ты имеешь в виду? — Маленков без Берии, это как каша без масла. Он без него не может нормально работать. Все его провалы последних лет, — Иосиф указал на документы, где всё было отражено, — когда Хрущёв выбивал у него бюджет, когда лишние перестановки в партаппарате совершал — всё это приходилось на зиму-весну, когда они не виделись уже несколько месяцев. Когда у Маленкова буквально не было моральных сил работать дальше без его… поддержки? Они переглянулись. — Я все эти пять лет считал, что ошибся в Маленкове, — признался Сталин. — Что он на самом деле тряпка, а не толковый управленец. А оказывается, я просто убрал из его окружения ключевого человека. — Ты же понимаешь, как это звучит? — недоверчиво уточнил Костя. — Это уже не просто дружба… Это… — Как у нас? — усмехнулся Иосиф. Костю передëрнуло. — Не хотелось бы об этом думать. — Как бы там ни было, — рассудил Иосиф, откидываясь в кресле и складывая руки на животе, — нельзя игнорировать, что Берия прав как минимум насчет нерационального применения атома. Во-вторых, что мы, теперь имея полную картину происходяшего, можем повлиять на ситуацию. — Прошу, скажи, что ты не собираешься выпускать его, — с тревогой в голосе сказал Костя. — Нет, конечно. Пусть сидит, страдает, пишет мне письма — меня такой расклад полностью устраивает, — Иосиф взял его руку, поднес к губам, поцеловал. — Просто напомню им, что я ещё не экспонат для музея — или мавзолея. Взбодрю немного. Чтобы не скучали. Константин фыркнул, покачал головой, но возражать не стал. Тогда Иосиф потянулся к телефону, снял трубку. — Соедините с Абакумовым.

Октябрь, 1958. Лефортово

Он вернулся через сорок минут. Костя ждал у машины, опершись на капот. — Ну что? — спросил он, открывая дверцу. Сталин сел на заднее сиденье, откинулся на спинку. Костя устроился рядом, жестом приказал водителю трогать. — Жив, — сказал Сталин. — Здоров. Книги читает. Мемуары пишет. Иосиф помолчал, глядя в окно на мелькающие улицы Москвы. Впомнил, как Берия шагнул к двери, выглянул в коридор. Как в его глазах мелькнула досада, когда он не увидел того, кого ожидал увидеть. «Он искал Костю, — подумал Иосиф тогда. — Он знает. Догадался.» Разумеется, говорить об этом Косте он не собирался — равно как и передавать «привет» от Лаврентия. — Он мало изменился. Похудел, поседел. Но взгляд тот же. И руки — твёрдые, спокойные. Либо редкие визиты Маленкова на него хорошо влияют, либо он просто крепкий орешек. Я думаю — и то, и другое. — Ты сказал ему что-то важное, — не спрашивая, утверждая, сказал Костя. — Я вижу. — Сказал, — кивнул Сталин. — Что советами его воспользуюсь. Что позвоню Хрущёву. Но главное, если у Берии и были подлые помыслы, когда он писал это письмо, теперь они сведены на нет. — Почему ты так уверен? — Потому что я втянул в это его сына. — Сталин посмотрел на Костю долгим, спокойным взглядом. — Берия любит сына. Это я знаю точно. И проекты свои — тоже. Теперь он из кожи вон вылезет, чтобы его идеи не пропали втуне. Чтобы Серго стал ими руководить. Личная заинтересованность — лучший двигатель, чем любые политические интриги. Костя молчал. Потом покачал головой. — Ты всегда умел найти нужную ниточку. — Это не ниточка, — сказал Иосиф. — Это рычаг. Берия будет работать на нас, даже не выходя из камеры. А нам нужны его идеи. Стране нужны.

Тот же день. Валдай

Они вернулись глубокой ночью. В доме было темно, только луна светила в окна, серебря половицы, лестницу, двери. Костя помог ему раздеться, усадил в кресло у камина, который Власик заботливо растопил перед их приездом. — Чай? — спросил Костя. — Потом, — Иосиф махнул рукой. — Пойду, расстелю тогда, — Костя поцеловал его в висок, прошёл в спальню. Пока он принимал душ, Иосиф сидел перед камином, задумчиво глядя на огонь. Когда шум воды стих и послышались Костины шаги по паркету вокруг кровати — две половицы привычно поскрипывали, — Иосиф поднялся и двинулся в их комнату. Костя стоял спиной к двери, одетый в полотенце на бëдрах, и разбирал постель. Лунный свет, падающий из окна, выхватил его фигуру — широкие плечи, покатую спину, стройные ноги. Капли воды ещё блестели на коже, стекали по позвоночнику, терялись в полотенце. Иосиф замер на пороге. Он смотрел, как Костя расправляет простыни, как его руки — сильные, уверенные — движутся привычно, почти механически. Как напрягаются мышцы на спине, когда он наклоняется. Как седина на висках серебрится в лунном свете, делая его моложе, чем он есть. Как капли воды на плечах мерцают, превращаясь в маленькие луны. Он хотел его. Сейчас, сразу, с той же жадной, нетерпеливой силой, что тринадцать лет назад, когда они впервые оказались в одной постели. Возраст не имел значения. Усталость не имела значения. Всё, что имело значение, стояло перед ним в лунном свете, разбирая их постель. Костя почувствовал его взгляд. Обернулся. В глазах его мелькнуло удивление, потом — понимание. Потом — то самое, что Иосиф знал и любил больше всего на свете. — Иосиф, — сказал он, и в этом имени было всё. Сталин шагнул к нему. Неспешно, как когда-то входил в кабинет, где решались судьбы, но сейчас он входил в свою жизнь. Костя не двинулся с места, только смотрел, как он подходит, как останавливается в шаге, как поднимает руку и проводит пальцами по его плечу, собирая капли воды. — Ты холодный, — сказал Иосиф. Костя промолчал. Вместо ответа по его коже пробежали мурашки. Иосиф притянул его к себе. Кожа была влажной, прохладной, пахла свежестью и мылом, и чем-то особенным, валдайским, тем, что было только здесь, только у них. Костя обнял его, прижал к себе, и Иосиф почувствовал, как его тепло передаётся ему, как дрожь, пробежавшая по телу Кости, становится его дрожью. — Я хочу тебя, — сказал Иосиф. Просто, без игры, без кокетства. — Я знаю, — ответил Костя. — Я тоже. Они целовались долго, стоя посреди спальни, освещённые луной. Иосиф чувствовал, как руки Кости скользят по его спине, бокам, притягивая ближе, как его пальцы путаются в пуговицах, как он нетерпелив, как хочет. Сам он не торопился — гладил его плечи, грудь, живот, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как Костя вздрагивает от каждого прикосновения. — Ложись, — прошептал Иосиф ему в губы. Костя отошёл к кровати, лёг на бок, спиной к нему, подставившись под его руки. Иосиф лёг сзади, прижался всем телом, чувствуя тепло Кости, его дыхание, его руки, которые он нашёл и переплёл со своими. Он поцеловал его в шею, в плечо, в лопатку, спускаясь ниже, к позвоночнику, который прощупывался под кожей. Костя выдохнул, расслабляясь, откинул голову назад, подставляясь под его губы. Иосиф усмехнулся. Он отстранился, избавляясь от одежды, взял с тумбочки мазь. Снова пристроился сзади и, целуя его в шею, скользнул пальцами в ложбинку между ягодиц. Костя тихо зашипел — на контрасте с горячей кожей мазь показалась холодной, — и нетерпеливо подался бедрами назад, навстречу пальцам. От одного предвкушения, что сейчас он почувствует его в себе, возбуждение стало острым и болезненным. Рука Кости скользнула за бедро и вниз, нащупала его, сжала, и Иосиф застонал — глухо, сдавленно, чувствуя, как по телу разливается горячая, тягучая волна. — Сейчас, — прошептал он, убирая пальцы и приставляя себя. Костя кивнул, прикусил губу. Иосиф вошёл в него одним долгим, непрерывным движением, чувствуя, как Костя выгибается, как его дыхание перехватывает, как он принимает его в себя — целиком, без остатка. — Хорошо? — спросил Иосиф, замирая. — Хорошо, — выдохнул Костя. — Двигайся. Иосиф начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как Костя подаётся навстречу, как его рука накрывает его руку, как их пальцы переплетаются. Ритм был неспешным, тягучим, как смола на соснах, которые росли за окном. Костя дышал часто, прерывисто, его стоны становились громче, когда Иосиф находил нужный угол, нужную глубину. — Вот так, — прошептал Иосиф ему в затылок. — Вот так, Костя. Он замедлял движение, когда чувствовал, что Костя слишком близко. Отступал, почти выходил, снова входил, заставляя ждать, терпеть снова. Костя сжимал его руку, тяжело дышал, кусал губу, чтобы не стонать слишком громко. — Иосиф, — выдохнул он. — Иосиф, я долго не выдержу. — А ты держись, — прошептал Иосиф, целуя его в плечо. — Чем дольше ты держишься, тем дольше мы можем продолжать. Костя застонал — глухо, сдавленно, вцепившись в его руку. Иосиф чувствовал, как он напряжён, как его тело дрожит от напряжения, как он изо всех сил сдерживается, чтобы не кончить слишком рано. Это было мучительно и сладко одновременно. Иосиф замедлял движение, когда чувствовал, что Костя на грани, и ускорял, когда тот начинал расслабляться, играя с ним, растягивая удовольствие. — Ты сводишь меня с ума, — прохрипел Костя. — Я знаю, — ответил Иосиф. — Ты меня тоже. Он чувствовал, как его собственное напряжение нарастает, как тело наливается тяжестью, как мир сужается до этой постели, до этого человека, до его дыхания, его стонов, его рук. Но он не торопился. Он хотел, чтобы это длилось вечно. — Иосиф, — выдохнул Костя. — Иосиф, я больше не могу. — Тогда давай, — прошептал Иосиф, ускоряясь. — Давай, Костя. Костя отпустил его руку. Его собственная рука скользнула вниз, сжала себя, и Иосиф почувствовал, как он напрягся, как его дыхание перехватило, как он начал двигаться в такт его толчкам. — Сейчас, — выдохнул Костя. — Я сейчас… Волна накрыла его — судорога прошла по телу, выгибая спину дугой, вырывая из груди долгий, сдавленный стон. Иосиф чувствовал, как Костя сжимается вокруг него, как пульсирует, как его собственное тело отвечает на эту пульсацию, как напряжение достигает предела. Он кончил следом — не взрывом, а медленным, тягучим спазмом, который прошёл по телу, оставляя после себя покой. Он прижимался к Косте, чувствуя, как тот дрожит в его руках, как постепенно уходит напряжение, как дыхание выравнивается, как сердце перестаёт выпрыгивать из груди. Несколько секунд они лежали, тяжело дыша, сплетённые, мокрые. Иосиф не отпускал его, прижимал к себе, целовал в шею, в плечо, в затылок. Костя перевернулся к нему лицом, уткнулся лбом в его плечо. — Устал? — спросил он. — Устал, — признался Иосиф. — Но это хорошая усталость. — Спи, — Костя поцеловал его в шею, в ключицу, в губы. Они лежали в темноте, слушая, как потрескивают дрова в камине, как ветер шумит за окном, как дышит ночь. Иосиф чувствовал тепло Кости, его ровное дыхание, его руку, которая лежала у него на груди, и думал о том, что всё правильно. Всё так, как должно быть. — Костя, — сказал он, уже засыпая. — М-м-м? — Спасибо, что съездил со мной в Лефортово. Костя поцеловал его в плечо. — Какие благодарности? Не за что. Спокойной ночи. — Спокойной.

На следующее утро. Валдай.

Сталин проснулся, когда солнце уже стояло высоко. Кости рядом не было — только смятая подушка хранила тепло его тела. Иосиф прислушался: из кухни доносился негромкий звон посуды и голос Кости, который о чём-то говорил с Власиком. Он встал, умылся, прошёл в кабинет. Набрал номер. — Товарищ Абакумов? Доброе утро. Голос его был спокойным, ровным — таким, каким он говорил всегда, когда отдавал распоряжения, не терпящие возражений. — По Берии. Камеру сменить. В которой он сидит — три метра, это не камера, это чулан. Найди ему что-нибудь попросторнее. Книги пусть будут любые, какие захочет. Газеты. Прогулки — ежедневно, не меньше получаса. И свидания с семьёй — раз в три месяца, а с женой по желанию. Понял? Абакумов на том конце провода что-то уточнил, но Сталин уже положил трубку. Костя вошёл в кабинет с кружкой чая, поставил на тумбочку. — Кому звонил? — Абакумову. Распорядился насчёт Берии. — Насчёт чего? — Пять лет в погребе три на три метра достаточная плата за свой поступок. Велел перевести в нормальную камеру и дать больше свободы. Мне Лаврентий нужен живым, он всё ещё полезен… Иосиф умолк, когда заметил лицо Кости — неозвученный протест, выраженный в сведеных к переносице бровях, в глубокой складке между ними. — Ты не согласен с послаблениями, — сказал он спустя паузу. — Считаешь, нужно сгнобить его в тюрьме? — Нет, — коротко ответил Константин, не глядя на него. — Всё ещё жалеешь людей, даже таких, — заключил Иосиф. — Но что-то внутри противится — это же Берия. Я понимаю. И я могу объяснить. Когда я зашел к нему, у меня случилось дежавю. Я вспомнил свою собственную отсидку. Константин поднял голову. Не часто Иосифа тянуло вспоминать прошлое, а если и случалось, то обычно что-то нейтральное, вроде жаркого лета в Гори, наполненного запахом абрикосов и прохладой горных ручьёв. — Сидел я много, — пожал плечами Сталин, — но всегда это были ссылки с проживанием на отшибе какого-нибудь села, где за мной и моими товарищами присматривали местные власти. Однако каждую ссылку предваряла камера в следственном изоляторе. И эти места я ненавидел, боялся их всей душой. Я никогда не сидел в них подолгу, тем более в одиночных — в обстановке разгорающегося огня революции это была непозволительная роскошь: мест на всех таких буйных, как я, попросту не хватало; но каждый раз, оказываясь в каменном колодце с мизерным окном, а порой и без оного, начинал медленно сходить с ума. Это очень тяжело. Если честно, — Иосиф взглянул на Костю, — я не представляю, как Берия не сошёл с ума за пять лет в одиночке… И прежде, чем Константин успел подумать об этом, прежде, чем вернулся памятью на двадцать лет назад, Сталин сказал: — И я не представляю, как не сошёл с ума ты. Костя глубоко вздохнул, ощущая неприятный, но уже не болезненный укол в груди. Старая рана ещё могла причинить дискомфорт, но теперь без значимого ущерба. — Я верил, что нужен своей стране, а значит, обязательно выйду. — Ты был нужен не только стране, но ещё и мне, — Иосиф подошёл к нему, взял за руку, поцеловал длинные изящные пальцы. — Прости, что так поздно признал это. — Простил, — отозвался Костя, привлекая в объятия. — Чего теперь прошлое ворошить. Они замерли так на минуту, после чего Константин признал: — Возможно, ты прав. Если он не просто сидит и думает о содеянном, а пытается продолжать полезную деятельность, то, наверное, условия и правда можно смягчить. И если он там спасается от сумасшествия книгами и свиданиями с Маленковым — и от этого даже есть польза, — то… не знаю, пусть всего этого будет больше? Единственное, — Костя отстранился, посмотрел на Иосифа, — не слишком ли это странно: глава государства ходит в камеру к тому, кто планировал переворот? — Это странно, — согласился Иосиф. — Даже они это понимают, я думаю. Поэтому и видятся раз в год. — Может, пусть раз в полгода?.. Только не говори им, что это я предложил. Иосиф рассмеялся. — Не скажу.

Три недели спустя. Валдай.

Когда все последние «сводки» из Политбюро по атомному вопросу были изучены с красным карандашом в руках, Сталин снова снял трубку телефона. — Соедините с Хрущёвым. Никита Сергеевич ответил не сразу, только после третьего гудка. — Здравствуйте, Иосиф Виссарионович, — голос Хрущёва был напряжённым, но он старался говорить бодро. — Не ожидал… — Добрый день, товарищ Хрущёв, — перебил Сталин, не настроенный на пространные разговоры. — Доложите по атому. Хрущёв замялся, начал говорить, что ресурсы ограничены, что ракеты и космос — приоритет, потому что американцы догоняют. Сталин слушал, не перебивая, и только когда Хрущёв иссяк, сказал спокойно: — Товарищ Хрущёв, я понимаю, что вы хотите как лучше. Но атом — это не то, чем можно жертвовать. Вы знаете, сколько Курчатов вложил в это дело? Знаете, сколько людей работают над мирными программами? Через десять лет атомная энергия будет дешевле угля. А мы отстаём от американцев в мирном атоме на пять лет. Вы у них потом хотите одалживать? — Нет, Иосиф Виссарионович, но… — Я не закончил, — с металлической ноткой в голосе сказал Сталин. — Вы — председатель Совета министров. Вы должны советоваться с товарищами, чья работа заключается в помощи вам и в направлении ваших идей в полезное русло. Советоваться с Молотовым, с Маленковым, с теми, кто понимает. Это, во-первых. Он сделал паузу, давая Хрущёву осознать услышанное. — Во-вторых, Маленков — Первый секретарь. Он отвечает за кадры, за бюджет, за порядок. А вы его обходите стороной. Это не рационально. Или вы хотите потом единолично за всё и отвечать?.. — Иосиф Виссарионович, я… — голос Хрущёва был совсем слабым. — И вот ещё что, — снова перебил Сталин и обратил свой взор на записку Берии, переданную Абакумовым. — Я понимаю, что атом для вас — сфера сложная. Ваше образование, насколько я помню, простирается в области народного хозяйства, а не физики… Хрущёв на том конце что-то скомканно проблеял, но Сталин опять не дал ему договорить. — Я ни в коем случае не оскорбляю вас, товарищ Хрущёв. Я лишь хочу напомнить, что у нас есть квалифицированные кадры, на которые не грех положиться в таком сложном вопросе. Вот, Серго Берия, например. Сам Курчатов, слышал, хвалит его. Возьмите на заметку. В трубке воцарилась тишина, перемежаемая лишь треском помех между Валдаем и Москвой. — Алло, товарищ Хрущёв?.. Как слышно? — уточнил Сталин. — Но он же… — сдавленно просипел Хрущёв. — Талантливый учёный? — подсказал Сталин. — Сын Берии, — выдавил Никита Сергеевич. — Не понимаю, как это влияет на его научную работу, товарищ Хрущёв, — нахмурился Сталин. — Вот, мой сын ушёл в спортивный комитет — но это не делает меня хоккеистом. Всего хорошего, товарищ Хрущёв. Надеюсь, мы друг друга поняли. Он положил трубку и посмотрел на Костю, который сидел в кресле у окна, делая вид, что читает книгу. — Слышал? — Слышал, — Костя отложил книгу. — Ты с ним очень вежливо. Ласково даже. — А зачем грубить? — усмехнулся Иосиф. — Он и так всё понял. Сейчас будет месяц в тряпочку помалкивать, а потом начнёт потихоньку возвращаться к своему. Но рельсы я ему положил. Хотя бы на важных участках.

31 декабря 1958. Валдай

К вечеру на даче собрались все. Светлана приехала с детьми, Василий — со всей своей шумной компанией, Ариадна с Костей-младшим. Дом наполнился голосами, смехом, запахами мандаринов и ёлки, которую Паша под чутким руководством Власика нарядил ещё утром. Сталин сидел в кресле у камина, наблюдая, как Костя играет с внуками в шахматы сразу на нескольких досках, как Светлана расставляет тарелки, как Василий помогает накрывать на стол. Всё было хорошо. Почти. Он думал о том, что сегодня, в эту минуту, в камере Лефортово, Берия сидит один. С женой он видится раз в три месяца, сын приезжает редко, друзей нет. Только стены, книги и мемуары, которые он пишет с остервенением, заполняя лист за листом. Иосиф вспомнил отчёты Абакумова. Маленков, который в июне ездил в тюрьму, а потом, до осени, работал как часы — чётко, собранно, не пропуская хрущёвских идей. И спад, который начинался к весне, когда свиданий не было уже много месяцев. Вспомнил «благословение» Кости: «Пусть раз в полгода, только не говори им, что это я.» «Они нужны друг другу, — подумал Иосиф. — Не знаю, что это, но это работает.» Он поднялся, прошёл в кабинет, снял трубку. Дозвонился не сразу — на службе, понятное дело, главы МГБ не обнаружилось. — Абакумов? Слушай. Маленкову разреши свидание. Сегодня. — Но, Иосиф Виссарионович, сегодня же праздник… — Я знаю, — сказал Сталин. — Потому и разрешаю. Он положил трубку и вернулся в гостиную. Костя посмотрел на него вопросительно, подошёл, взял за руку. — Всё в порядке? — Да, — ответил Иосиф. — Просто подумал, что одному в Новый год сидеть — тоска смертная. А у Маленкова, говорят, семья в отъезде. Пусть навестит товарища. Костя усмехнулся, но ничего не сказал. Только сжал его руку. За окном падал снег, в гостиной звенели детские голоса, пахло мандаринами и хвоей. Сталин смотрел на всё это — на Костю, на детей, на внуков — и думал о том, что всё правильно. Что он сделал всё, что мог. А остальное — не его дело. — Пап, иди к столу, — позвала Светлана. — Всё готово. — Иду, — ответил он. И пошёл — к столу, к семье, к тому, что было у него сейчас самым главным. А где-то там, в Лефортово, два бывших друга, два матерых интригана встречали Новый год в тюремной камере, и, кто знает, может быть впервые за долгое время были ближе к счастью, чем когда-либо. И это тоже было правильно.