Глубже, чем море

      После аттракционов они гуляли по парку, ели сладкую вату, которая таяла на языке, и мороженое, которое капало на пальцы. Ши Хао попробовал всё, что видел, и каждое новое угощение вызывало у него такой восторг, что люди оборачивались и улыбались.       — Смотри, — сказал Чуань, показывая на колесо обозрения. — Поедем?       — А оно высокое? — спросил Ши Хао, сжимая в руке обёртку от мороженого.       — Самое высокое в парке, — Чуань взял его за руку. — Поехали.       Они сели в кабинку, и колесо медленно начало поднимать их вверх. Ши Хао прижался к стеклу, глядя, как парк становится всё меньше, а горизонт — всё шире. Море открылось перед ним во всей красе — синее, бескрайнее, с белыми барашками волн, которые набегали на берег.       — Я вижу его, — прошептал он. — Море.       — Скучаешь? — спросил Чуань, садясь рядом.       — Иногда, — признался Ши Хао. — Но здесь… здесь тоже хорошо.       Они поднялись на самую верхнюю точку, и кабинка остановилась. Внизу шумел парк, играла музыка, смеялись люди, а здесь, наверху, было тихо. Только ветер шевелил волосы и далёкие крики чаек доносились с берега.       — Хао, — сказал Чуань.       Ши Хао повернулся к нему и замер.       Чуань сидел близко — слишком близко. Его карие глаза смотрели прямо на него, и в них было что-то, от чего сердце Ши Хао начинало биться быстрее. Ветер трепал его волосы, и одна прядь упала на лоб, делая его таким… человеческим. Таким желанным.       — Я хочу тебе кое-что сказать, — Чуань говорил тихо, и его голос был низким, почти шёпотом.       — Что? — Ши Хао чувствовал, как его дыхание учащается.       — Ты сегодня… — Чуань протянул руку и коснулся его щеки, проводя пальцами по скуле. — Ты смеялся. По-настоящему. Я никогда не слышал твоего смеха раньше.       — Я не знал, что умею смеяться, — признался Ши Хао.       — Умеешь, — Чуань улыбнулся, но в его улыбке было что-то, от чего у Ши Хао пересохло в горле. — Ты умеешь много чего. И я хочу узнать всё.       Его пальцы скользнули по щеке Хао, по губам, и Ши Хао вздрогнул. Это прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обжигало, как огонь.       — Чуань… — начал он.       — Я хочу поцеловать тебя, — перебил Чуань, и его голос стал ниже, хриплее. — Не так, как вчера. Не нежно. Я хочу… — он замолчал, и его глаза потемнели. — Я хочу почувствовать тебя. Полностью.       Сердце Ши Хао пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Он смотрел в глаза Чуаня, и в них была та же волна, которую он чувствовал внутри себя — тёмная, горячая, неудержимая.       — Тогда сделай это, — прошептал он.       Чуань притянул его к себе, и их губы встретились.       Это было не так, как вчера. Не робко, не нежно. В этом поцелуе была страсть, которая копилась днями, неделями, — может быть, годами. Чуань целовал его жадно, глубоко, и Ши Хао отвечал, раскрываясь навстречу, впуская его, чувствуя, как язык Чуаня скользит по его губам, по зубам, по нёбу.       Он застонал — тихо, прерывисто, и этот стон разбудил в Чуане что-то дикое.       Чуань прижал его к стеклу кабинки, и его тело накрыло тело Ши Хао, прижимая, не давая пошевелиться. Его руки скользнули под футболку, касаясь горячей кожи, и Ши Хао выгнулся, чувствуя, как пальцы Чуаня очерчивают его рёбра, его живот, поднимаются выше.       — Чуань… — выдохнул он, и его голос сорвался.       — Я хочу тебя, — Чуань прошептал это в его губы, и его дыхание было горячим, прерывистым. — Я хочу тебя так, что больше не могу ждать. Ты чувствуешь?       Он взял руку Ши Хао и прижал к своей груди, и тот почувствовал, как бешено колотится его сердце. Потом скользнул рукой ниже, и Ши Хао ахнул, чувствуя, как твёрдое, горячее прижимается к его бедру.       — Я хочу услышать твой голос, — Чуань целовал его шею, оставляя дорожку из поцелуев, и каждый из них обжигал, как клеймо. — Хочу, чтобы ты стонал от удовольствия. Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Хочу…       — Чуань, — Ши Хао вцепился в его плечи, и его тело дрожало, но не от холода. — Здесь… мы здесь… нас могут увидеть…       — Нас не видно, — Чуань поднял голову, и его глаза были тёмными, почти чёрными. — Мы на самой верхней точке. Никто не видит. Только я. И ты.       Он снова поцеловал его, и этот поцелуй был глубже, жарче. Его язык входил в рот Ши Хао, исследуя, дразня, и Ши Хао отвечал, не думая, не сдерживаясь. Его руки скользнули под футболку Чуаня, касаясь его спины, и он чувствовал, как под его пальцами напрягаются мышцы.       Чуань застонал — низко, гортанно, и этот звук ударил Ши Хао в голову, как самая крепкая волна. Он хотел слышать этот стон снова. Хотел, чтобы Чуань стонал от его прикосновений.       Он провёл ногтями по его спине, и Чуань выгнулся, прижимаясь к нему всем телом.       — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Чуань, и его голос был хриплым, сорванным. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Я больше не могу ждать.       Он прижался к нему, и Ши Хао почувствовал, как его тело отвечает — нестерпимо, болезненно. Он хотел этого так же сильно. Хотел чувствовать Чуаня внутри себя, хотел, чтобы тот взял его, здесь и сейчас, на самой высокой точке этого мира, где только небо, море и они двое.       — Чуань, — прошептал он, и его голос был полон желания. — Пожалуйста…       Чуань замер, глядя на него сверху вниз. Его грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, и он был самым прекрасным, что Ши Хао когда-либо видел.       — Скажи, что хочешь, — потребовал Чуань, и в его голосе была сталь, смешанная с нежностью. — Скажи это. Я должен услышать.       — Я хочу тебя, — Ши Хао смотрел ему прямо в глаза, и его голос не дрогнул. — Я хочу тебя, Чуань. Хочу, чтобы ты был моим. Хочу…       Чуань поцеловал его, не давая договорить, и этот поцелуй был обещанием. Обещанием того, что будет, когда они вернутся домой. Обещанием ночи, полной страсти, когда слова станут не нужны, а будут только тела, сплетённые в едином порыве.       Колесо обозрения дрогнуло, начиная движение вниз, и они оторвались друг от друга, тяжело дыша.       Чуань смотрел на Ши Хао — на его растрёпанные волосы, на припухшие губы, на глаза, которые потемнели от желания.       — Сегодня, — сказал он, и в его голосе была уверенность, не терпящая возражений. — Сегодня ночью.       Ши Хао кивнул, не в силах говорить. Его тело всё ещё горело от прикосновений Чуаня, и он знал, что больше не будет просить ждать. Сегодня он скажет «да». Сегодня он позволит этой волне накрыть их с головой.       Они вышли из кабинки, и Чуань взял его за руку, сжимая пальцы. Они шли по парку, и между ними было напряжение, которое росло с каждым шагом, с каждым взглядом, с каждым случайным прикосновением.       — Домой? — спросил Ши Хао, и в его голосе было всё.       — Домой, — ответил Чуань.       Они не смотрели по сторонам, не замечали ярких огней парка, не слышали весёлой музыки. Они шли, держась за руки, и чувствовали, как время ускоряется, приближая их к тому, чего они оба ждали.       А где-то в глубине океана Ши Цуньмэнь поднимался к поверхности, и его сердце было тяжёлым, как камень, упавший на дно Бездны. Он шёл к сыну, чтобы вернуть его или потерять навсегда.       Двадцать дней. Время истекало.