Самая вкусная инвестиция Панталоне

      На следующее утро Панталоне проснулся раньше обычного. Это было несколько нехарактерно для него – человека, который подчинял свое тело строгому расписанию и никогда не позволял бессоннице или беспокойству влиять на режим, – что он несколько минут просто лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к собственному дыханию. В окна спальни пробивался серый свет раннего утра, тяжелые шторы были раздвинуты ровно настолько, чтобы впустить ровно столько естественного освещения, сколько требовалось для пробуждения. Все было как всегда. Кроме него самого.       Он прокручивал в памяти вчерашний вечер. Воспоминания всплывали сами собой, о том как снималась маска, открывая лицо, которого он раньше не видел целиком. Как двигались челюсти, пережевывая мясо. Как Дотторе слизывал крем с губ. Как его пальцы дрожали, когда он расстегивал рубашку, и как вздымался его живот, когда дышать стало трудно.       Панталоне прикрыл глаза, чувствуя, как его собственное дыхание становится глубже. Он не позволял себе этого – никогда. Он был Девятым Предвестником, человеком, который держал в руках финансовые потоки целой державы, и его тело всегда было послушным инструментом, лишенным слабостей. Но сейчас, лежа в постели, он ощущал странное, непривычное тепло где-то в груди – или ниже, он не хотел в этом разбираться.       Он заставил себя подняться. Обычный утренний ритуал: душ, укладка волос, уход за кожей, выбор костюма, завтрак, который он съел механически, не чувствуя вкуса. К тому моменту, когда он вышел из дома, часы показывали половину восьмого – на час раньше, чем он обычно появлялся в штабе.       Штаб-квартира Фатуи встретила его привычной суетой: агенты спешили по коридорам, курьеры сновали с пакетами документов, в воздухе пахло металлом, полированным деревом и холодом, который проникал даже сквозь стены. Панталоне проследовал в свой кабинет, принял у секретаря папку с утренней корреспонденцией, бегло просмотрел заголовки – ничего срочного, ничего, что требовало бы немедленного вмешательства.       И тогда он позволил себе то, чего ждал с того самого момента, как открыл глаза.       Он отложил бумаги, поправил очки и направился в крыло, где располагались лаборатории Доктора.       Путь занял не больше десяти минут, но каждый шаг отдавался в груди глухим, размеренным стуком. Панталоне не понимал, почему он идет. Вчерашний ужин был деловой встречей, которую он использовал для собственного удовольствия. Сегодня не было никаких причин для визита – отчеты были в порядке, бюджет согласован, вопросы, которые они не успели обсудить не были срочными и вполне могли подождать до следующего собрания. И все же он шел, и его пальцы слегка сжимались в карманах, когда он представлял, как откроет дверь и увидит…       Что? Доктора, который, вероятно, еще не оправился от вчерашнего? Или, наоборот, уже стоящего у стола с пробирками, погруженного в работу, делающего вид, что ничего не случилось? Панталоне хотел знать. Не из профессионального интереса – из того самого нового, странного любопытства, которое поселилось в нем уже довольно давно и ни в какую не желало уходить. Лабораторное крыло было тихим в это время. Несколько агентов в масках поприветствовали его поклонами. Дверь в основную лабораторию Доктора была приоткрыта, и Панталоне, не постучавшись – он не стучался, по крайней мере в последнее время, это было его маленькой привилегией как основного спонсора, – толкнул ее и вошел. Внутри царил полумрак. Шторы были задернуты, и только несколько приборов на столах светились тусклым зеленым и синим. Воздух был теплым, спертым, и в нем, помимо привычного запаха химикатов, чувствовалась сладковатая нота.       Дотторе сидел в кресле у дальнего стола. Не на табурете, как обычно, а в глубоком мягком кресле, которое Панталоне раньше здесь не замечал – видимо, притащенном из каких-то личных покоев. Он был без маски, без лабораторного халата, в одной рубашке с расстегнутой парой верхних пуговиц и брюках, и его вид говорил о том, что ночь прошла нелегко. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, волосы, обычно стянутые в хвост, распущены и падали на плечи беспорядочными кудрявыми прядями. В одной руке он держал чашку с дымящимся чаем, другая покоилась на животе, который, даже в расслабленном состоянии, заметно выступал под тканью рубашки.       Доктор не услышал его шагов. Он сидел с закрытыми глазами, откинув голову на спинку кресла, и его дыхание было глубоким, но неровным – иногда он замирал, словно прислушиваясь к себе, потом выдыхал с легким стоном. Чашка в его руке дрожала.       Панталоне остановился в трех шагах от кресла и кашлянул.       Эффект был мгновенным. Дотторе вздрогнул, чашка в его руке качнулась, горячий чай плеснул на пальцы, и он шикнул, ставя ее на стол. Его глаза распахнулись, красные зрачки сузились, и в них Панталоне увидел смесь раздражения, испуга и… стыда? Доктор инстинктивно дернулся, попытался выпрямиться, прикрыть живот руками, но движение вышло резким, и он замер, прижав ладонь к боку.       – Как вы… – начал он, и голос его прозвучал хрипло. – Что вы здесь делаете?       – Доброе утро, Доктор, – Панталоне не двинулся с места, давая собеседнику время прийти в себя. – Я проходил мимо и решил проведать коллегу.       – Проходили мимо? – Дотторе повторил с такой интонацией, которая ясно давала понять, что он не верит ни единому слову. Его руки, все еще дрожащие, схватились за края рубашки, пытаясь слегка натянуть ткань, чтобы скрыть живот, но ткань рубашки была довольно тонкой и скрыть что-то было попросту невозможным, и он раздраженно отбросил эту затею. – Моя лаборатория находится в отдельном крыле.       – Хорошо, – Панталоне позволил себе легкую улыбку, приближаясь и опускаясь на табурет напротив Доктора. – Я пришел нарочно. Меня беспокоило ваше самочувствие после вчерашнего. Доктор смотрел на него с подозрением, которое, впрочем, быстро уступило место усталости. Он откинулся обратно в кресло, и Панталоне заметил, как его живот слегка покачнулся. Дотторе поморщился и положил на него ладонь, как будто успокаивая.       – Мое самочувствие, – повторил он, и в его голосе прозвучала горькая насмешка. – Вас действительно это волнует? Или вы пришли посмотреть, как я мучаюсь, чтобы потом использовать это в своих отчетах как доказательство моей некомпетентности?       Панталоне сделал паузу, обдумывая ответ. Он мог бы солгать, мог бы прикрыться деловой необходимостью, мог бы сказать, что ему нужны подписанные документы или уточнения по бюджету. Но вчерашний вечер что-то изменил в нем.       – Я пришел, потому что хотел убедиться, что с вами все в порядке, – сказал он, и слова прозвучали ровно, без привычной ледяной отстраненности. – Вчера вы выглядели… неважно.       Доктор фыркнул, но в этом звуке не было прежней язвительности.       – Я выглядел как человек, который съел слона и не может пошевелиться, – сказал он, и в его голосе впервые за все утро прозвучала та откровенность, которая всегда удивляла Панталоне в моменты, когда Доктор забывал защищаться. – Вы это хотели услышать?       Панталоне спокойно кивнул.       Он оглянулся по сторонам, замечая детали, которых не было вчера: пустая тарелка из-под печенья на столике у кресла, надкушенное яблоко, начатая пачка травяного чая. Дотторе, кажется, провел утро, пытаясь облегчить состояние, но ел снова – пусть и немного.       – Вы завтракали? – спросил Панталоне.       – Это был не завтрак, – Дотторе поморщился. – Просто… чай. И печенье. Чтобы успокоить желудок. Не смотрите на меня так.       – Как?       – Как на экспонат, – Доктор поднял на него взгляд, и в красных глазах мелькнуло что-то, похожее на обиду. – Вы всегда смотрите так, словно я – любопытный образец в вашей коллекции. Вчера в ресторане, сегодня здесь.       Панталоне замер. Его разоблачили – или, по крайней мере, приблизились к разоблачению. Это было неожиданно. Дотторе, который всегда казался ему неспособным к тонким социальным играм, вдруг проявил проницательность, которой Панталоне от него не ждал.       – Возможно, – сказал он после паузы, и его голос прозвучал тише, чем обычно. – Но я не думал, что вы это замечаете.       – Я ученый, – Дотторе откинул голову на спинку кресла, закрывая глаза. – Я замечаю все. Просто не всегда придаю значение. Но когда банкир, которому нет дела ни до чего, кроме цифр, вдруг начинает следить за тем, сколько я ем и как себя чувствую, это… настораживает.       Повисла тишина. Панталоне смотрел на Доктора – на его распущенные волосы, разметавшиеся по спинке кресла, на округлое лицо, лишенное маски, на бледные, тонкие губы. Он чувствовал, что должен что-то сказать, что-то, что объяснит его присутствие здесь, не разрушая того хрупкого равновесия, которое установилось между ними.       – Может быть, – начал он медленно, подбирая слова, – мне просто стало интересно. Не как банкиру, а как человеку. Дотторе открыл глаза. В его взгляде было удивление – чистое, незащищенное, которое он редко позволял себе.       – Вы? – переспросил он. – Человек?       – Невероятно, правда? – Панталоне улыбнулся, и улыбка вышла искренней. – Я и сам не ожидал.       Он встал, подошел к столику, где стоял чайник, и, не спрашивая разрешения, налил себе чашку. Движения его были неторопливыми, почти домашними, и он чувствовал на себе взгляд Доктора – настороженный, но уже не враждебный.       – Вы не ответили на мой вопрос, – сказал Панталоне, возвращаясь на табурет и делая глоток. Чай оказался мятным, успокаивающим, с ноткой цитруса.       – На какой? – Дотторе нахмурился.       – Как вы себя чувствуете? На самом деле.       Доктор долго молчал. Его пальцы сжали край рубашки на животе, и Панталоне видел, как побелели костяшки – жест, который он уже научился распознавать как признак внутреннего напряжения. – Как после неудачного эксперимента, – наконец сказал Дотторе, и в его голосе прозвучала та странная, почти болезненная честность, которая появляется, когда усталость смывает все защитные слои. – Тяжело. Неудобно. Я спал плохо, – он запнулся, и его щеки, даже в бледности, чуть порозовели. – Но это плата за удовольствие. Вы вчера хорошо постарались, выбирая ресторан. Я не ел так плотно уже… давно..       Он провел рукой по животу, и Панталоне с интересом проследил за этим движением. Рубашка, натянутая на округлом животе, обозначала его форму – плотную, налитую, которая вчера была еще более выраженной, а сегодня, после ночи, казалась чуть более мягкой, но все еще заметной. Это все казалось таким притягательным, что Панталоне хотелось прикоснуться к мягкой плоти, провести рукой по самому опухшему месту, но он отбросил эти мысли, они казались странными даже ему самому.       – Вы много съели, – сказал Панталоне, и в его голосе не было осуждения – только констатация, поданная с той мягкостью, которую он редко кому позволял.       – Я знаю, – Дотторе дернул плечом. – Вы думаете, я не понимаю? Я не планировал. Просто… – он замолчал, и его пальцы начали нервно теребить край рубашки, и после небольшой паузы он слегка расслабился. – Еда была восхитительной. Да, переел. Да, сегодня живот напоминает о себе. Но это не катастрофа. Это просто… последствия. Я ученый, Панталоне. Я привык к последствиям.       Конечно Панталоне знал, что в последнее время Доктору как будто бы не контролирует свой аппетит. Он видел это в лаборатории, на собраниях, вчера в ресторане. Голод, который был больше, чем просто физическая потребность. Что-то, что заставляло Доктора, всегда такого контролируемого, терять власть над собой перед едой.       – Вы выглядите… спокойным, – заметил Панталоне.       – А что мне делать? Паниковать? – Дотторе фыркнул. – Я умею анализировать последствия. Вчера я съел слишком много, сегодня мне некомфортно. Это не конец света, это просто… обратная связь от организма. – Вы не боитесь, что это выйдет из-под контроля? – спросил Панталоне, и вопрос прозвучал мягче, чем он планировал.       Дотторе задумался. Его пальцы слегка барабанили по подлокотнику кресла.       – Боюсь? – повторил он. – Скорее, напрягает. Я привык контролировать себя. А тут… аппетит растет, вес тоже. И я не всегда могу остановиться, когда надо. Это… раздражает. Но не пугает.       Он помолчал, затем добавил тише:       – Просто непривычно.       Панталоне поставил чашку и наклонился вперед, сокращая расстояние между ними.       – Но все же, почему вы не говорили об этом раньше? – спросил он. – Вы могли обратиться ко мне, в конце концов. Я видел изменения в отчетах, в вашем поведении…       – И что бы вы сказали? – в голосе Дотторе снова проскользнула насмешка, но она была слабой, приглушенной. – «Доктор, ваши расходы на еду выросли втрое, это неэффективно»? Или «Доктор, вы толстеете, это мешает работе»?       – Я бы сказал, – Панталоне выдержал паузу, – что если вам нужна помощь, я могу ее предоставить. Дотторе смотрел на него, и его лицо медленно менялось. Насмешка уходила, уступая место чему-то другому – удивлению, недоверию, и еще чему-то, что Панталоне не мог определить, но что заставило его сердце биться чаще.       – Зачем? – спросил Доктор, и в этом вопросе было все. – Зачем вам это? Мы не друзья. Мы даже не коллеги в полном смысле – вы мой.. спонсор, я ваш должник. Почему вы хотите мне помогать? Панталоне мог бы сказать что-то о выгоде, о том, что здоровый сотрудник работает эффективнее, о том, что инвестиции в человеческий капитал окупаются. Но он уже устал лгать – себе, в первую очередь.       – Потому что мне нравится за вами наблюдать, – сказал он, и его голос прозвучал низко, почти шепотом. – Потому что я хочу, чтобы вы были… счастливы. Или, по крайней мере, не страдали.       Тишина, наступившая после этих слов, была такой плотной, что Панталоне слышал собственное дыхание. Дотторе смотрел на него, и его красные глаза расширились. На его лице, лишенном маски, сменялись эмоции: недоверие, удивление, страх, и наконец – что-то, что Панталоне готов был поклясться, было облегчением.       – Я не знаю, как это объяснить. Я человек цифр, контрактов, обязательств. Я не привык к… чувствам. Но последние недели я замечаю, что думаю о вас чаще, чем о море. И это меня тревожит. Но еще больше тревожит то, что вы мучаетесь в одиночестве. – Панталоне, наконец, решил прервать эту тишину.       Дотторе отвернулся. Его пальцы снова сжали край рубашки, и Панталоне видел, как дрожат его плечи. Когда он заговорил, голос его был глухим, словно слова пробивались сквозь препятствие.       – Вы странный, Панталоне, – После небольшой паузы сказал Доктор. – Для банкира.       – Я знаю.       Они снова помолчали. Тишина была не неловкой – скорее, спокойной. Дотторе снова откинулся на спинку кресла, положив обе руки на живот. Дышал он глубже, чем обычно, но без видимого дискомфорта.       – Я не планировал набирать вес, – вдруг сказал он, глядя в потолок. – Это началось несколько месяцев назад. Сначала я не замечал. Потом заметил, но думал, что пару лишних килограммов уйдут сами. Но они не ушли.       – И как вы к этому относитесь? – спросил Панталоне, не добавляя в голос лишней жалости.       – Двойственно, – Дотторе пожал плечами. – С одной стороны, это мешает. Одежда жмет, двигаться тяжелее, коллеги поглядывают. С другой… – он запнулся, – это интересно. Я изучаю себя. Записываю изменения. Это как эксперимент, в котором я одновременно и ученый, и подопытный.       – И вам не стыдно?       Вопрос прозвучал прямо, без прикрас. Дотторе повернул голову, посмотрел на Панталоне.       – Стыдно? – переспросил он. – Нет. Иногда злюсь на себя. Но стыд… стыд предполагает, что я делаю что-то неправильное. А я просто ем, когда хочу есть. Мое тело меняется. Это не преступление.       Панталоне кивнул. Ему нравился этот ответ – не показная бравада, но и не униженное самоедство. Просто спокойное принятие факта.       – Вы вчера хорошо поели, – сказал он. – Я смотрел. Вам было приятно.       – Было, – Дотторе не стал отрицать. – Очень. Я давно так не наслаждался едой. И сегодня, несмотря на тяжесть, я не жалею.       – Это правильно, – Панталоне сделал еще глоток чая. – Жалеть о том, что доставило удовольствие, бессмысленно.       – Вы пришли, потому что хотите увидеть меня потерявшим контроль? – спросил Доктор, и в его голосе не было обиды – только любопытство.       – Я пришел, потому что хотел убедиться, что вы в порядке, – сказал Панталоне. – Не чтобы насладиться вашей слабостью. А чтобы… быть рядом, если вам это нужно.       Дотторе долго молчал. Его пальцы продолжали поглаживать округлый живот.       – Я в порядке, – наконец сказал он. – Неважно спал, но это пройдет. Сейчас выпью еще чаю – и за работу.       – Сегодня вам нужно отдыхать, – заметил Панталоне.       – Нужно, – Доктор не стал спорить. – Но я все равно буду работать. Сидя, проводить эксперименты, которые не требуют движений.       Панталоне хотел было возразить, но передумал. Дотторе взрослый человек, сам разберется.       – Как хотите, – сказал он. – Но я пришлю суп. Легкий. Бульон. Чтобы вы поели что-то щадящее. Дотторе поднял бровь.       – Вы будете меня кормить?       – Я буду следить, чтобы вы не мучились, – поправил Панталоне. – Это разные вещи.       – Хорошо, – Доктор принял это без лишних слов. – Спасибо.       Слово «спасибо» прозвучало непривычно – Панталоне не часто слышал его от Дотторе. Оно было коротким, почти неловким, но искренним.       Панталоне кивнул и снова замолчал, допивая чай. Дотторе тоже молчал, но молчание было спокойным как будто они поговорили обо всем о чем хотели.       – Панталоне, – вдруг сказал Дотторе, и его голос прозвучал тихо, почти интимно.       – Да?       – Вчера… когда вы стерли шоколад с моего лица. Зачем вы это сделали?       Панталоне не ожидал этого вопроса. Он замер, подбирая слова.       – Это был… импульс, – признал он. – Я не думал.       – Вы не похожи на человека, который действует импульсивно, – Дотторе открыл глаза и посмотрел на него. В красных зрачках не было привычной колючей настороженности – только спокойное, почти умиротворенное любопытство.       – Я тоже так думал, – Панталоне усмехнулся. – Но вы, кажется, меняете мои представления о себе.       Доктор долго смотрел на него, затем медленно поднял руку. Панталоне не двинулся, когда длинные, чуть припухшие пальцы коснулись его запястья – легкое, почти невесомое прикосновение, которое длилось не больше секунды.       – У вас холодные руки, – сказал Дотторе, убирая руку.       – У меня всегда холодные руки, – Пожал плечами Панталоне, чувствуя, как в месте прикосновения разливается тепло.       – Вам нужно пить больше горячего чая, – Дотторе кивнул на чайник. – Или, может быть, кофе.       – Вы предлагаете мне остаться?       – Я предлагаю вам не уходить сразу, – Дотторе откинулся на спинку кресла, и в его позе появилась та редкая, расслабленная беззащитность, которую Панталоне видел только вчера, после того как Доктор съел все десерты. – Если у вас нет срочных дел.       Панталоне посмотрел на часы. Его ждали отчеты, встречи, десятки дел, которые он всегда ставил на первое место. Но сейчас, глядя на Доктора – уставшего, немного растерянного, но спокойного, – он понял, что ни одно из этих дел не кажется ему срочным.       – Мои дела могут подождать, – сказал он, устраиваясь на табурете удобнее. – Расскажите мне о ваших экспериментах. Я хочу понять, чем вы занимаетесь.       Дотторе удивленно поднял брови.       – Вам это правда интересно?       – Мне интересно все, что вас интересует, – Панталоне позволил себе эту маленькую, почти откровенную фразу, видя, как на лице Доктора мелькает удивление, сменяющееся… чем-то вроде смущения? – И я хочу, чтобы вы говорили о том, что любите. Это поможет вам отвлечься.       Доктор молчал несколько секунд, и Панталоне почти видел, как в его голове происходит борьба между привычным недоверием и желанием поделиться тем, что занимало его мысли. Наконец ученый взял со стола свою чашку, сделал глоток остывшего чая и начал говорить.       Он говорил о сегментах, о природе элементальной энергии, о трудностях клонирования и переноса сознания, о своих неудачах и маленьких победах. Его голос постепенно становился живее, в нем появлялись те нотки увлеченности, которые Панталоне слышал раньше только на заседаниях, когда Доктор защищал свои проекты перед бюджетной комиссией. Но сейчас не было ни защиты, ни борьбы за деньги. Было просто… желание рассказать.       Панталоне слушал, не перебивая. Он не понимал и половины терминов, но это было неважно. Важно было то, как Дотторе оживал, как его глаза, лишенные маски, начинали блестеть, как он жестикулировал, забывая о неловкости, и как его рука, лежавшая на животе, иногда поднималась, чтобы подчеркнуть мысль, и опускалась обратно, поглаживая округлость, словно успокаивая.       Через час, когда голос Доктора начал хрипнуть, Панталоне поднялся, чтобы налить свежего чая. Дотторе замолчал, провожая его взглядом.       – Вы действительно слушали, – сказал он, когда Панталоне вернулся с двумя полными чашками.       – Я сказал, что мне интересно, – Панталоне протянул ему чашку. Их пальцы соприкоснулись, и Дотторе не убрал руку сразу, задержавшись на секунду дольше, чем требовалось.       – Странно, – Дотторе сделал глоток, не сводя с него глаз. – Раньше никто не слушал.       – Возможно, вы просто не позволяли никому приблизиться, – мягко сказал Панталоне.       Доктор задумался.       – Возможно, – признал он. – Но вы… вы другой.       – Чем?       – Вы не боитесь, – Дотторе поставил чашку и посмотрел на него в упор. – Все боятся меня. Говорят, что я безумный. А вы нет. Вы смотрите на меня так, словно я… человек.       – Вы человек, – Панталоне пожал плечами.       – Я не человек, – возразил Дотторе, и в его голосе прозвучало что-то похожее на старую, заученную мантру. – Я ученый. Я сегментировал себя, я ставил опыты на себе, я…       – Вы человек, который ест слишком много сладкого и потом мучается от боли в животе, – перебил его Панталоне, и в его голосе прозвучала твердая, непоколебимая уверенность. – Вы человек, который не спал всю ночь, потому что ему было неудобно лежать. Вы человек, который болтает о том что ему интересно, не замечая хода времени. Все это – человеческое.       Дотторе замолчал. Его лицо, лишенное маски, было открытым, незащищенным, и Панталоне видел, как в его глазах что-то меняется, перестраивается, освобождая место для чего-то нового.       – Вы опасны, – наконец сказал Доктор, и в его голосе прозвучало не предупреждение, а скорее… признание.       – Я всего лишь банкир, – улыбнулся Панталоне.       Они снова замолчали, и эта тишина была уже не просто спокойной – она была близкой, почти интимной. Панталоне смотрел, как Дотторе пьет чай маленькими глотками, как его пальцы сжимают теплую чашку, как расслабляются плечи.       – Мне нужно идти, – наконец сказал Панталоне, взглянув на часы. – У меня встреча через час.       Дотторе кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сожаление.       – Вы придете завтра? – спросил он, и в его голосе не было прежней насмешки – только вопрос, беззащитный, почти детский.       Панталоне встал и посмотрел на Доктора сверху вниз.       – Если вы позволите, – сказал он.       – Я… – Дотторе запнулся, и его щеки, чуть порозовевшие после чая, стали еще румянее. – Я не против.       Панталоне кивнул, направляясь к выходу. У двери он остановился и обернулся.       – Отдыхайте сегодня, – сказал он, и его голос был мягче, чем он позволял себе когда-либо. – Я пришлю суп. И завтра приду проверить, съели ли вы его.       – Вы будете проверять? – в голосе Доктора вернулась слабая тень прежней язвительности, но она была более теплой.       – Обязательно, – Панталоне улыбнулся. – Я же ваш спонсор. Я должен следить за своими инвестициями.       Он вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с мягким скрипом. В пустом коридоре он позволил себе выдохнуть, на губах застыла улыбка – глупая, непривычная, которая не желала исчезать.       Он не знал, что это было – начало дружбы, странного партнерства или чего-то большего. Но он знал, что сегодняшнее утро было лучшим за долгое время. И что завтра он снова придет в эту лабораторию, сядет на табурет напротив Доктора и будет слушать его рассказы о науке, наблюдая, как тот пьет чай, как улыбается краем губ, как его рука лежит на округлившемся животе, и как между ними, медленно, но неуклонно, исчезает расстояние, которое раньше казалось непреодолимым. Панталоне направился к своему кабинету, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое тепло.