Соль на губах

В академии «Кантус» тишина репетиционных залов по ночам была обманчивой. Казалось, что стены из стекла и бетона впитывают звуки — топот кроссовок, хриплое дыхание, скрип паркета, — а потом отдавали их обратно с усилием, превращая в эхо, похожее на шепот. Хван Хёнджин любил это время. Когда зеркала не отражали никого, кроме него, а паркет принадлежал только его телу. Сегодня он танцевал один. Босиком. Без музыки. Движения рождались изнутри, из той темной и тягучей злости, которая копилась в нем последние две недели. Бросок корпуса, резкий выпад, замирание на полупальцах — он вкладывал в каждый жест силу, которой некуда было деться. Пот стекал по вискам, соленый, едкий, заливал глаза. Хёнджин не останавливался. Он знал, почему злится. И это бесило его еще больше. Ли Феликс. Черт бы побрал этого австралийского выскочку с его веснушками и голосом, который резал воздух, как нож сквозь масло. С первого дня, с той дурацкой чашки кофе, которая опрокинулась на его лимитированные кроссовки, Феликс вел себя так, будто имел право стоять с ним на равных. Хёнджин резко остановился, тяжело дыша. В зеркальной стене напротив он видел свое отражение: мокрые волосы, прилипшие к вискам, обнаженный торс, исчерченный тенями от ребер, глаза, которые сейчас казались почти черными. Он не проигрывал. Никогда. Не в танцах, не в драках, не в этой дурацкой игре в господство, которую Феликс, кажется, даже не осознавал. Или осознавал. И намеренно провоцировал. — Ты думаешь, что твоя внешность купит тебе первое место на конкурсе, Хван? Ты глупее, чем я думал. Хёнджин сжал челюсть. Воспоминание о том, как Феликс сказал это — спокойно, с легким австралийским акцентом, растягивая гласные, — ударило под дых сильнее любого оскорбления. В его голосе не было страха. Вообще ни капли. А хуже всего были глаза. Темные, глубокие, с каким-то звериным прищуром, который говорил: «Я тебя вижу насквозь, и ты мне не страшен». Хёнджин не привык, чтобы его видели насквозь. — Пошел ты, — прошептал он пустому залу, и его голос прозвучал глухо, почти испуганно. Он ненавидел это чувство. Потерю контроля. Когда внутри закипало что-то, чего он не мог ни подавить, ни выпустить иначе, кроме как через танец. Или через боль. Желательно чужую. Он уже собирался натянуть футболку и уйти, когда дверь в зал открылась. Хёнджин замер. В проеме стоял Феликс. Без толстовки, в одной майке, открывающей плечи с россыпью веснушек, которые под светом люминесцентных ламп казались осколками янтаря. Волосы влажные, будто он только что из душа. В руках — бутылка воды. Он тоже замер, увидев Хёнджина, и на его лице мелькнуло что-то, что можно было принять за удивление, если бы не тот факт, что Феликс никогда ничему не удивлялся. — Ты, — выдохнул Хёнджин, и это слово прозвучало как приговор. — Я, — спокойно ответил Феликс, входя в зал и закрывая за собой дверь. Щелчок замка прозвучал неестественно громко. — Не знал, что у тебя есть привычка танцевать в темноте. Смотрится... пафосно. — А у тебя — шастать по ночам в чужие залы. — Зал общий. — Феликс прошел к станку, поставил бутылку, даже не глядя в сторону Хёнджина. — Или ты забыл, что нас поставили в пару? По расписанию, между прочим, моя очередь репетировать. Хёнджин усмехнулся, медленно подходя ближе. Кроссовки оставляли на паркете тихие шаги. Феликс не оборачивался, но его плечи чуть напряглись. Он чувствовал приближение. Знал. — Твоя очередь? — переспросил Хёнджин, останавливаясь в шаге от него. Достаточно близко, чтобы видеть, как влажные волосы на затылке Феликса завиваются в мелкие кольца. — А ты вообще собираешься танцевать? Или так и будешь мешать мне своими кривыми подсечками? Феликс резко развернулся. Теперь они стояли лицом к лицу. Вблизи веснушки казались еще более наглыми — они рассыпались по переносице, скулам, спускались к шее, теряясь за воротом майки. Хёнджин заметил, что у Феликса слегка припухшая нижняя губа, будто он ее закусывал. Может, на тренировке. Может, сейчас. — Мои подсечки, — Феликс говорил тихо, почти ласково, но в этом спокойствии сквозила сталь, — ничем не хуже твоих. Просто ты привык, что все перед тобой расступаются. А я не расступлюсь. — Ты самоуверенный мелкий... — Кенгуру? — Феликс приподнял бровь. — Давай, не стесняйся. Я уже наслушался от тебя всего. Называй как хочешь, Хван. Это не сделает тебя лучшим танцором. Хёнджин чувствовал, как кровь приливает к лицу. Не от стыда — от ярости. От той самой потери контроля, которую он так ненавидел. Его рука дернулась сама собой — он схватил Феликса за ворот майки, сжимая ткань в кулаке, и притянул к себе. — А если я сделаю тебе больно? — прошипел он. — Тоже не испугаешься? Феликс не отшатнулся. Даже не моргнул. Его глаза — темные, почти черные в полумраке зала — смотрели прямо в лицо Хёнджину с холодным любопытством. Как будто он наблюдал за реакцией, а не боялся ее. — Попробуй, — сказал он одними губами. В груди Хёнджина что-то щелкнуло. Он толкнул Феликса назад, к станку, и тот врезался в металлическую трубу спиной, коротко выдохнув от удара. Хёнджин навис сверху, зажимая его между своим телом и станком, все еще сжимая ворот майки так, что ткань натянулась, оголяя ключицы. — Думаешь, ты особенный? — хрипло спросил Хёнджин. — Думаешь, твоя австралийская храбрость что-то значит в этом зале? Феликс запрокинул голову, открывая шею — длинную, бледную, с темной родинкой у самого кадыка. И улыбнулся. Медленно, почти лениво. — А ты думаешь, что запугаешь меня своим весом? — Запугать? — Хёнджин резко дернул его за майку, разрывая ткань у плеча. — Я тебя сломаю. — Попробуй, — повторил Феликс, и в его голосе прорезалась хрипотца. Хёнджин не знал, что он собирается сделать. Ударить? Задушить? Поцеловать? Последняя мысль ударила током, но было уже поздно. Его лицо было в миллиметре от лица Феликса. Он чувствовал его дыхание — горячее, с легкой мятной ноткой. Видел, как расширяются зрачки. Как подрагивают ресницы. Феликс не боялся. Но он чувствовал. Так же, как и сам Хёнджин. — Ты дрожишь, — прошептал Хёнджин, и это было неправдой — дрожал он сам. — Это от холода, — ответил Феликс, и его голос сел. Хёнджин отпустил ворот, но не отступил. Вместо этого он медленно, словно давая Феликсу время отвести взгляд, наклонился к его шее. Провел носом по изгибу, от уха до ключицы, вдоль линии, где веснушки сгущались в созвездия. Вдохнул. Пот. Адреналин. И что-то сладкое, едва уловимое — может, гель для душа, может, сам Феликс. — Ты пахнешь страхом, — выдохнул Хёнджин, и его губы почти касались кожи. — Это не страх, придурок. Феликс дернулся, пытаясь высвободиться, но Хёнджин прижал его бедром к станку, не давая двинуться. Одна рука легла на талию, пальцы впились в бок через тонкую ткань майки, ощущая тепло и упругость мышц. — А что же? — спросил Хёнджин, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом. Феликс смотрел на него в упор. Его губы были приоткрыты, дыхание сбилось. Веснушки на скулах почти исчезли под румянцем, который поднимался от шеи к лицу. Он выглядел... Хёнджин не мог подобрать слова. Злым? Возбужденным? И тем, и другим одновременно. — Отпусти, — сказал Феликс, но в его голосе не было приказа. Скорее просьба, которую он сам не хотел произносить. — Нет, — ответил Хёнджин. И провел языком по шее Феликса. Медленно. От основания, у ключицы, вверх, до мочки уха. Кожа была соленой от пота, горячей, под языком бился пульс — быстрый, как у зверька, попавшего в капкан. Феликс дернулся, вцепившись ногтями в предплечье Хёнджина, и выдохнул что-то неразборчивое — то ли ругательство, то ли стон. Хёнджин чувствовал это всем телом. Как напряглись мышцы под его рукой. Как сбилось дыхание. Как податливо прогнулась спина, когда он сильнее прижал Феликса к станку. Он отстранился так же резко, как и набросился. Шаг назад. Два. Три. Феликс остался стоять, прижимаясь лопатками к станку, глядя на Хёнджина расширенными глазами. На его шее остался влажный след — там, где прошелся язык. Майка была порвана у плеча, открывая веснушчатую кожу. Он выглядел растерянным. Злым. И, черт возьми, прекрасным. Хёнджин смотрел на него и понимал, что только что перешел какую-то черту. Ту, за которой нет возврата. — Это была ошибка, — сказал он, и его голос прозвучал чужим. — Ошибка? — Феликс усмехнулся, но в его смехе не было веселья. Он провел рукой по шее, стирая влагу, и его пальцы дрожали. — Ты только что лизнул меня, как гребаное животное, и называешь это ошибкой? — Не придавай этому значения, — Хёнджин отступил еще на шаг, нащупывая на полу свою футболку. Ему нужно было уйти. Сейчас. Пока он не сделал что-то еще более идиотское. — Забудь. — Забыть? — Феликс оттолкнулся от станка и сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Его глаза горели. — Ты врываешься в мое личное пространство, рвешь мою одежду, вылизываешь мне шею, а потом говоришь «забудь»? Да пошел ты, Хван. — Я сказал, забудь. — А я сказал — иди нахуй. Феликс толкнул его в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы Хёнджин споткнулся о собственную футболку и сделал еще шаг назад. Он не ожидал. Не ожидал, что Феликс вообще посмеет к нему прикоснуться после того, что произошло. — Ты что, охренел? — рыкнул Хёнджин, хватая его за запястье. — Я? — Феликс усмехнулся, и в его улыбке было что-то дикое. — Это ты охренел. Думал, что можешь делать что хочешь, а я буду стоять и терпеть? Я не твоя игрушка, Хёнджин. Он вырвал руку, оставляя на пальцах Хёнджина красные полосы от ногтей. — Я не... — Заткнись. Феликс развернулся, поднял с пола свою бутылку воды и направился к двери. На пороге он остановился, не оборачиваясь. — Если думаешь, что эта херня останется между нами, ты ошибаешься. Завтра на репетиции я буду делать вид, что ничего не было. Но не потому, что я испугался. А потому что я не позволю тебе выбить меня из колеи. Ты для меня никто, Хван. Просто партнер. И запомни это. Дверь хлопнула. Хёнджин остался стоять посреди пустого зала, сжимая в кулаке свою футболку. На губах до сих пор чувствовался привкус соли — той самой, что была на шее Феликса. Он провел языком по губам, слизывая остатки вкуса, и почувствовал, как внутри разгорается что-то темное и жадное. — Ты для меня никто, — повторил он слова Феликса вслух, и они прозвучали как насмешка. Потому что это было ложью. Хёнджин вдруг понял с ледяной ясностью: он только что пробовал Феликса на вкус. И теперь хотел большего. Гораздо большего. Он медленно оделся, вышел из зала и не оглядывался. Но всю дорогу до общежития чувствовал на губах соль.