Соль на губах

***

Квартира Хёнджина была маленькой, но Феликс умудрялся занимать в ней больше места, чем позволяли квадратные метры. Его вещи были везде — толстовка на спинке стула, носки на батарее, пустая кружка на столе, забытая после утреннего кофе. Хёнджин ворчал, но ничего не перекладывал. Ему нравилось, что в его пространстве появился чужой беспорядок. Он делал дом домом. Сегодня суббота, и Хёнджин проснулся от того, что с кухни доносился шум. Феликс что-то готовил, судя по запаху — омлет. И, судя по грохоту, не очень успешно. Хёнджин выбрался из постели, натянул первые попавшиеся штаны и побрел на кухню. Феликс стоял у плиты в его футболке, которая сползала с плеча, и сосредоточенно помешивал что-то на сковороде. Его волосы были растрепаны, на шее алел засос, который Хёнджин оставил прошлой ночью, и он выглядел так уютно, что у Хёнджина перехватило дыхание. — Ты чего встал? — спросил Феликс, не оборачиваясь. — Я хотел сделать сюрприз. — Ты устроил погром, — Хёнджин подошел сзади, обнимая за талию. — Соседи, наверное, думают, что мы стену ломаем. — Я просто готовлю, — возмутился Феликс, но откинул голову ему на плечо. — Дай минуту, сейчас будет готово. — Не хочу ждать. — Тогда иди умойся. — Не хочу. Феликс фыркнул, но ничего не сказал. Хёнджин уткнулся носом ему в шею, вдыхая знакомый запах — мятный гель для душа, кофе, что-то сладкое, что было только у Феликса. — Ты меня задушишь, — пожаловался Феликс, когда Хёнджин сжал его сильнее. — Не задушу. — Опять будешь оставлять синяки? — Обязательно. Феликс выключил плиту, развернулся в его руках и посмотрел с вызовом. Но в глазах его плясали смешинки. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю, — ответил Хёнджин. — Но я все равно тебя люблю. — Я тоже тебя люблю. Феликс притянул его за шею, целуя. Быстро, легко, как делал каждое утро, будто проверял, что Хёнджин все еще здесь. Всегда здесь. — Завтракаем, — сказал Феликс, отстраняясь. — А потом ты моешь посуду. — Почему я? — Потому что я готовил. — Ты разбил три яйца мимо сковороды. — Это дизайнерское решение. Хёнджин усмехнулся, отпуская его, и они сели за маленький стол, который едва вмещал двоих. Феликс пододвинул ему тарелку, и Хёнджин сделал вид, что не заметил, как подгорели края омлета. — Ты сегодня на съемку? — спросил он, жуя. — Да. К четырем. — Феликс отпил кофе Хёнджина, поморщился — он всегда забывал, что Хван пьет без сахара. — Потом сразу домой. Может, закажем пиццу? — Может. — И посмотрим тот фильм, который ты обещал посмотреть со мной уже две недели. — Он ужасный. — Он романтический. — Поэтому и ужасный. Феликс пихнул его ногой под столом, но улыбался. Хёнджин поймал его ступню своей, прижимая, и Феликс не стал вырываться. — Хёнджин, — сказал он, глядя в свою тарелку. — Что? — Ты рад? Что я переехал? Вопрос прозвучал неожиданно. Хёнджин посмотрел на него — на веснушки, которые летом становились ярче, на шрам на брови, который появился после неудачного падения на репетиции, на губы, которые он целовал сотни раз, но каждый раз будто впервые. — Это лучший год в моей жизни, — сказал он. Феликс поднял глаза. В них было удивление, смешанное с чем-то более глубоким. — Правда? — Правда. — Хёнджин сжал его ступню сильнее. — Даже когда ты разбиваешь мои тарелки. — Это была одна тарелка! — Три. Я считал. Феликс рассмеялся — звонко, заливисто, и Хёнджин не удержался, потянулся через стол и поцеловал его. Прямо в губы, не обращая внимания на кофе, который пролился на скатерть. — Ты испортил завтрак, — сказал Феликс, когда они отстранились. — Он и так был испорчен, — ответил Хёнджин, показывая на подгоревший омлет. — Ты мудак. — Твой мудак. Феликс покачал головой, но его улыбка была такой яркой, что Хёнджин почувствовал, как сердце сжалось от любви. Они доели завтрак, перепачкавшись в кофе и яичнице. Феликс попытался отправить Хёнджина мыть посуду, но тот вместо этого потащил его обратно в спальню. — У меня съемка! — возмущался Феликс, но сопротивлялся слабо. — Успеешь, — сказал Хёнджин, толкая его на кровать. — Ты невыносим. — Я знаю. Феликс смотрел на него снизу вверх — растрепанный, в его футболке, с припухшими от поцелуев губами. И Хёнджин думал о том, как они начинали. С ненависти. С боли. С желания сломать друг друга. А теперь они лежали в его постели, переплетенные, и ни один из них не хотел быть нигде, кроме как здесь. — Ты помнишь? — спросил Хёнджин, проводя пальцами по веснушкам на щеке Феликса. — Что? — Как все начиналось. Феликс усмехнулся, но в его усмешке не было горечи. — Ты хотел меня сломать, — сказал он. — А ты хотел доказать, что я не всесильный. — Ты и не всесильный. — Я знаю, — Хёнджин наклонился, целуя его в кончик носа. — Но у меня есть ты. И этого достаточно. Феликс обнял его, прижимая к себе, и Хёнджин почувствовал, как его сердце бьется в унисон с сердцем Феликса. Они не умели любить правильно. Их путь был вымощен ненавистью, болью, царапинами и синяками. Но теперь, когда они лежали в объятиях друг друга, слушая, как за окном шумит город, Хёнджин знал: они научились. Доверять. Принимать. Любить. И это было самое главное

«Им потребовалась ненависть, чтобы научиться доверять. И боль, чтобы понять: нежность - это тоже сила».

Конец.