Самая вкусная инвестиция Панталоне

      Ресторан «Алый закат» располагался в самом сердце столицы, в здании, которое когда-то было дворцом древнего рода, чьи последние представители давно исчезли. Панталоне любил это место за его сдержанную роскошь, приглушенный свет хрустальных бра, отражающийся в полированном дереве панелей, и то особенное, почти интимное чувство изоляции, которое дарили высокие спинки кресел и продуманная до миллиметра расстановка столов. Здесь можно было говорить о чем угодно, не опасаясь лишних ушей, и здесь можно было наблюдать, не будучи замеченным.       Он прибыл ровно в восемь, как и обещал. Хостес, седовласый мужчина с безупречными манерами, встретил его у входа, принимая меховой плащ с почтительным поклоном, который предназначался не столько самому Панталоне, сколько его положению и счетам, которые он регулярно оставлял в этом заведении. Регратор проследовал к своему обычному столу в дальней нише, откуда открывался лучший обзор на зал, и опустился в кресло, принимая карту вин и меню с видом человека, которому некуда спешить.       Доктор заставил себя ждать.       Панталоне успел сделать заказ на аперитив, изучить специальные предложения вечера и мысленно отметить, что в десертном меню, судя по всему, обновили ассортимент, когда тяжелая дверь ресторана распахнулась, впуская холодный воздух и фигуру Второго Предвестника.       Дотторе вошел так, словно шел на казнь. Его плечи были напряжены, а руки сжаты в кулаки. На нем была та же рубашка, что и на заседании. Ремень портупеи, плотно облегавший шею, казалось, душил своего владельца, и Дотторе то и дело дергал его, словно пытался ослабить хватку.       Хостес, ничем не выдав удивления, встретил гостя с тем же безупречным поклоном, но Панталоне успел заметить, как взгляд работника скользнул по фигуре Доктора – от широких плеч к заметно округлившемуся животу, который рубашка уже не скрывала, а лишь подчеркивала, натягиваясь на каждом выступе мягкой плоти. Профессиональность взяла верх, и хостес проводил Предвестника к столу, не проронив ни слова.       – Вы опоздали, – Панталоне поднял голову, приветствуя коллегу легким кивком.       – Я передумал по дороге, – буркнул Дотторе, опускаясь в кресло напротив. Кресло еле слышно скрипнуло, принимая вес, и Доктор на мгновение замер, словно надеясь, что этот звук остался незамеченным. – Три раза. Но потом понял, что, если не приду, вы будете докучать мне своими вопросами целую неделю. Так что считайте, что я здесь из милосердия.       – Ваше милосердие бесценно, – Панталоне улыбнулся. Его прямая спина контрастировала с тем, как Доктор почти утонул в мягкой обивке своего сиденья. – Я уже заказал аперитив. Надеюсь, вы не против кьянти?       – Мне всё равно, – Дотторе положил руки на стол и тут же убрал их, словно не зная, куда деть. Его пальцы нервно забарабанили по столу, затем сжались в замок. – Давайте покончим с этим. Какие вопросы вы хотели обсудить?       Панталоне поднял бровь, но не стал комментировать эту спешку. Он извлек из внутреннего кармана сложенный лист бумаги – на самом деле настоящий документ, с цифрами и пунктами, потому что он всегда готовился к любому разговору с той же тщательностью, с какой готовился к подписанию крупного контракта. Если уж прикрываться деловым разговором, этот разговор должен был выглядеть убедительно.       – Перераспределение средств на второй квартал, – начал он, разворачивая лист на столе. – Ваши сегменты в Сумеру потребовали дополнительного финансирования. Я подготовил три варианта, как это можно компенсировать без ущерба для основного бюджета. Дотторе склонил голову, изучая бумагу, и нахмурился. – Первый вариант абсурден, – сказал Дотторе, ткнув пальцем в строку. – Вы предлагаете сократить закупки реагентов из Ли Юэ на десять процентов. Это поставит под угрозу весь цикл.       – Тогда второй, – Панталоне плавно перевернул страницу. Он говорил довольно долго. Выражение лица, точнее губ, Доктора менялось с раздражения на недоумение и на какую-то еще эмоцию, которую Панталоне не понял как идентифицировать. Продолжив обсуждение Регратор объяснил что не собирается урезать финансирование, по крайней мере в тех моментах которые были наиболее важными для исследований.       Он видел, как Дотторе выдохнул – коротко, облегченно, но тут же спохватился и снова нахмурился, не желая показывать свою уязвимость. Его руки разжались, и он убрал их под стол, словно пряча улики.       – Это… разумно, – признал он неохотно.       В этот момент официант принес аперитив – два бокала терпкого кьянти на тонких ножках, с фруктовой тарелкой в придачу. Панталоне взял свой бокал, сделал маленький глоток, наблюдая, как Дотторе смотрит на виноград, разложенный на тарелке. Его взгляд задержался на крупных темных ягодах дольше, чем того требовали приличия.       – Вы голодны? – спросил Панталоне, хотя ответ был очевиден.       – Я всегда голоден, – буркнул Дотторе, и в этой фразе прозвучало больше правды, чем, вероятно, ему хотелось бы. Он отвел взгляд от фруктов и взял бокал, сделав большой глоток. – Это ничего не значит.       – Конечно, – Панталоне кивнул, пряча улыбку за краем своего бокала. – Давайте продолжим. Третий вариант касается…       Но Дотторе больше не слушал. Вернее, слушал вполуха, кивая в нужных местах, но его взгляд то и дело возвращался к тарелке с фруктами, к проходящим мимо официантам с подносами, к соседнему столу, где пара наслаждалась закусками. Панталоне видел, как Доктор сглатывает, как его пальцы, лежащие на столе, подрагивают, как он судорожно сжимает бокал, делая еще глоток, чтобы занять руки.       Панталоне решил, что достаточно помучил его делами.       – Доктор, – он сложил бумагу и убрал ее во внутренний карман. – Я вижу, вы не в настроении обсуждать цифры. Может быть, сначала сделаем заказ?       Дотторе резко поднял голову, и его губы слегка расслабились, выражая что-то похожее на облегчение.       – Я не… – начал он, но осекся.       – Я настаиваю, – Панталоне подозвал официанта, который тут же материализовался у стола с блокнотом и ручкой. – Что бы вы хотели?       Доктор взял меню – тяжелую кожаную папку, в которой перечислялись блюда, способные удовлетворить самый изысканный вкус. Его пальцы, прежде такие уверенные в лаборатории, теперь неловко перелистывали страницы, и Панталоне заметил, как взгляд Дотторе задерживается на каждом разделе, перескакивая с одного на другое, словно он пытался выбрать всё и сразу.       – Я… – голос Доктора звучал непривычно неуверенно. – Что вы рекомендуете?       Панталоне позволил себе легкую улыбку.       – Для начала – тройной набор закусок. У них здесь отличная устричная тарелка и паштет из гусиной печени. На горячее я бы посоветовал баранью ногу с розмарином – ее готовят шесть часов, мясо буквально тает. Или, если вы предпочитаете рыбу, форель в сливочном соусе с трюфелем. Но, судя по вашим… – он сделал паузу, – предпочтениям в лаборатории, вы скорее склоняетесь к чему-то более основательному.       Дотторе изобразил кривоватую улыбку, в которой смешались подозрение и… смущение? Панталоне не мог точно определить.       – Баранья нога, – сказал Доктор, закрывая меню. – И… тройной набор закусок. И, – он снова открыл меню, пролистывая, – суп из топинамбура. И салат с утиной грудкой.       Официант записывал, не поднимая глаз, а Панталоне наблюдал, как Дотторе продолжает листать, словно не мог остановиться.       – И еще… – Доктор замялся, его палец застыл на странице с десертами. – Потом.       – Потом, – согласился Панталоне, делая знак официанту. – И бутылку бордо. «Шато Марго», если есть.       Когда официант удалился, Дотторе откинулся на спинку кресла, и это движение, которое когда-то было легким, почти воздушным, теперь далось ему с трудом. Кресло снова скрипнуло, и Доктор нахмурился, поправляя полы рубашки, которая слегка задралась, обнажая линию живота.       – Вы не будете есть? – спросил он, заметив, что Панталоне не сделал заказа.       – Я присоединюсь к вам, – уклончиво ответил Регратор. – Возьму что-нибудь легкое.       На самом деле он не был голоден. Или, точнее, его аппетит был направлен на нечто иное, чем еда.       Первые закуски принесли быстро. Тройной набор оказался именно таким, как описывал Панталоне: серебряное блюдо с устрицами, маленькая керамическая плошка с паштетом, подрумяненные тосты, маринованные овощи и еще с десяток изысканных мелочей, которые в «Алом закате» подавали как дополнение к трапезе.       Дотторе смотрел на это изобилие с выражением, которое Панталоне не мог описать иначе, как благоговение.       – Вы будете снимать маску? – мягко спросил Панталоне.       Доктор замер. Его пальцы поднялись к лицу, коснулись края металла, и он бросил быстрый взгляд по сторонам. Зал был полупустым, их ниша скрыта от посторонних глаз тяжелыми портьерами, и официанты появлялись только по зову.       – Это… – начал он, но Панталоне его перебил.       – Здесь никто не смотрит. И я уже видел вас без маски. В лаборатории.       Это была маленькая ложь – в лаборатории маска сползала, но Дотторе всегда успевал ее поправить. Панталоне видел лишь фрагменты: подбородок, уголок рта, край скулы. Но сейчас ему хотелось увидеть всё.       Доктор колебался еще секунду, затем его пальцы нашли застежки, и маска отделилась от лица с тихим щелчком. Он положил ее на край стола и поднял глаза на Панталоне, словно ожидая приговора.       Панталоне смотрел.       Лицо Дотторе изменилось больше, чем он предполагал. Без маски оно казалось… мягче. Острые черты, которые запомнились Регратору по их первым встречам, сгладились, утонули в полноте, придававшей лицу более спокойное выражение. Скулы, раньше выступавшие так резко, что казалось, кожа вот-вот лопнет, теперь были покрыты ровным слоем плоти, превратившим их из углов в плавные, округлые линии. Челюсть стала тяжелее, подбородок округлился. Губы, которые Панталоне помнил тонкими, бледными, почти бескровными, приобрели более насыщенный оттенок.       Но самое сильное впечатление произвели глаза. Без маски, скрывавшей верхнюю часть лица, Доктор смотрел на Панталоне с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем уязвимость.       – Что? – спросил он, и в голосе его прозвучала резкость, призванная скрыть смущение. – Никогда не видели лица человека?       – Видел, – Панталоне откинулся на спинку кресла, позволяя себе расслабиться. – Просто… вы выглядите иначе, чем в моей памяти.       Дотторе буркнул что-то неразборчивое в ответ, отворачиваясь и беря вилку.       Он начал с устриц. Панталоне наблюдал, как пальцы, ставшие заметно пухлее, берут раковину, как Доктор подносит ее к губам, запрокидывает голову и глотает содержимое одним движением. Жест был небрежным, почти грубым – ничего от изысканных манер, которые требовались в таком заведении. Но в этом было что-то привлекательное, своя животная непосредственность, которая завораживала.       – Вкусно? – спросил Панталоне, беря свой бокал.       – Мм, – Дотторе кивнул, уже потянувшись за следующей. Он съел три устрицы подряд, прежде чем переключился на паштет, намазывая его толстым слоем на тост.       – Мы говорили о третьем варианте финансирования, – напомнил Панталоне, делая глоток вина. Он хотел проверить, сможет ли Дотторе сосредоточиться на делах, когда перед ним стоит еда.       – Мм? – Доктор поднял глаза, и в его взгляде на мгновение мелькнула растерянность, прежде чем он вернулся к реальности. – А, да. Третий вариант. Вы предлагали перераспределить средства из резервного фонда. Это… разумно. Если вы согласуете с Пульчинеллой.       Он говорил, но его руки уже тянулись к тарелке с маринованными овощами, и Панталоне видел, как мысли Доктора раздваиваются: одна часть пытается поддерживать деловой разговор, другая – целиком поглощена едой.       – Я согласую, – кивнул Панталоне, отставляя бокал. – Но для этого мне нужно понимать, какие именно исследования требуют столь срочного увеличения бюджета. Вы говорили о расширении проекта в Сумеру. Каковы ожидаемые результаты?       Он задавал вопросы механически, не ожидая глубоких ответов, потому что видел: Доктор уже не здесь. Его внимание целиком принадлежало тарелке, которая пустела с удивительной быстротой. Устрицы исчезли, тосты с паштетом были съедены до последней крошки, маринованные овощи – тоже. Дотторе подчистил остатки соуса кусочком хлеба, и Панталоне заметил, как его пальцы дрожат от нетерпения, когда он ждал следующего блюда.       Суп из топинамбура принесли в широкой фарфоровой тарелке, с каплей тыквенного масла и горстью обжаренных семечек. Дотторе взял ложку, но Панталоне заметил, как он замешкался – ложка казалась слишком неудобной в его руке.       – Вы не любите супы? – спросил Регратор, хотя ответ был очевиден.       – Люблю, – буркнул Доктор, поднося ложку ко рту. – Просто… это долго.       Он отодвинул ложку, поднял тарелку и сделал большой глоток прямо из нее. Кремовый суп оставил след на его нижней губе, и Дотторе слизнул его, не обращая внимания на то, что Панталоне смотрит. В этом жесте было что-то почти вызывающее, демонстративное.       Панталоне откинулся на спинку кресла, понимая, что деловой разговор окончен. По крайней мере, на сегодня.       Дотторе уже нацелился на баранью ногу, которая занимала половину большого блюда. Мясо, тушеное с розмарином и чесноком, исходило паром, и аромат, поднимавшийся над столом, был таким насыщенным, что даже Панталоне, не испытывавший голода, ощутил его притягательность.       Доктор бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. Его вилка уже вонзилась в мясо, отделяя большой кусок, который он тут же отправил в рот. Глаза его закрылись – на секунду, не больше, но Панталоне успел заметить это мгновение чистого удовольствия, когда вкус заполнил всё сознание, вытеснив мысли, тревоги, весь тот хаос, который обычно царил в голове Доктора.       – Хорошо, – выдохнул Дотторе, прожевав. Его голос был низким, почти хриплым. – Это… очень хорошо.       – Я рад, что вам нравится, – Панталоне подался вперед, облокотившись на стол. – Не спешите. У нас вся ночь.       Но Дотторе уже не слушал. Он ел – с той сосредоточенностью, с которой обычно проводил эксперименты, с той страстью, которая раньше была направлена только на науку. Вилка двигалась ритмично, кусок за куском исчезал во рту, и Панталоне видел, как работают челюсти, как двигается кадык, проглатывая, как на губах блестит жир, а щеки, округлившиеся и румяные, подрагивают при каждом жевании.       Мясо таяло, оставляя на тарелке лужицы ароматного сока, и Дотторе макал в них хлеб, не оставляя ни капли. Его движения стали медленнее, но не от насыщения – скорее, от того, что он наконец позволил себе расслабиться, перестал контролировать каждый жест. Рубашка начинала ощущаться слегка некомфортно, и Панталоне видел, как ткань облегает живот, который раньше был плоским, а теперь заметно выпирал.       – Вы не едите, – заметил Дотторе между кусками, поднимая глаза на Панталоне. В его взгляде, помимо сытости, появилось что-то еще – смутное беспокойство, словно он только сейчас осознал, что за ним наблюдают.       – Я предпочитаю смотреть, – Панталоне взял свой бокал, делая маленький глоток. – Это доставляет мне… удовольствие.       Фраза повисла в воздухе, но Дотторе, кажется, не придал ей значения. Или сделал вид, что не придал. Он снова вернулся к еде, и Панталоне продолжил наблюдать.       К тому моменту, когда баранья нога была съедена до кости, а официант унес пустое блюдо, Дотторе выглядел… другим. Его плечи опустились, пальцы, сжимавшие вилку, расслабились, и даже дыхание, прежде поверхностное и частое, стало глубже, ровнее.       – Десерт? – спросил Панталоне, жестом подзывая официанта.       Доктор поднял на него взгляд, и Панталоне увидел, как в его глазах борются два желания: сказать «нет» и сохранить остатки достоинства или сказать «да» и позволить себе последнюю слабость.       – Да, – сказал он, и в этом слове прозвучала капитуляция. – Шоколадный фондан. И… – он запнулся, глядя в меню, которое протянул официант, – тирамису. И чизкейк. И кофе.       – И кофе, – повторил Панталоне официанту.       Когда десерты принесли, Дотторе смотрел на них так, словно перед ним стояли не тарелки с пирожными, а редчайшие артефакты, достойные изучения. Он начал с фондана – горячего шоколадного пирожного с жидкой сердцевиной, которое требовало определенной аккуратности. Но аккуратности в движениях Доктора уже не было. Он разломил пирожное ложкой, и жидкий шоколад потек по тарелке, смешиваясь с шариком ванильного мороженого. Дотторе зачерпнул эту смесь, отправил в рот, и его глаза снова закрылись, а по лицу разлилось выражение почти болезненного удовольствия.       – Боги, – выдохнул он, и голос его звучал приглушенно. – Это…       Он не закончил фразу, потому что ложка уже снова была во рту.       Панталоне смотрел, как работает его челюсть, как шоколад пачкает губы, как Доктор, не стесняясь, облизывает ложку, прежде чем переключиться на тирамису. Мягкая текстура таяла на языке, и Панталоне видел, как двигается кадык, проглатывая, как Дотторе проводит пальцем по тарелке, собирая остатки, и отправляет палец в рот, обсасывая, что вызвало у Панталоне очень теплое, можно сказать горячее, ощущение где-то глубоко внутри.       К этому моменту Панталоне перестал притворяться, что интересуется чем-то, кроме наблюдения. Его бокал стоял нетронутым, пальцы сплелись на столе, и он смотрел – жадно, внимательно, не отрываясь. Он видел, как живот Доктора теперь натягивал ткань рубашки так, что вот-вот грозила лопнуть как минимум одна пуговица на талии. Видел, как Доктор, не замечая этого, продолжает есть, и каждое движение становится тяжелее, медленнее, но не прекращается, словно внутри него включился механизм, который нельзя остановить, пока не будет съедено всё.       Чизкейк ушел последним. Дотторе доел его с той же основательностью, что и предыдущие блюда, но теперь в его движениях появилась заметная неуклюжесть. Ложка дрожала в пальцах, и один раз он уронил ее на тарелку с громким звоном. Он выпрямился, попытался отодвинуться от стола, и Панталоне увидел, как рубашка натянулась на животе, обнажая полоску кожи между пуговицами.       На столе остался кофе, но Дотторе не притронулся к нему. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и Панталоне видел, как тяжело он дышит. Живот, освобожденный от давления стола, теперь выпирал вперед, округлый и плотный, и рубашка, который когда-то был великовата, теперь казалась невероятно тесной. Доктор расстегнул ремни портупеи и отложил кожаный аксессуар на соседнее кресло. Панталоне услышал, как он выдохнул с облегчением, когда ремни наконец перестали его сдавливать.       – Вам плохо? – спросил Панталоне, хотя ответ был очевиден.       – Нет, – Дотторе мотнул головой, но движение вышло резким, и он замер, прижав руку к животу. – Просто… много.       Он не смотрел на Панталоне. Его взгляд был устремлен в сторону, и в его позе читалось напряжение – не физическое, а то, которое возникает, когда понимаешь, что перешел какую-то невидимую черту. Стыд? Смущение? Панталоне не мог точно определить, но это было там, в том, как Доктор сидел, стараясь не двигаться, как его пальцы нервно теребили край рубашки, пытаясь прикрыть то, что прикрыть уже не удавалось.       – Вы много съели, – констатировал Панталоне, и в его голосе не было осуждения. Только констатация, поданная с той мягкостью, которую он редко позволял себе в деловых разговорах.       – Я… – Дотторе запнулся, и его лицо, прежде бледное, теперь покрылось легким румянцем, который Панталоне заметил даже при приглушенном свете. – Я не планировал.       – Я знаю, – Панталоне теперь мог видеть, как вздымается грудь Доктора, как его дыхание стало поверхностным, словно каждый вдох требовал усилия. – Вам трудно дышать?       Доктор кивнул, не глядя на него. Его рука все еще лежала на животе, и Панталоне видел, как ткань рубашки натягивается при каждом вдохе, как пальцы Доктора вдавливаются в мягкую плоть, словно он пытается унять боль, которая, вероятно, уже начиналась.       – Расстегните рубашку, – сказал Панталоне, и его голос прозвучал тверже, чем он хотел. Дотторе поднял на него взгляд, и в этом взгляде смешались удивление и… Панталоне готов был поклясться, что увидел там облегчение.       – Здесь? – спросил Доктор, оглядываясь.       – Здесь никого нет, – Панталоне жестом указал на портьеры, скрывающие их нишу. – И никто не войдет без приглашения.       Доктор колебался секунду, затем его пальцы нашли оставшиеся пуговицы. Они расстегивались с трудом – пальцы дрожали, пуговицы упирались в натянутую ткань, и Панталоне видел, как с каждой пуговицей освобождается все больше мягкой бледной плоти. Когда последняя пуговица поддалась, Дотторе выдохнул с облегчением, и его плечи опустились, а голова откинулась на спинку кресла.       Рубашка распахнулась, и Панталоне наконец увидел то, что так долго было скрыто под тканью. Живот, больше не стесненный тканевой тюрьмой, был не просто полным – он был тугим, налитым, и Панталоне видел, как он вздымается при каждом затрудненном вдохе. Регратор испытывал смешанные чувства от этого вида. С одной стороны он понимал что Доктору больно, и это подсознательно вызывало дискомфорт, но как же возбуждающе было видеть этот мягкий, набитый до отказа живот, который совсем недавно был плоским и практически впалым.       – Вам нужно отдохнуть, – сказал Панталоне, и в его голосе прозвучала забота – настоящая или притворная, он и сам не знал. – Я закажу экипаж.       – Нет, – Дотторе покачал головой, и жест этот вышел вялым. – Я… посижу. Минуту.       Он сидел, закрыв глаза, и Панталоне смотрел на него – на распахнутую рубашку, на округлый живот, вздымающийся с каждым вдохом, более не стесненный плотной ткань, на лицо, лишенное маски, раскрасневшееся, с припухшими губами, на которых еще блестел шоколад. В этом человеке, который когда-то казался бесплотным, почти нереальным, сейчас было столько плоти, столько веса, столько осязаемой материальности, что у Панталоне перехватывало дыхание.       Он протянул руку и взял со стола салфетку. Дотторе открыл глаза, когда Панталоне приблизился, и Регратор увидел в его взгляде настороженность, которая, впрочем, быстро сменилась удивлением, когда Панталоне протянул салфетку к его лицу.       – У вас шоколад, – пояснил он, и его пальцы коснулись уголка губ Доктора, стирая сладкий след.       Прикосновение длилось не больше секунды, но Панталоне почувствовал, как дрогнули губы Дотторе под салфеткой, как его дыхание сбилось. Он убрал руку и откинулся обратно в кресло, позволяя себе улыбнуться – той улыбкой, которую обычно приберегал для самых выгодных сделок.       – Вы выглядите… удовлетворенным, – сказал он.       Дотторе смотрел на него, и в его глазах, помимо сытости и усталости, появилось что-то новое. Что-то, что Панталоне не мог сразу определить, но что заставило его сердце биться быстрее.       – Я… – Доктор запнулся, провел языком по губам, собирая остатки шоколада. – Да. Пожалуй.       Он попытался выпрямиться, и его лицо исказилось гримасой – живот, переполненный, давил на диафрагму, и любое движение отзывалось тупой тяжестью. Он замер, прижимая руку к боку, и Панталоне видел, как под его пальцами колышется мягкая плоть.       – Я закажу экипаж, – сказал Панталоне, поднимаясь.       – Нет, – Дотторе снова покачал головой, но на этот раз его голос звучал слабее. – Я… дойду.       – Не в таком состоянии, – Панталоне обошел стол и оказался рядом с креслом Доктора. – Позвольте мне.       Он протянул руку, и Дотторе, поколебавшись, взял ее. Пальцы ученого были горячими, влажными, и Панталоне почувствовал, как они сжимают его руку с неожиданной силой, когда Доктор поднимается. Подъем дался ему с трудом – он оперся на спинку кресла, на руку Панталоне, и на секунду замер, прижимая свободную ладонь к животу, переводя дыхание.       – Идемте, – сказал Панталоне, поддерживая его под локоть. – Медленно.       Они двинулись к выходу, и Панталоне чувствовал вес Доктора, привалившегося к его плечу. Вес, которого раньше не было. Плотный, теплый, осязаемый вес человека, который позволил себе слишком много и теперь расплачивался за это каждым шагом, каждым затрудненным вдохом.       У выхода Панталоне помог ему надеть плащ. Когда они вышли на улицу, холодный воздух ударил в лицо, и Доктор вздрогнул, инстинктивно прижимая руки к груди. Панталоне подозвал экипаж, и они сели внутрь, где было темно и тепло.       – Вы хотите, чтобы я отвез вас в лабораторию? – спросил он.       Дотторе покачал головой, не открывая глаз.       – Не хочу в лабораторию, – сказал он, и голос его был глухим, усталым. – Там… неудобно. И холодно.       – Тогда домой? – Панталоне не знал, есть ли у Доктора дом в привычном смысле этого слова. Он всегда думал, что тот живет в лаборатории, спит на кушетке между экспериментами.       – Домой, – повторил Дотторе, и в этом слове было что-то, что заставило Панталоне затаить дыхание. Экипаж тронулся, и Дотторе назвал адрес – недалеко от штаба, в районе, где селились высшие чины Фатуи. Панталоне удивился – он не знал, что у Доктора есть отдельное жилье, всегда считал, что тот предпочитает лабораторию.       – Я редко там бываю, – сказал Дотторе, словно прочитав его мысли. — Но иногда… иногда нужно место, где нет пробирок и отчетов. Где можно просто… лечь.       – Вы не говорили, – Панталоне смотрел на него, на его раскрасневшееся лицо, на закрытые глаза, на руки, сложенные на животе.       – Вы не спрашивали, – Дотторе открыл глаза и посмотрел на него. В полумраке экипажа его красные зрачки казались двумя тлеющими угольками, и в них было что-то, что Панталоне не мог назвать иначе, как доверие.. Он сидел, откинувшись на сиденье, меховой плащ скрывал его фигур, но даже сквозь плотную ткань Панталоне видел в полумраке, как вздымается его живот при каждом вдохе, как тяжело ему дышать, как он то и дело проводит рукой по груди, словно пытаясь освободить пространство для легких.       – Вам стоило остановиться раньше, – сказал Панталоне, и в его голосе, помимо легкого упрека, прозвучало нечто иное – почти нежность.       – Я не мог, – прошептал Дотторе, закрывая глаза. – Я… не мог остановиться. В этой фразе было столько правды, столько беспомощности перед собственным телом, которое вдруг перестало подчиняться, что Панталоне ощутил острый, почти болезненный укол жалости.       – В следующий раз, – сказал он, и слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать, – я буду следить за тем, чтобы вы не переедали.       Дотторе открыл глаза и посмотрел на него. В темноте экипажа его красные зрачки казались двумя угольками, и в них Панталоне прочитал удивление, настороженность… и что-то еще, что он не осмелился назвать даже мысленно.       – Следующий раз? – переспросил Доктор, и в его голосе мелькнула насмешка, но она была слабой, приглушенной сытостью и усталостью.       – Если вы захотите, – Панталоне пожал плечами, стараясь, чтобы его голос звучал небрежно. – Я всегда открыт для… деловых ужинов.       Дотторе хмыкнул, но ничего не ответил. Он закрыл глаза, и его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже, хотя всё еще тяжелым. Рука его лежала на животе, и Панталоне видел, как пальцы иногда сжимаются, когда экипаж наезжал на неровность дороги.       Дом Доктора оказался небольшим особняком в три этажа, с коваными воротами и садом, который сейчас был занесен снегом. Когда экипаж остановился, Панталоне вышел первым и протянул руку, помогая спуститься. Дотторе оперся на его плечо, и на секунду их тела соприкоснулись, и Панталоне почувствовал тепло, исходящее от полной фигуры Доктора, тяжесть, которая давила на его плечо, запах – еды, вина, пота и чего-то еще, глубокого, телесного, что заставило его дыхание сбиться.       – Я провожу вас, – сказал он, но Дотторе покачал головой.       – Не надо, – голос Доктора был глухим, но в нем прозвучала твердость. – Я… справлюсь.       Он отстранился, сделал шаг, и Панталоне видел, как он замер, прижимая руку к боку, как его лицо исказилось от боли. Но второй шаг дался легче, и третий – тоже.       – Спасибо, – сказал Дотторе, не оборачиваясь, – За… ужин.       – Всегда пожалуйста, – ответил Панталоне, и его голос прозвучал тише, чем он хотел.       Он стоял на улице, глядя, как фигура Доктора, тяжелая, грузная медленно движется к дверям, как он останавливается на пороге, чтобы перевести дыхание, как дверь открывается и поглощает его.       Панталоне поднял меховой воротник плаща, чувствуя, как холодный ветер обжигает лицо, и улыбнулся.       Это была лучшая инвестиция за последнее время.