Самая вкусная инвестиция Панталоне

      Штаб-квартира Фатуи в Снежной всегда жила по своим законам. Для Панталоне этот мир был идеально отлаженной системой. Системой долгов, контрактов, обязательств и безупречных финансовых потоков. Эмоции, прихоти и слабости в этой системе были не более чем досадными погрешностями, которые следовало устранять или, на худой конец, грамотно капитализировать.       Знакомство со Вторым Предвестником поначалу не вызвало у Панталоне ни малейшего интереса, выходящего за рамки служебной необходимости. Иль Дотторе. Ученый. Безумец. Для Панталоне он был всего лишь еще одной переменной в уравнении могущества Фатуи. Переменной опасной, непредсказуемой, но, при должном подходе, исключительно прибыльной. Доктору требовалось финансирование — неограниченное, бездумное, на грани абсурда. Панталоне же требовались результаты и гарантии, что его мора не будет спущена в никуда, не дав взамен рычагов давления на мир.       Их первые встречи проходили в ледяной, стерильной атмосфере переговорных. Панталоне восседал во главе длинного стола, заваленного распечатками и отчетами, его пальцы, украшенные кольцами, неторопливо перебирали стопку бумаг. Дотторе же обычно располагался напротив, откинувшись на спинку стула с видом человека, которого заставили играть по чужим правилам. Он был худой. Тонкий, даже немного болезненный, с острыми скулами. Его глаза всегда были скрыты за маской, но его взгляд всегда чувствовался даже сквозь этот небольшой металлический аксессуар. Его длинные голубые волосы были обычно завязаны в низкий хвост, но несколько более коротких прядей обрамляли лицо, неожиданно мягкими кудряшками.       Рабочие отношения были выверены до мелочей. Панталоне выделял средства. Дотторе предоставлял отчеты, истинная суть которых всегда была надежно спрятана за слоем научной терминологии, недоступной для понимания непосвященных. Регратор это прекрасно понимал и не стремился вникать. Его интересовали цифры. Соотношение затрат и потенциальной выгоды. В этом их взаимном недоверии, замешанном на вынужденном уважении к чужим компетенциям, прошли первые месяцы банкира в организации.       Панталоне привык замечать детали. Эта привычка, выкованная годами торговли и ростовщичества, стала неотъемлемой частью его характера. Он видел то, что упускали другие: дрожь пальцев должника, за секунду до подписания кабального договора, блеск в глазах купца, пытающегося его обмануть, едва заметный износ воротника на мундире, который мог рассказать о финансовых затруднениях владельца больше, чем любой балансовый отчет. Поэтому он не мог не заметить изменений в докторе. Сначала они были настолько незначительными, что казались игрой воображения.       Это началось где-то через полгода их совместной работы. Очередное заседание по бюджету очередного безумного проекта, связанного с изучением остаточного элементального воздействия. Панталоне, как всегда, был безупречен: черная водолазка, украшенная драгоценными камнями, идеально сидящая по фигуре, волосы, аккуратно уложенные в небольшую косу с подкрученными кончиками, он не носил настоящую маску как Дотторе, его лицо само по себе было маской, скрывающей настоящие эмоции, он всегда четко контролировал выражение своего лица, чтобы добиться желаемых результатов во время переговоров и заключения контрактов. Дотторе же, как всегда, явился в своем привычном одеянии — темно-синяя рубашка с воротником-жабо, черная блестящая портупея, плотно стягивающая ремнями его фигуру, лабораторный халат, который он не удосужился снять даже ради деловой встречи, маска, закрывающая половину лица и прячущая глаза. Однако…       Панталоне заметил это, когда Дотторе, вполголоса диктуя что-то своему ассистенту, который прибыл в переговорную вместе с ним, потянулся к стоящему на краю стола подносу с угощениями. Обычно ученый, как и другие Предвестники, игнорировал эти формальности, угощения стояли скорее для красоты, чем для того чтобы их действительно кто то ел. Обычно, во время переговоров или работы, Дотторе выпивал лишь чашку черного кофе, на котором, казалось, и существовал. Но сейчас его рука в темной перчатке уверенно легла на тарелку с жирным сливочным пирожным, посыпанным миндальной стружкой. Доктор откусил половину почти не глядя, продолжая говорить о показателях преломления элементальной энергии, и его кадык мерно двигался, когда Доктор проглатывал сладкую массу.       Панталоне отвел взгляд, мысленно пожав плечами. Сбой режима. Возможно, стресс. Или побочный эффект от одного из бесчисленных экспериментов, которые Доктор ставил на себе с тем же энтузиазмом, что и на других. Панталоне испытал от вида коллеги, поедающего пирожные, интерес, в котором он пока не хотел себе признаваться, но ему определенно хотелось продолжать смотреть на доктора. Отмахнувшись от этой мысли Регратор вернулся к цифрам, но краем глаза, как будто неосознанно, продолжал наблюдать.       Прошло еще две недели. На очередной из встрече, которая на этот раз проходила не в переговорной, а в лаборатории Дотторе (Панталоне счел это дурным тоном, но виду не подал), изменения стали более очевидны. Доктор стоял у стола с чертежами, что-то увлеченно объясняя. Его привычный длинный лабораторный халат, всегда сидевший на нем мешковато, теперь странно натягивался в районе груди и живота. Не сильно, но достаточно, чтобы безупречный глаз банкира уловил разницу. Когда Дотторе повернулся, чтобы указать на что-то за своей спиной, Панталоне заметил, как ткань халата обтянула округлившийся бок, подчеркнув мягкую линию, которой ранее на этом месте не было.       Кроме того, изменился сам ритм движений ученого. Он стал чуть медленнее. Нет, не неповоротливее, но в его угловатой, нервной порывистости появилась какая-то новая, размеренность. Также изменился аромат, преследовавший ученого. Панталоне привык к устойчивому амбре химикатов, металла и старой крови, которое витало за Доктором. Теперь к нему примешивался сладковатый, маслянистый запах свежей выпечки, словно завтрак ученого состоял из целой горы круассанов, а не из привычного стимулятора. Но самым явным свидетельством перемен стало поведение Доктора во время их следующей встречи в кабинете Панталоне. Разговор шел сложный, касающийся перераспределения ресурсов в пользу экспедиции в Ли Юэ. Панталоне, изящно откинувшись в кресле, излагал свои доводы спокойно и аргументированно, наблюдая за собеседником поверх своих очков. Дотторе слушал, нервно постукивая пальцем по подлокотнику. И в процессе этого разговора он… ел.       Сначала это был просто чай. Крепкий, с молоком и тремя кубиками сахара, что Панталоне отметил с каким-то странным интересом. Затем, когда Панталоне начал говорить о процентах отчисления, Дотторе, не отводя взгляда, хоть его глаз и не было видно, взял с подноса, который поставил один из подчиненных Девятого Предвесника, не дожидаясь паузы, тарталетку с копченым лососем и сливочным сыром. Прожевал. Взял вторую. Его тонкие, бледные губы смыкались на нежной начинке, и Панталоне на мгновение задержал на них взгляд, прежде чем продолжить фразу.       – …поэтому я настаиваю на том, что двадцати процентов от первоначальной сметы будет достаточно для подготовительного этапа, – закончил Регратор, наблюдая, как Доктор берет уже третью тарталетку.       – Мм? – Дотторе наконец отвлекся от еды, вытирая уголок губ тыльной стороной ладони. Жест был на удивление небрежным, почти домашним. – Вы не понимаете масштаба, Регратор. Мне нужно больше. Не двадцать, а все пятьдесят. Или я забираю сегментов обратно в лабораторию, и вы сами объясняете Её Величеству, почему исследование затянулось на год.       – Ваши аппетиты растут, Доктор, – произнес Панталоне, и в его голосе, помимо привычной ледяной иронии, вдруг проскользнула какая-то иная интонация. Он и сам не смог бы ее определить. Интерес? Любопытство? Дотторе замер. Его красные глаза под маской сузились.. Он воспринял фразу не буквально, а как выпад в сторону его финансовых запросов.       – Мои аппетиты всегда были значительны, Панталоне. Вы должны были это усвоить еще при нашем первом контракте, – голос Доктора сочился ядом, но он снова потянулся к столу. На этот раз его пальцы сжали большое песочное печенье с шоколадной крошкой, которое он надкусил с почти злобой.       – О, я помню, – Панталоне склонил голову, пряча улыбку за длинной прядью темных волос. Его глаза скользнули по фигуре Доктора, остановившись на том месте, где один из ремней его портупеи перетягивал его шею. Раньше он сидел свободно, почти болтался. Теперь же плотно облегал, и над темной полоской блестящей кожи обозначилась едва заметная, но несомненная складка плоти. – Вы всегда знаете, чего хотите, и берете это, не спрашивая позволения.       Он кивнул на поднос, давая понять, что его слова имеют не только метафорический смысл. Дотторе хмыкнул, этот звук обозначал что-то вроде удивления, смешанного с раздражением. Он явно не привык, чтобы замечали такие детали, и тем более — чтобы их комментировали.       – Ученый мозг потребляет колоссальное количество энергии, – отрезал Доктор, проглатывая последний кусок печенья. – Если вы не в курсе основ биохимии, Панталоне, это не мои проблемы. Вернемся к цифрам.       Он резко выпрямился на стуле, пытаясь вернуть себе прежнюю осанку, но застежка на одном из ремней портупеи на груди заскрипела, натянувшись. Звук был едва слышен, но в тишине кабинета, где даже дыхание подчинялось воле Панталоне, он прозвучал как выстрел. Панталоне опустил взгляд в документы, давая собеседнику возможность сохранить лицо. Но часть его сознания уже не думала о процентах. Его мысли текли в другом, совершенно неожиданном направлении. Он вспоминал, как Дотторе раньше походил на натянутую струну. Теперь же… в этой начинающей появляться полноте, в этой новой, неловкой для самого ученого манере двигаться, в его неуемном, почти постыдном аппетите, который он пытался скрыть за маской высокомерия, было что-то… притягательное, почти возбуждающее. Что-то, в чем Панталоне все еще не был готов признаться хотя бы самому себе, заставляющее Доктора выглядеть более… реальным. Более живым.       Когда Дотторе, так и не добившись желаемых пятидесяти процентов и хлопнув дверью, покинул кабинет, Панталоне еще долго сидел неподвижно. Его тонкие пальцы перебирали гладкую поверхность нефритовой печати, а взгляд был устремлен в пустоту. Он прокручивал в голове детали сегодняшней встречи, как кадры старой пленки: хруст печенья, натянувшаяся ткань на боку, складка плоти над воротником, маслянистый блеск на губах.       Впервые за долгое время Панталоне почувствовал не просто профессиональный интерес к своему коллеге. Это было нечто иное. Что то теплое и тягучее. Отчасти это было любопытство. И оно не имело никакого отношения к финансам. И этот интерес, подобно долгу, имеет свойство накапливать проценты. И расплата по ним будет слаще любой прибыли, какую только мог принести самый удачный контракт.